Проклятие старой усадьбы

Одна в лесу она не была ни разу и довольно быстро сообразила, что заблудилась. Три часа она кружила по лесу и истерически кричала. Так сильно, что вскоре сорвала голос.

В тяжёлых родах Авдотья задержалась до самого «допоздна». А вспомнив про Настасью, бросилась искать её. Нигде, ни в деревне, ни в самой усадьбе, девчонки не было. Стала расспрашивать и узнала, что пошла помещичья дочка одна-одинёшенька в лес по ягоды!

После неуверенных попыток Авдотьи самой найти девочку в лесу, она сообщила о пропаже Заморову, а тот в панике поднял на ноги всё село. До сумерек оставался час, и все как один, кроме лежачих, больных и беременных, отправились в лес на поиски Настасьи. Помещик Заморов как будто был не в себе. Голосил, но услышать друг друга ему с дочерью не суждено было. В ночь зажгли факелы. Никто не смел расходиться, пока не найдётся любимая и единственная дочка помещика. А он уже ругался, брызгая слюной, грозил плетьми всем нерадивым нянькам и обещал вольную тому, кто первым найдёт его «сокровище».

Ночь до самого рассвета, а потом до вечера безрезультатно искали Настасью в густом лесу, тянувшемся вплоть до самых болот и дальше. Девчонки и след простыл. Убитый горем Заморов обещал уже не только вольную Уставшим до смерти крестьянам он обещал землю — половину всех своих земель. Только бы дочка нашлась живой да здоровой!

Помещик сидел на поляне, залитой уходящим в закат солнцем, и выл, словно дикий зверь, то и дело хватаясь за сердце. Мало кто ещё продолжал поиски, люди устали, изнывали от голода и валились с ног от усталости. Пошли вторые сутки.

— Всё отдам! Всё! И Настасью отдам в жены. Только ищите. Ищите её — не сдавался он.

Слабо верилось, что барин слово сдержит. Да и найти Настасью надежда таяла с каждой минутой. Только самые сильные мужики, жаждущие получить вольную и обещанную барином землю, упрямо бродили в смешанном лесу меж редких сосен, гнилых поваленных стволов старого березняка и идущего ему на смену молодого осинового подлеска.

Когда все готовы были повернуть вспять, глядя на огненное колесо, скатившееся за горизонт, издалека донёсся молодой голос — уставший, но весёлый: — Нашёл! Здесь! Жива-а-а-а!

Чуть ли не на карачках бросился помещик на голос. Настасья, обессиленная, но живая и целёхонькая, сидела у ствола старой берёзы, прижав колени к груди. Она сильно дрожала, волосы растрепались, из глаз катились слёзы, но всё равно зло и отчаянно размахивала Настасья хлёстким прутом по сторонам, не давая к себе приблизиться, капризно искривляя губы в обиде.

Нашёл её батрачок наш. Тот, что стал причиной раздора. Он отклонил в сторону прут, поднял девушку на руки и понёс к отцу под градом ударов юной особы. Она словно ума лишилась от этого происшествия: говорила невесть что и била всех, даже папашу. Насколько сил хватало!

Заморов слово сдержал, но обещанные «полцарства» ждать пришлось долго. Для этого нужно было оформить соответствующие бумаги. Помещик выдал Захару расписку с обязательством выполнить обещание и успокоился.

Как только Настасья пришла в себя, Заморов поехал в город к адвокатам, бумаги выправлять, да так и не вернулся. Хватил его в городе удар. Сестра его двоюродная, тётка Настасьина, Софья Гавриловна, ещё постаралась, накрутила мужика. Бабы, одним словом. Дьявольское племя! И так сказались на его здоровье последние события, а тут с добром расставаться — стресс и того похлеще.

После похорон Захар направился к Анастасии Заморовой за обещанной папашей платой. Два часа у ворот проторчал, но его даже во двор не впустили. С того самого дня, как вернулась из лесу растрёпанная и полуживая, невзлюбила Захара помещичья дочка так, что видеть и слышать о нём не хотела. Из дома носу не выказывала. Получил Захарка из рук управляющего бумагу, из которой стало ясно: отрядил старый помещик Захару землю на заимке далеко в лесу и, что странно, пожаловал ему помещичий дом.

Только потом Захар понял, в чём подвох был — Настасья запретила ему даже ногой ступать на свою землю. Под страхом суда.

