Тельняшка. Автобиографическая повесть

В магазине «вино-водка» алкогольная продукция была представлена в широчайшем ассортименте.

На прилавках расположилась водка всех сортов, вина различной крепости и сортности, а также знаменитый грузинский и армянский коньяк «пять звёздочек». И, самое главное, не было ни одного ценника!

Мы молча стояли у прилавка и смотрели на всё это изобилие.

И в этот момент я осознал, что здесь на Чукотке коммунизм уже наступил!

— Девушка, а в какую цену у вас армянский коньяк? — наконец поинтересовался наш судовой плотник.

— Молодые люди, спиртное мы выдаём только по талонам исполкома. Приносите талоны — получите спиртное! — отчеканила продавщица.

— А без талонов, за деньги? — не унимался плотник.

— Без талонов не имею права! — отрезала продавщица и презрительно посмотрела на всю нашу компанию.

В подавленном настроении мы вышли из магазина.

Спиртное по талонам — это уже было чересчур!

Побродив ещё некоторое время по посёлку, мы наконец нашли место, где продавали пиво. Талонов на пиво не потребовали, и поэтому пиво было закуплено нами в значительных объёмах. Усталые, но довольные мы вернулись на родной пароход.

На следующий день после нашего визита в Беринговский судно в полном грузу снялось в рейс.

Нам предстояло присоединиться к группе судов во главе с ледоколом «Арктика» и в составе каравана двигаться по Северному морскому пути в порт Певек.

Ледовый поход

Нет проигранных битв,

Нет нарушенных клятв,

Он уверенно мчит за собою свой верный отряд.

Пусть теряется след

Где-то ниже ноля —

Бренны все острова к юго-западу от корабля.

Если б можно бы взять

Обернуть время вспять —

Вот это романтика!

Чудеса навигации!

Но маяк не горит, тишина!

Говорит Капитан Арктика.

Капитан Арктика…

Катя Белоконь & группа «Вельвет», песня «Капитан Арктика», саундтрек к роману «Машинка и Велик»

«Иван Макарьин» вышел из бухты Угольной и лёг на курс в указанную точку — место сбора и формирования каравана. И вот наконец впереди замаячили силуэты судов. Судов было около десятка. Мы подошли вплотную к флотилии.

В нескольких кабельтовых от нас в дрейфе лежал танкер. Неподалёку от танкера расположился теплоход с тяжеловесными стрелами, гусеничной и колёсной техникой, которая стояла прямо на крышках трюмов.

Мы подошли вплотную к контейнеровозу «Капитан Кремс».

На «Кремсе» проходили практику мои однокашники, и через вахтенного помощника мы передали им привет по судовой радиосвязи.

Каково же было моё удивление, когда я узнал, что «Макарьин» будет первым в караване. Дело в том, что наше судно имело самый высокий ледовый класс, и поэтому нам надлежало двигаться за ледоколом, разбивая осколки льдин своим мощным корпусом.

Случалось ли вам видеть ледокол, и не просто ледокол, а атомный ледокол, да ещё и легендарный атомный ледокол? Всегда очень волнуешься, когда удаётся увидеть что-то легендарное. Особенно, когда тебе 15 лет и ты только и бредишь морскими путешествиями.

«Арктика» заняла своё место во главе каравана. Атомный ледокол, достигший первым Северного Полюса, был прямо перед нами!

Я стоял на мостике нашего теплохода и смотрел на «Арктику»! Точнее, уже на корму «Арктики» с её мощными лебёдками, кнехтами и специальными устройствами для буксировки.

Плавание во льдах — это весьма серьёзное и опасное дело. Поэтому при плавании во льдах на судне вахту несут поочерёдно два капитана — штатный и ледовый.

На мостике постоянно должен находиться вахтенный капитан, вахтенный помощник и два вахтенных матроса. Управление судном происходит в ручном режиме круглые сутки. Боцмана и палубную команду могут поднять по авралу в любое время суток на швартовные операции с ледоколом.

Мы стояли вахту поочерёдно, меняясь с вахтенным матросом на руле. Впереди постоянно маячил мощный торс ледокола. Штурманы дежурили на телеграфе, выполняя манёвры двигателем. Капитан время от времени отдавал команды вахтенному помощнику и рулевому.

Я был очень горд тем, что мне доверили управлять нашим судном. Это было очень непростое и ответственное дело — следовать за ледоколом и повторять за ним все его многочисленные манёвры.

Вначале мы двигались довольно быстро: ледокол продавливал своим корпусом лёд, прокладывая нам дорогу.

