Полная версия
Тельняшка. Автобиографическая повесть
На нагрудном кармане рабочей голландки у каждого из нас вместо номера БЧ (боевой части) хлоркой были вытравлены фамилия и номер роты. Мы ходили строем на зарядку, в столовую, на плац и в расположение роты. Жили в комнатах-кубриках, которые не имели замков и, соответственно, никогда не закрывались. Спали на панцирных койках и голодали по вечерам, как блокадники.
А когда из колхоза вернулись второкурсники, началась самая настоящая дедовщина.
Кое-кто из наших ребят не выдержали побоев и издевательств старшекурсников и добровольно покинули училище.
Тем же, кто решил продолжить обучение, выдали парадную форму — новенькую суконную голландку, гюйс, чёрные суконные брюки, парадные хромовые флотские ботинки и фуражку-мичманку с чёрным верхом.
Посвящение в курсанты чем-то сродни принятию присяги в армии, поэтому прошло оно в довольно торжественной обстановке и закончилось долгожданным увольнением в город.
Два выходных дня настолько расслабили мой неокрепший в боях молодой организм, что я, признаться, сделал неимоверное усилие надо собой, чтобы вернуться обратно в опостылевшую казарму.
После посвящения нам наконец-то назначили командира. Фамилия ему была Шарапов. Шарапов был военным моряком — капитаном-лейтенантом (впоследствии капитаном третьего ранга). Мужиком он был достаточно крупным и к тому же, как и все военные в то время, носил усы. Усы были густыми и слегка обвисали над губами, отчего он очень походил на старого моржа. Человеком он был бывалым, а главное, взрослым.
Обращался он к нам так: «Товарищи курсанты, мля!»
Вообще, военным присуще выражаться нецензурщиной, не произнося её полностью вслух, и говорить понятными только им пословицами и поговорками.
К примеру, входя в курсантский кубрик, Шарапов произносил следующую фразу: «Ну что вы, мля, балдеете, как стадо диких бабуинов, как три жопы слона, накрытые брезентом!».
Сколько лет прошло, а нелепую поговорку моего первого командира я не могу забыть и по сию пору!
Шарапов поселился в «канцелярии» и подобрал себе адъютанта из числа наиболее усидчивых курсантов. Адъютанта в роте называли «писарем», ибо основная его задача была вести ротную документацию.
Кроме того, у писаря хранились ключи от всех ротных помещений, в том числе и от «канцелярии» — личного кабинета командира.
Капитан 3-го ранга Шарапов Игорь Евгеньевич
Учебные занятия регулярно посещать у меня не получалось, поскольку на неделю выходило по три наряда на службу, а увольнения были только по выходным и, как правило, им предшествовала генеральная приборка.
Всем личным составом роты мы сушили, драили и скребли палубу, затем старшина принимал объекты — центральную палубу, «ленинскую комнату», гальюн, умывальник и кубрики.
Автор — первокурсник ВМУ ММФ
После окончания приборки старшина строил роту и досконально проверял каждого курсанта: форму одежды, стрижку, выправку. Для большинства моих товарищей, да и для меня лично, такие проверки заканчивались, как правило, плачевно, и мы оставались на выходные в расположении роты.
С последними опавшими листьями из города упорхнула чудесная приморская осень, а на смену ей пришла суровая приморская зима.
Здание казармы возвышалось над Амурским заливом, и холодный северный ветер завывал в щелях между окнами. Было настолько холодно, что мы спали прямо в форменной одежде, а поверх одеял водружали бушлаты и шинели. Именно этой зимой в роте началось воровство…
Воровать грешно. Именно с этой доктриной меня познакомила мама в детстве. В древнем Китае ворам отрубали руки по локоть и правильно делали!
Для меня воровство всегда было пороком. Однако одно дело залезть в чужой сад и украсть пару яблок, а другое дело залезть в чужой карман. И то и другое можно назвать воровством. Но то, что я увидел и почувствовал, будучи юным курсантом, поразило меня до глубины души.
На одной из вечерних поверок у половины роты недосчиталось множество элементов форменной одежды: начиная от лычек на голландке и заканчивая отсутствием шинелей. На вопрос старшины: «Где ваша шинель, товарищ курсант?» многие мои однокашники не могли дать вразумительного ответа. Тогда старшина назначал провинившемуся курсанту два наряда вне очереди и настоятельно рекомендовал ему в срочном порядке отыскать обмундирование.
Однако обмундирование находилось у одного и тут же пропадало у другого.
И только одному Богу известно, чем бы это всё могло закончиться, если бы не командир, который заставил старшину восстановить пропавшее обмундирование.
Старшина удержал у каждого курсанта из стипендии нужную сумму, и порядок с обмундированием был наконец-то наведён.
Воровать перестали, но на этом злоключения не закончились — нас поджидали новые «прелести» казарменной жизни.
Daily routine1
Я не видел, ребята, море —
Ни весеннее, не осеннее.
Я не видел, ребята, море —
Невезение, невезение.
Не ходил с моряками в плаванье
Океанами, океанами,
И в штормах не бывал ни разу я
С ураганами, с ураганами.
Гарик Сукачёв & рок-группа «Неприкасаемые», песня «Невезение» из альбома «Белый колпак»Жизнь прожить — не поле перейти!
Как любил говаривать преподаватель психологии на военно-морской кафедре кавторанг Ковтун: «Человек — такая скотина, которая ко всему привыкает!»
И ведь, как ни странно, он оказался прав. Привык и я к новой казарменной жизни.
Утром вставал по команде «подъём» и бежал вместе со всеми на зарядку. Затем мы все дружно строем шли на завтрак. После завтрака личный состав училища выходил на подъём государственного флага, и только после этого торжественного ритуала мы шли на занятия.