Не раз и не два пытался Захар продать дом, но никто не хотел брать его, стоящий на чужой земле. Не было в этом никакого смысла. Так и не смог он ничего сделать. Распирало мужика от злости так, что он забыл про выгоду на Алёне жениться. Жил на заимке и, периодически, напившись, заявлялся в деревню пожаловаться деревенским на несправедливость Однажды, спустя пять или даже более лет, после хорошей порции самогона, Захарка тайно проник в помещичий дом, поднял всех на ноги и стал буянить, размахивая бутылью с огненной водой. Случайно опрокинул горемыка керосиновую лампу, и дом вспыхнул.

В пожаре погиб один только зачинщик. Спасаясь от огня и сумасшедшего пьянчуги, прислуга заперла его на горящей половине дома. Барыня тогда и вовсе отсутствовала, переехала в Троицкое, принадлежащее тётке её, Софье Гавриловне. На тот момент крепостное право отменили, и Настасья, продав имение за ненадобностью, окончательно там и поселилась, к ужасу бывших поместных крестьян. Очень уж напоминала она им Салтычиху. Свежи были преданья

Тогда-то и началась вся эта кутерьма: в Заморовской усадьбе надолго никто не задерживался, и вновь отстроенный, выправленный дом приносил своим хозяевам одни лишь несчастья. О нём пошла дурная слава.

— Многие сгинули в развалинах Захарова дома. Особенно в стародавние времена. Со слов деда и его деда. Не давала никому покоя эта земля. Да толк с неё получить никто так и не смог, — заканчивал свой рассказ Трофимыч.

Солнце село. И если б не туман да светлые ночи, остался бы Александр в полной темноте. Трофимыча давно уже след простыл. Разогнал коров по дворам, видно, и домой пошёл чаёвничать. Перематывать вновь и вновь в старой кудлатой голове клубочек истории вековой давности.

— Обманула барыня. Близок локоть, да не укусишь Кому нужен дом на чужой земле Кому нужен?.. — крутилось в голове у Александра. — Кому нужен дом? Да мне ж он нужен! Я хочу дом этот купить! — крикнул Александр, словно молнией поражённый. Вот оно, решение: купить дом у Захарки, и дело с концом! — А кто продаст-то? У кого Кто мне дом этот злосчастный продаст?.. Остались ли в деревне у Захара родственники? Наверняка остались. Кто-то же эту историю до сих пор помнит, коли передают её из уст в уста, из поколения в поколение. Да ещё и в таких подробностях! Трофимыч упоминал деда Трофимыч Не Трофимыч ли это?!

Александр встал, разминая на ходу затёкшие ноги, и побежал в деревню. Где искать Трофимыча, он даже не представлял. Но коль ни так много домов осталось в деревне — обойдёт он их всё!

И тут шарахнулся: призрак Настасьи появился словно из ниоткуда. Встала прямо перед ним, молодая, красивая, как в юности, и смеётся, заставляя сердце колотиться в груди. А потом развернулась и пошла по дороге, махая прутом да оглядываясь на Александра.

— Дорогу показывает? Не обманет ли

Барыня несколько раз то пропадала, то снова появлялась, указывая, куда свернуть. Столбом путеводным стоя на деревенских перекрёстках. Прямо сердце замирало. Трудно привыкнуть к таким попутчикам.

Пару раз думал Александр, что пропадает. Из тумана, из чёрных лохматых кустов бросались на него грузные тени. Злые собаки к удаче больше лаяли, чем кусали. Повсюду мерещились коварные призраки. Из подворотни, в тесном тупике, куда Александр завернул второпях, выскочил на него кто-то и крепко схватил его за горло

Они боролись несколько минут. Александр повалил на спину грузного, словно мешок, мужика и понял, что тот пьян в зюзю. Мужик что-то бормотал невнятное, лёжа на земле, но Александр уже поднялся и побежал дальше, отряхивая песок с дорогих брюк. Настасья уже ждала его, указывая в туман, и смеялась.

Александр последовал за коварной помещицей и вскоре оказался на окраине деревни. Куда дальше? Домов-то и не осталось вовсе. Только в одном горел тусклый свет: в доме с петухом резным на коньке. Вдоль забора теснилась молодая поросль подсолнухов, крылечко затянул неприхотливый вьюнок

— До боли знакомая картина, Трофимыч, — прошептал Александр, снял с калитки петельку-затвор и зашёл во двор. Окна дома позволяли заглянуть внутрь: при тусклом свете маленького телевизора Трофимыч ел, сидя за столом, и иногда поглядывал на экран. — Трофимыч, — постучал он в окно, и Трофимыч тут же поднял голову, секунду вглядывался, а после, сообразив, кто это, указал рукой в сторону входной двери: «заходи».