Контейнеровоз «Капитан Кремс»

Иногда палубной команде приходилось заводить буксировочные концы с обоих бортов на ют (кормовая часть) ледокола, что в морской практике называется «идти на усах».

А в особых случаях, когда ледовые торосы становились совсем неприступными, мы следовали в жёсткой сцепке с ледоколом.

Дело в том, что в кормовой части ледокола имеется углубление, напоминающее хвост ласточки. Именно в это углубление заходил мощный форштевень «Макарьина», и в таком состоянии, образуя единое целое с ледоколом, мы продолжали своё медленное движение в ледовом поле.

Ещё один парадокс плавания в северных широтах — полярный день.

Белые ночи в Питере и Магадане длятся совсем недолго, а вот полярный день в северных широтах — явление долговременное.

Ледокольная проводка балкера «Иван Макарьин»

После вахты я приходил в каюту, закрывал глухарь (крышку) иллюминатора и задёргивал шторки, чтобы имитировать наступление ночи, после чего спокойно засыпал.

Зачем я это делал? А делал я это, потому что не мог уснуть при дневном освещении, ведь солнце никто не выключал. Определить время суток можно было только по судовым часам.

Через два дня плавания в составе каравана мы миновали мыс Дежнёва.

Мыс Дежнёва — это крайняя материковая точка Евразии.

На возвышении мыса установлен крест, который я с большим трудом разглядел в бинокль.

Атомный ледокол «Арктика» во главе каравана судов

Правда, как я ни старался, но из-за плохой видимости мне так и не удалось увидеть Аляску на противоположной стороне Берингова пролива. Нас несколько раз вызывали по радиосвязи пограничники, запрашивали название судна, порт приписки и порт назначения.

Благополучно миновав Берингов пролив, караван вышел в Северный Ледовитый океан.

Несколько раз нам попадались колонии моржей, путешествующих на льдинах. Это было забавное зрелище — сотни моржей, лежащих на медленно дрейфующей льдине!

И ещё я увидел белых медведей…

Ребята из экипажа, которые уже побывали в «полярке», рассказали о том, что северные медведи, как и их бурые сородичи, очень любят сладкое. И что наши моряки обычно подкармливают белых медведей сгущённым молоком.

И вот однажды, когда наш караван остановился, медведи вплотную подошли к борту судна, и мы, воспользовавшись моментом, выкинули за борт несколько банок сгущёнки.

Один из мишек подошёл к одной из банок, раздавил её мощной лапой и выпил содержимое. Остальные банки постигла та же участь. После чего мишки пошли попрошайничать лакомство к другим судам, стоящим позади нас.

Несмотря на экстремальные условия полярного плавания, жизнь на пароходе шла своим чередом. Днём я стоял вахту на мостике, а вечером крутил кинофильмы для экипажа в столовой команды.

Дело в том, что киномеханик на «Макарьине» был один, а фильмы экипаж смотрел каждый день, поэтому я стал своего рода дублёром киномеханика. Мне нравилось заправлять плёнку в аппарат и смотреть фильмы через окошко в операторской комнате.

И наконец пришёл день, когда наш караван благополучно достиг пункта назначения — порта Певек. Мы ошвартовались у пирса и стали под разгрузку, а легендарная «Арктика» продолжила свой путь с остатком каравана в порт Тикси.

Певек

Над тундрою Чукотки опять кружится снег.

Лежит у самой сопки арктический Певек.

И в нём души не чая, презрев земной уют,

Не просто певекчане, романтики живут.

Пусть лето здесь коротко и пусть зима долга,

Но тянет нас Чукотка, зовут её снега.

Мы верим — в этом веке у северной воды

Мы вырастим в Певеке зелёные сады.

Промчатся годы ходко, как талая вода.

И встанут на Чукотке большие города.

Геннадий Елгин, стихотворение «Певек»

Бывший рабочий посёлок на берегу Ледовитого океана, а ныне город полярников — Певек предстал перед нашим взором во всей своей «красе».

У подножия сопки раскинулись улочки с безликими пятиэтажками на «курьих ножках» без привычных глазу материкового жителя кустарников и деревьев. На вершинах сопок лежал снег, и лишь местами пробивалась зелёная трава, оживляя и без того безликий северный пейзаж.

Глядя на Певек, я подумал о том, как тяжело живётся здесь людям. Не чукчам и эскимосам, которые испокон веков обитают в тундре, а нашим русским людям, которые родились в благодатных районах России и приехали в край вечного холода на заработки.

Дело в том, что во времена СССР на Крайнем Севере можно было заработать приличные деньги, чтобы через несколько лет добровольной ссылки купить на родине квартиру, машину, гараж, дачу и прочие блага советской цивилизации.