— Я понял. Мне срочно нужно купить Захаров дом. Или моя дочь и жена погибнут!

— Сам придумал или подсказал кто?..— ухмыльнулся старик.

— Умоляю! Трофимыч, продай мне этот чёртов дом! Знаю, ты наверняка родственник Захару. Даже, наверное, единственный. Не знаю. Ты можешь продать мне дом?

— Продать дом? А что, может и сработает.

— Сколько попросишь? Отдам тебе всё, что есть.

— За пятак.

— Пять миллионов?

— Рублей. Пять рублей.

— Проси больше. Когда ещё случай представится!

— Счастье за деньги не купишь. Хочешь спасти дочку и жену? Пять рублей. Именно столько просил за дом Захарка.

Александр стал шарить в портмоне — ничего. И тут Получил крепкий удар в грудь — это Настасья ткнула его пальцем, да так, что он забыл про всё на свете, и инстинктивно схватился рукой за грудь. В кармане пиджака лежало что-то твёрдое Пятак, подаренный мэром на школьном выпускном вечере — кочует из пиджака в пиджак наудачу.

— Что с тобой? — Трофимыч в удивлении приподнял кустистые брови.

— Что-что Не поверишь, Трофимыч

— Я и не поверю!

— Не знаю, кто она. Но именно она привела меня к твоему дому. Если скажу, Настасья, поверишь?

— Ещё как поверю. Перед смертью она вернулась в родной дом и ночь провела в нём — одна-одинёшенька! Такова была её воля. Уж не знаю, срок пришёл, или она после встречи с Захаром преставилась Но поутру её мёртвой нашли. Похоронили неподалёку на местном кладбище, в родовом Заморовском склепе.

Трофимыч полез в старинный буфет с надстройкой, служивший ему секретером, и вынул оттуда большой, обтянутый красным бархатом альбом для фотографий.

— Вот, гляди! Она?

— Ну, вроде да — сравнивая фото и призрачную даму, ответил Александр. — Хмурится. Не нравится ей, что я её оцениваю. Эта моложе и красивше.

— Она, значит. Это последнее фото. А вот Захар на фоне дома. Хорохорится. Ещё мечтает, что вынесут ему бумаги на блюдечке с голубой каёмочкой. Фотографии-то у меня есть. Нашёл как-то в доме. Пара другая Захаркиных тоже есть. В тот год фотограф по деревням путешествовал, русские типы выискивал. Много их выискал, типов. Неудавшиеся фотографии крестьянам отдавал, а те, что получше, потом демонстрировал в музеях и на выставках.

Трофимыч показывал пожелтевшие от времени фотографии разных лет, а потом открыл альбом с обратной стороны и достал из большого коричневого конверта старинную грамоту.

— Вот она, грамота на дом, — Трофимыч нажал на рычажок поверх ручки и написал на грамоте: «продано Звонарёву А. С. за пять рублей» и чуть ниже оставил размашистый росчерк — как косой прошёлся.

В усадьбе всё так же клубился туман, и двери старого дома были крепко накрепко закрыты. Александр поднялся на крыльцо и огляделся: никого. Или сработал план или призраки просто затаились в тумане.

Он развернулся и снова приложил кулаки к двери.

— Захар, открывай! Я купил у тебя дом! Это мой дом! Теперь ты здесь не хозяин!

Чуть поодаль, опершись двумя руками о столбик старого забора, стояла и смотрела на него Настасья. «Не смешно ей. А вдруг» — подумал было Александр и снова собрался поднять руку, чтобы постучать в дверь. Дверь громко скрипнула, распахнулась, и мужчину обдало сквозняком, оставившим в горле едкий привкус пыли и гари. Бумага из его рук вырвалась и мягко спланировала на полуразрушенный пол крыльца. Из дома тянуло холодом. Внезапно возникшим порывом сквозняка, вынесло на крыльцо разные обрывки и лёгкий мусор. Дом словно выдохнул. Александр быстро наклонился, чтобы поднять грамоту, но что-то заставило его вернуться в вертикальное положение: он обнаружил на крыльце Настасью и отшатнулся, встретившись глазами с темнотой — другой призрак стоял напротив неё. С почерневшими впадинами глаз, лохматый, обрыдлый — «Захарка, что ли?» Он возвышался по ту сторону двери, и какая-то неведомая сила мешала переступить ему через порог.