Ехали на Север целыми бригадами, работали много и жадно.

В северных городах возводили кинотеатры, дворцы культуры и оранжереи.

Я до сих пор помню строчки из песни, которую мы разучивали в школе на уроках музыки — «Пионерский дворец на Чукотке строят все пионеры страны!».

И вот всё это я увидел воочию.

«Иван Макарьин» стоял у стенки причала. Над открытыми крышками трюмов сновали клювы портовых кранов, жадно заглатывая грейферами уголь из стального чрева теплохода.

Певек

В первый день нашей стоянки в Певеке я заступил на вахту возле трапа в качестве вахтенного матроса. Чтобы скоротать время на вахте, я приготовил и положил в карман тулупа удочки-донки.

Выпросив у поварихи кусок мяса и разрезав его на мелкие кусочки, я забросил донку с мясной наживкой за борт и приступил к любимому процессу рыбной ловли.

Каково же было моё удивление, когда буквально через несколько минут манипуляций с донкой я вытащил на палубу огромного морского бычка!

По правде говоря, я рассчитывал поймать камбалу или минтая, а на поверку оказалось, что в северных водах на донку можно выловить только рыбу всех времён и народов — морского бычка!

Возле трапа собралась толпа зевак. Это были суровые полярники из числа докеров, приехавших на заработки. Они дружно принялись обсуждать мой улов. Видимо, нечасто им приходилось видеть такое зрелище в родном порту.

Дело в том, что бычков мне приходилось ловить у себя на родине. Эти твари заглатывают любую наживку и обрывают самые прочные снасти. Бычок годится только для одной цели — из него получается хороший бульон для настоящей морской ухи.

Поскольку для ухи, помимо бычков, нужна ещё и другая рыба, которой в этих водах попросту не было, я решил покончить с рыбалкой. Мясо выбросил за борт, а донку смотал и положил обратно в карман тулупа.

В Певеке мы простояли под разгрузкой несколько дней. Пару раз с ребятами из экипажа мы выходили в город, бродили по грязным улочкам среди домов на сваях и возвращались на борт родного судна.

Помимо вахт у трапа, во время стоянки в порту мы работали в палубной команде у боцмана.

По распоряжению старпома нас отправили на зачистку трюмов.

Мне никогда доселе не приходилось спускаться в трюм грузового судна. Правда, несколько раз я подходил во время погрузки в Беринговском к открытым крышкам трюмов и заглядывал вовнутрь. Ощущение было такое, как будто я стою на крыше пятиэтажного дома и смотрю вниз!

Представьте себе огромный стальной котлован, на дно которого вам нужно спуститься! Вот это и есть трюм «Ивана Макарьина».

Боцман собрал нас в подшкиперской и провёл инструктаж по технике безопасности. Нам предстояло спуститься в трюм и отчистить днище трюма от кусков угля и угольной пыли.

Я спускался на дно трюма по стальной вертикальной лестнице. Мои ноги и руки тряслись мелкой дрожью. Страх преследовал меня до самого окончания спуска. Пот струился из-под каски и заливал глаза, а тело покрылось испариной.

Наконец я достиг самого дна трюма, огляделся по сторонам и, убедившись в том, что все ребята благополучно спустились, облегчённо вздохнул.

Дело в том, что я с детства боюсь высоты. Несколько раз мне случалось забираться на крыши городских многоэтажек. Помню, как однажды я с мамой поднялся на крышу первого шестнадцатиэтажного дома в моём родном городе. Мама работала главным инженером в ЖЭУ, и по какой-то надобности ей нужно было попасть на крышу именно этого дома.

Мы с мамой стояли на крыше шестнадцатиэтажки, и я смотрел на город с высоты птичьего полёта, при этом одновременно испытывая и страх, и восторг.

Но одно дело стоять и смотреть с крыши вниз, а другое — ползти вниз по лестнице, как в верхолазы в кинофильме «Высота».

Работа в трюме абсолютно ничем не отличалась от работы на палубе. Мы отчищали трюм от остатков угля, а потом тщательно выметали угольную пыль.

Пока мы зачищали трюмы с парнями из палубной команды, разгрузка судна подошла к концу, и «Макарьин» поднялся над пирсом, как гигантский исполин, освободившись от угольного бремени.

Мы были готовы к выходу в рейс. Из многочисленных динамиков судна прозвучала долгожданная команда старпома: «Швартовной команде по местам стоять на отшвартовку, судно снимается в рейс!».

«Иван Макарьин» отошёл от пирса и занял своё почётное место в караване за ледоколом, следующим в Беринговский.

Боже, помилуй полярников

Боже, помилуй полярников с их бесконечным днём,

с их портретами партии, которые греют их дом;

с их оранжевой краской и планом на год вперёд,

с их билетами в рай на корабль, уходящий под лёд.

Борис Гребенщиков & группа «Аквариум», песня «Боже, храни полярников» из альбома «История Аквариума. Архив, том III»

Впереди маячил мощный торс атомного ледокола «Россия». Мы двигались за ледоколом, разбивая остатки льдин и расчищая путь для каравана.

Жизнь на «Макарьине» текла в своём привычном русле: кинофильмы были пересмотрены до дыр, карты тоже порядком поднадоели. Нужно было придумать новое развлечение, а что можно придумать на пароходе, где и так уже всё придумано до нас?

И вот однажды, во время вечернего чая, кто-то из членов экипажа предложил устроить чемпионат по мини-футболу. В качестве футбольного поля смекалистый моряк предложил использовать днище одного из трюмов, ведь трюмы на «Макарьине» были абсолютно пустые после разгрузки, и места для игры в футбол было предостаточно. По словам моряка, который выдвинул идею с «трюмным футболом», такие чемпионаты регулярно устраивались во время переходов на судах, следующих в балласте (порожняком).

Предложение было незамедлительно поддержано всеми членами экипажа.

В назначенный день мы спустились в один из трюмов «Макарьина».

Боцман прихватил с собой кусок мела и с его помощью обозначил зоны и границы ворот. Разделившись на противоборствующие команды, мы приступили к игре.

Каждая из команд состояла из представителей различных судовых служб: штурманов, механиков, матросов и мотористов. Игра проходила динамично и азартно. Я играл в нападении, как самый молодой и шустрый из нашей команды.

Со стороны можно было наблюдать забавное зрелище: взрослые мужики с воплями носились по палубе трюма, передавая друг другу пасы и нанося яростные удары по воротам противника.

Прошло уже много лет, и я уже не помню, выиграли или проиграли мы тот первый матч, который проходил в трюме «Макарьина», но ощущения азарта и радости прочно отпечатались в моей памяти.

Разгорячённые после проведённого матча, мы поднимались наверх, уже не ощущая страха высоты и опасности процесса подъёма.

Наш чемпионат по «трюмному футболу» длился несколько вечеров.

Каждый вечер после ужина мы переодевались в спортивную форму и дружно спускались в один из облюбованных нами трюмов.

Но, к нашему глубокому разочарованию, чемпионат по «трюмному футболу» продолжался недолго.

Капитан «Ивана Макарьина» получил радиограмму из пароходства, в которой сообщалось, что в трюме одного из транспортных судов трагически погиб боцман.

Обстоятельства смерти боцмана были ошеломляющие: он спускался в трюм, обутый в резиновые кеды, и во время спуска упал с большой высоты и разбился.

В радиограмме сообщалось о том, что необходимо ограничить допуск членов экипажа к работам в трюмных помещениях. Кроме того, членам экипажа, допущенным для работы в твиндеках и трюмах, предписывалось неукоснительно соблюдать правила техники безопасности.

После получения этой радиограммы капитан издал приказ, в котором категорически запрещалось спускаться в трюм всем членам экипажа без особых на то распоряжений со стороны руководства.

Конкретно нам, как несовершеннолетним, окончательно и бесповоротно было запрещено даже подходить к открытым трюмам.

А меж тем караван медленно, но верно приближался к Беринговскому.

Во время этого перехода заболел один из курсантов, с которыми я проходил морскую практику на «Макарьине». Поскольку врача на нашем судне не было, то обязанности врача, согласно судовым правилам, выполнял старпом.

Яковлевич посетил каюту, в которой проживал больной, провёл медицинский осмотр и распорядился о помещении больного на карантин.

Так как специального помещения под лазарет на судне предусмотрено не было, то в качестве больничной палаты старпом решил использовать свободную каюту.

Дело в том, что «Макарьин» был построен в Германии и педантичные немцы на каждой из кают прикрепили таблички с указанием профессии проживающего.

Андрейку (так звали нашего больного) поместили в каюту с надписью «Пекарь».

Очевидно, немцы предполагали, в штате советского судна обязательно будет специальный человек, который будет выпекать хлеб, ведь русские просто не могут жить без хлеба!

И действительно, на каждом российском судне выпекают собственный хлеб, но, как правило, этим занимается повар или дневальная.

На «Макарьине» хлеб выпекала дневальная, и поэтому каюта пекаря пустовала и использовалась экипажем как склад для различной утвари.