Трофимыч, стоящий недалече, подошёл и бережно поднял грамоту.

— Что? Не сработало, стало быть. Есть тут одна заковырочка. Мелким почерком написано здесь, что только рука об руку с Настей, женой своей, может Захарка ходить по земле Заморовского поместья.

— Коли пришла, Настасья Значит, не зря. Исполни уж повеленье батино Из-за неё, приписки этой, ты на Захара злость затаила? Так? — дрожащим голосом сказал Александр. И скорее на удачу добавил:

— Выходи за него

Почувствовал, что в точку попал и, желая поскорее покончить с этим безумием, затараторил:

— Б Берёшь ты в жёны, Захар, Настасью Заморову?

Захарка кивнул.

— А ты, Настасья, согласна ли, стать женой Захаровой?..

Настасья вдруг взметнулась белым облаком, облетела вихрем Заморовскую усадьбу, встала перед Александром и заговорила. Что она говорила не вышепчешь. Читать по губам он не умел. Но догадался.

— Говорит, что не могу я их

— Я могу, — неожиданно предложил Трофимыч. — Я сан в своё время принял, мечтал церковку нашу восстановить. Да не получилось. Это только в телевизоре всё складно. На благословление и причастие ходят ко мне, коли край.

— Согласна ли ты, Настасья, стать женой Захара?

— Согласна, — прочёл по губам Александр и кивнул Трофимычу.

Вытянул крест поповский, из горловины своей растянутой кофтёнки и перекрестил Настасью с Захаром.

— Объявляю вас мужем и женой!

Образ Захара враз просветлел, и Александр словно заново увидел всю эту Заморовскую историю в красках. Молодые взялись за руки и вышли в поле. На восток, где уже занимался слабый рассвет.

Дверь особняка стояла распахнутой. Резкий звук оторвал Александра от созерцания уходящих призраков — накренившаяся стена дома с грохотом рухнула.

— Только не это

Сразу всплыли в памяти разные «концовки», где всё рушится, не оставляя камня на камне, и Александр побежал в дом.

Он бегал из комнаты в комнату, пока на полу у камина не нашёл своих девочек. Огонь в камине слабо горел, бросая на них тёплые оранжевые тени, язычки подрагивали, затухали, снова вспыхивали, но в какой-то момент погасли совсем. Александр подхватил на руки Маришку, посадил её себе на колени и стал трясти за плечо жену. Наталья очнулась и удивлённо посмотрела на мужа.

Тайна тётушки Агаты

— Привет, дорогая тётушка Агата. Как же я по тебе соскучилась!

— А я как! Ты даже не представляешь, чего сто́ит жить одной в постоянном ожидании.

— Тётушка, вот вернусь после окончания института и поселюсь у тебя навсегда! Ну её, эту Москву!

— Нет, Сочи — это место для жизни, для отдыха, а не для работы. Здесь карьеру не сделаешь, — как бы давая добрый совет, уведомила меня тётушка.

— Тётушка, ещё немножко осталось. Вернусь, и тогда ты от меня уже не избавишься. Не врачом, так медсестрой всегда устроиться можно. Всё-таки курортный городок.

Остановилось такси. Смеясь, мы сели на заднее сидение, но тётушка отвернулась к окну, и я заметила, как выражение её лица на мгновенье помрачнело.

Мы ехали домой, по дороге живо интересуясь делами и здоровьем друг друга, всем тем, чем интересуются люди после долгой разлуки. Высокие изгороди, затянутые пышно цветущими плетистыми розами — алыми, белыми, кремовыми, испускали нежный аромат, разномастные домики коттеджного типа, богатые и бедненькие на окраинах, похожие на многоэтажные сараюшки, создавали колорит настоящего южного городка, где прошлое встречается с будущим, пребывая тем не менее в настоящем. В воздухе висело небольшое напряжение, но я отмахнулась: что может случиться? Мы строили планы на вечер, мечтали, одним словом — верещали всю дорогу, как две болтливые подружки.