Андрейку поместили в эту каюту, а мы пришли его навестить. Ради интереса, мы начали рыскать по рундукам и среди разного хлама обнаружили дрожжи.

Это была символическая для нас находка. Поскольку мы были курсантами, то первая мысль, которая пришла нам в голову — это использовать дрожжи по назначению. Что, собственно, мы и сделали. Втайне от всего экипажа у дневальной был выпрошен молочный бидон с камбуза. В этом бидоне мы и поставили брагу. Бидон мы спрятали в своей каюте и тщательно его замаскировали.

Старпом регулярно посещал Андрейку, давал ему таблетки и даже делал уколы. А мы настаивали брагу в надежде выпить её по приходу в Беринговский.

Кстати говоря, про бражку на нашем пароходе ходило множество морских баек. К примеру, ребята из нашего экипажа рассказывали, что им приходилось работать на судах, где мотористы ставили брагу в огнетушителях. Не знаю, практиковалось ли это у нас на «Макарьине», но нам было приятно слушать эти байки, потому что мы тоже поставили брагу втайне от всех, и от этого ощущения каждому из нас становилось чрезвычайно приятно.

Андрейка шёл на поправку, и вскоре, после очередного осмотра, старпом констатировал факт выздоровления, и его переселили обратно в общую каюту. Поскольку ключ от «лазарета» временно оставался у нас, то было решено от греха подальше перетащить бидон именно в эту каюту, что мы и сделали.

По приходу в Беринговский мы намеревались выпить содержимое бидона, однако осуществить задуманное нам так и не удалось…

Семь бед — один ответ!

«Макарьин» стоял на рейде Беринговского.

К борту судна привычно подходили самоходные баржи. Началась погрузка угля.

В первый день стоянки в Беринговском нас вызвал к себе старпом.

Как только мы зашли в его каюту, в нос ударил резкий запах перебродивших дрожжей.

На его огромном столе, заваленном кипами бумаг, стоял наш бидон с брагой.

«Потрудитесь объяснить, товарищи курсанты, откуда в каюте, где находился больной, оказался этот бидон с сивухой?!» — произнёс он сердито.

Мы молча опустили головы. Никто из нас не хотел признать, что это наших рук дело.

— Сегодня я делал обход по судну и заглянул в эту каюту. Как только я зашёл в неё, то сразу же почувствовал запах дрожжей. Открыл рундук и обнаружил этот бидон с сивухой. Итак, я вас спрашиваю, чья была идея поставить брагу, где взяли бидон и дрожжи? — рявкнул старпом.

— Это не мы! То есть это не наш бидон, и мы ничего такого не делали! — робко ответил Андрейка.

— Ключ от каюты был только у меня и у вас. Если бидон с сивухой принёс и поставил в рундук не я, то, следовательно, могли сделать это только вы! — мрачно заметил старпом.

— А может, это кто-нибудь из экипажа ещё до нас поставил? — почти шёпотом заметил Андрейка.

— Детский сад! Взрослые мужики, а ведёте себя как малые дети! Значит так, ключи от каюты немедленно сдать мне! А ваш поступок мы будем разбирать на общесудовом собрании! Если решите признаться в содеянном, то обойдёмся выговором.

Самопогрузка на рейде в порту Беринговский

В противном случае вам всем грозит отчисление из училища. Всё, свободны! — отрезал старпом и указал нам на дверь.

Мы молча вышли за дверь. На душе скреблись кошки. Невинная детская шалость превратилась в серьёзную взрослую проблему. Вылететь из училища из-за бидона браги!

После ужина мы собрались все вместе в каюте и решили, что во что бы то ни стало мы будем всё отрицать. Ведь у старпома не было никаких доказательств, что это дело наших курсантских рук.

В этот же вечер, по скверному стечению обстоятельств, произошёл ещё один неприятный случай…

Я лежал на шконке в своей каюте и читал книгу. Неожиданно ко мне в каюту зашёл мой однокашник — Игорь Лобанов, по прозвищу Лэбан.

Лэбан был известен в нашей роте тем, что он был неутомимым изобретателем разных козней. В этот памятный вечер он шатался по пароходу в поисках приключений. И нелёгкая принесла этого прохиндея именно в нашу каюту…

Дальше события разворачивались следующим образом: Лэбан зашёл в нашу каюту и уселся на стул, стоящий подле стола, напротив открытого иллюминатора. Шаря своими длинными руками по сторонам, он открыл ящик стола, в котором лежали спичечные коробки. Коробков было около сотни, и они занимали полностью весь верхний ящик в столе.