Когда мы подъезжали к дому, я затаила дыхание: сейчас Белый домик с увитым розами низким заборчиком показался из-за поворота, и у меня защемило сердце. Стоя́щий на окраине Сочи, он, как всегда, выглядел очень аккуратно. Наверняка тётя и в этом году начисто выбелила оштукатуренные стены, подкрасила синей краской ставни на окнах, двери и крылечко — этим дом мне всегда очень нравился, похожий на кукольный, он смотрелся выполненным в средиземноморском стиле.

Вопреки сложившимся представлениям, комнаты отдыхающим туристам тётя не сдавала. Жила одиночкой. Пользовалась только двумя комнатами и кухней на первом этаже, да ещё застеклённой верандой, выходящей в тенистый дворик, наполненный ароматами цветов и фруктовых деревьев.

Тётя ютилась в маленькой гостиной, и ей этого пространства вполне хватало. А в смежной с гостиной комнатке прошло моё раннее детство. Здесь я обычно останавливалась и потом, когда приезжала ненадолго погостить. Но так получилось, что бо́льшую часть своей сознательной жизни я всё-таки провела или у отца, или в казённых учреждениях — интернатах.

Второй этаж домика, как и одна из комнат на первом этаже, слева от входа, всегда были закрыты на ключ, и вход в них находился под строгим запретом. К закрытым комнатам дома я давным-давно привыкла, но это не значит, что они меня никогда не волновали.

Попытки проникнуть в запертые комнаты дома всегда сопровождались ссорами с тётей и наказаниями. Пару раз тётя в сердцах отсылала меня к отцу. Но почему-то я совсем не сердилась за это на тётю Агату. Наверное, потому, что ближе её у меня в жизни больше никого не было. А ещё потому, что кожей чувствовала — тётя меня любит.

Какие ужасы таил в себе дом, коли от него так тщательно оберегала меня тётушка, представить было просто невозможно. Но тётя, когда я росла, не оставляла меня одну в доме даже на минуту.

Уже в институте, размышляя над этим в сонных лекционных классах с гудящими, как назойливые мухи, лампами дневного света, я списывала этот страх на то, что тётя Агата лишилась всего: родителей, сестры Марии, моей мамы, пропавшей без вести, когда мне было всего два годика. А позже бесследно исчезла и Эльза — её семилетняя дочь. Все эти происшествия легли на тётю тягостным бременем. Она стала замкнутой и подозрительной. Закрыла на запор верхний этаж, где раньше жила Мария, а затем и комнату Эльзы — слева от входа в дом. Дом, который был для семьи родовым гнездом, внезапно стал клеткой, тюрьмой для бедной моей тётушки Агаты. Ведь всё, что она любила, а после потеряла, некогда находилось здесь, наполняя её сердце теплом и любовью.

***

Когда не стало родителей, на Агату, как самую старшую, легло бремя заботы о семье Она только-только вышла замуж и совсем не рассчитывала на такую роль. Хотела ещё хоть немного побыть маленькой девочкой рядом с мамой и папой. Пожить в родительском доме и ни о чём не думать.

Накануне вечером они всей семьёй, сидя на веранде, пили чай, вприкуску с вишнёвым вареньем и весело смеялись. Родители, как обычно, по-доброму подшучивали над новобрачными. Мария подкалывала их чуть жёстче, но по-детски, и мужа Агаты шутки эти совсем не тяготили. Он отшучивался в ответ. Разошлись поздно, довольные и счастливые. Спали новобрачные долго — чуть ли не до обеда. Мария давила на массу ещё дольше. Проснувшись, не найдя родителей, они удивились, что те встали ни свет ни заря в выходной день и вышли в неспокойное море на маленькой лодке.

Кто-то из соседей уверял, что видел их тем утром на берегу. Но это не точно. Утром стоял густой туман. Через час и вовсе начался шторм Тела их даже не нашли — только обломки лодки. Девочки отказывались верить. Они ждали возвращения мамы с папой очень долго. Строили фантастические теории и представляли, как родители нагрянут к ним из какой-нибудь там Турции, куда их случайно закинуло штормом.

На момент свадьбы Агата уже была в положении — согласилась с матерью, что у ребёночка должен быть отец, но замуж выходила, не особо того желая. После пропажи родителей она не стала уходить в академ, как планировала, а просто перевелась на заочное отделение и подрабатывала в небольшом издательстве редактурой текстов, издающихся на английском языке.

А муж продолжал учиться на дневном отделении — так решили его родители. Они долго противились браку и приняли его, как неизбежное зло. Жалели сына и платили ему небольшую «зарплату» лишь бы он не бросал учёбу. Нет, Максим готов был работать и работал по вечерам на стройке. Было тяжело, но как иначе? И всё бы у них получилось, если бы молодая жена «меньше его пилила, а её сестра не была настолько невыносимой».

Мария с детства отличалась взрывным темпераментом. Неусидчивая и подвижная, она доставляла родителям множество хлопот. После трагедии характер у неё и вовсе испортился. Порой Агата хваталась за голову от её проступков. Учителя жаловались, грозили исключить «бандитку» из школы. А оставалось всего ничего: год с небольшим и одиннадцатилетка была бы позади.

Вчерашний ребёнок, она очень трудно перенесла потерю родителей, и Максим понимал это, хоть всего ненамного был старше. Им пришлось сильно ужать расходы. Семья молодая, и Агата, и её муж зарабатывали скромно. Мария, привыкшая получать всё самое лучшее, начала закатывать сестре настоящие истерики — только дай повод.

— Агата главная? Агата? С чего бы это? — визжала Мария. Сестра была всего на пять лет старше её. Марии казалось противоестественным и несправедливым главенство сестры. Они всегда общались на равных.

— Ну и что, что Агата работает, а я нет!

Школу с боем они закончили. «Они», потому что биться приходилось каждый день, доказывать девчонке, что получить диплом о среднем образовании необходимо. В свои восемнадцать лет Мария решила, что достаточно взрослая, чтобы делать всё, что заблагорассудиться. Только Агата всеми правдами и неправдами пыталась перекроить все самые худшие сценарии развития событий. С другой стороны, на Марию давил Максим.

Сопротивляться двоим — и сестре, и её мужу, было выше всяких сил. А ведь раньше они неплохо ладили! Максим ей нравился в определённом смысле слова.

Последний год показал её не с лучшей стороны. Марию ругали в школе, наседали на неё дома. Намучилась с сестрой Агата. А когда через год у Марии родилась Анна, Агате пришлось заботиться не только о сестре, но и о её малышке. О её молодом муже. А ещё Агата растила и своего ребёночка. Малышке Эльзе исполнилось уже два годика. Дом превратился в сущий Бедлам. Семейные качели кидало из стороны в сторону, из стороны в сторону Судьба испытывала их на прочность: брак Агаты терпел кораблекрушение, и семья сестры, только что созданная, находилась на грани развала. Мария приложила к этому достаточно стараний. Отношения в доме были крайне натянутыми. Даже дети это чувствовали и вели себя нервозно, капризничали, часто болели, выматывая Агате последние нервы.

Слишком уж свободолюбивые и гордые были сестрёнки. Неуживчивые, бескомпромиссные. И быстро сбросили с себя бремя супружества.

Агата с мужем развелись через год после рождения Анны. Свидетельство о разводе она получила по почте. Муж уехал в другой город и подал на развод уже там, после долгих раздумий, взвешивая все за и против. Уехал после скандала, потянувшись за длинным рублём. Он же «неумеха», «маменькин сынок» не способный прокормить семью. Агата устала тащить на себе всё, и в сердцах выскочили эти нелестные, обидные слова в адрес Максима. Но в них же была доля правды! Слава богу, Эльза ничего ещё не понимала. А там, в другом городе, Максиму предложили хорошую высокооплачиваемую работу — отличный повод показать себя. Доказать свою значимость.

Вскоре и Мария выставила мужа за дверь, услыхав вдогонку:

— Стерва! Ты и твоя сестрёнка Сумасшедшие стервы! — крикнул он, громко хлопнув дверью.

Оставшись вдвоём, сёстры с дочерями, наконец, обрели покой. По крайней мере, так думала Агата. Пусть ненадолго, но, как и в прежние времена, когда были маленькими девчонками — папиными дочками, они почувствовали себя семьёй, единым целым. Как когда-то в доме родителей. Родители не ограничивали их свободу воспитанием, и только Бог знал, как в этой семье получалось всё ладно и складно.

Сёстры решили, что сто́ит начать всё заново. Строить своё счастье в чистом, обновлённом доме. И затеяли большой ремонт. До этого они ни разу не проводили генеральную уборку, оставляя всё так, как было до смерти родителей.