До обеда мы боролись с голодом, а после обеда — со сном. После занятий старшина разводил нас в наряды и на работы. И так каждый божий день, словом — daily routine.
По выходным бóльшую часть времени мы проводили на плацу, маршируя строем и отрабатывая элементы строевой подготовки.
Место старшины Пресича занял второкурсник по прозвищу Малой.
Своё прозвище он получил за чрезвычайно малый рост. Забавно было наблюдать, как Малой отчитывал здоровенных курсантов-переростков, а они, склонив голову, молча внимали ему.
В училище я пристрастился к курению и начал покупать в местном магазине дешёвые сигареты. Мы с ребятами курили болгарские сигареты без фильтра, которые назывались «Шипка». А в день выдачи стипендии шиковали — покупали с фильтром «Пегас» или болгарские «OPAL».
В роте у меня появились друзья. Помимо моих соседей по кубрику, я сдружился с Вадиком Шаровариным. Вадик был настоящим романтиком и с детства грезил морем, хотя сам он был родом из якутского посёлка Кангалассы, который находился на берегу великой северной реки Лены.
Вадик никогда не унывал и со стойкостью переносил все невзгоды и лишения нашей курсантской жизни. В отличие от меня, ему повезло меньше, поскольку родители Вадика были далеко, и поэтому все увольнения мы проводили вместе. Моя мама кормила нас вкусными домашними обедами и ужинами. Мы на пару ходили в кино, пили пиво и знакомились с девчонками.
Оказывается, традиции по установлению таких жёстких порядков в мореходных училищах были заложены ещё царём Петром 1.
Пётр ввёл такую методику обучения будущих мореходов, исходя из того что на флоте должна быть жёсткая дисциплина и идеальный порядок. Поэтому в воспитании будущих мореходов принимали участие одновременно и военные, и гражданские лица.
Специальность, на которой я обучался, называлась «Судовождение на морских путях». Начальником специальности был Борис Геннадьевич Сливаев по прозвищу Слива, в прошлом — штурман дальнего плавания. Человеком Слива был достаточно интересным и неординарным. О нашей будущей профессии он говорил так: «Каждый моряк должен быть готов к тому, что он рано или поздно утонет!»
Шароварин Вадим
И ещё он всегда нам внушал, что судоводитель — профессия не только мужественная, но и интеллигентная.
По мнению начспеца, настоящий судоводитель должен был в совершенстве владеть тремя вещами: изъясняться на английском языке, разговаривать по телефону и управлять автомобилем.
Мы с удовольствием ходили на его занятия и внимали каждому сказанному им слову.
Сливаев Борис Геннадьевич
Это был настоящий штурман-интеллигент, которых сейчас так не хватает на отечественном флоте.
Приближалась первая сессия и Новый год. В один из зимних вечеров старшина построил роту и объявил о начале предновогоднего марафона. Им был объявлен конкурс на новогодний состав наряда. С 31 декабря на 01 января в наряд по роте, а также по столовой и камбузу должно было заступить десять человек. Совершенно очевидно, что никому из нас не хотелось торчать на вахте в любимые новогодние праздники!
Поэтому Малой перед строем продемонстрировал маленькую тетрадку, в которую был занесён весь личный состав нашей роты. «С этого момента все „залёты“ будут фиксироваться лично мной в этом штрафном журнальчике!» — сообщил он всем присутствующим на вечерней поверке.
Тянулись серые дни, каждый из нас постепенно набирал штрафные баллы в «чёрном списке» старшины, и все мысли были только о том, как не попасть в новогодний наряд.
Новый год к нам мчится!
Будем весело делить
дольки мандарина.
Будет радостно кружить
ёлка-балерина.
Каждый что-нибудь найдёт
в варежках и в шапке.
А соседский Васька-кот
спрячет цап-царапки.
Александр Башлачёв, песня «Рождественская» из альбома «Таганский концерт»Новый год — он и в Африке Новый год. Это воистину самый любимый с детства праздник, который лично у меня ассоциируется с рождественскими морозами, запахом ёлки и мандаринов, шампанским, подарками, а также другими приятными вещами.
Накануне новогодних праздников старшиной перед строем был торжественно зачитан «новогодний» наряд. Счастливчики, которые всеми правдами и неправдами умудрились не угодить в «чёрный список», уже предвкушали встречу Нового года и отсчитывали дни до его наступления. А те, кому суждено было встретить любимый праздник в расположении училища, готовились сделать это прямо на службе впервые.
Мне несказанно повезло, поскольку я, по счастью, не попал в первую десятку «чёрного списка» старшины, но всё же умудрился угодить в новогоднюю бригаду по чистке картошки.
Вечером 31 декабря старшина привёл нашу бригаду в подсобное помещение, где уже стояли открытые мешки с картошкой и чаны с водой. Мешков было очень много, а времени до конца года оставалось очень мало. Вместе с нами в подсобку зашла заведующая камбузом — грузная полная женщина, которую в училище за её внешность и нрав прозвали Скалой. Скала, особо не церемонясь, поставила перед нами задачу тщательно вычистить всю картошку и вымыть за собой чаны и помещение. Она тщательно пересчитала мешки и записала в свою тетрадку их количество.
После чего Скала закрыла выход из подсобки стальной решёткой и повесила на петли внушительного вида амбарный замок.
— Когда всё закончите, стучите по решётке! — скомандовала она и удалилась в свой кабинет.
Мы с энтузиазмом принялись за работу, однако уже после двух часов работы стало ясно, что всю картошку нам ни в жизнь не почистить, а уж тем более за считанные часы до конца года. Но, как говорится в старой русской пословице, голь на выдумку хитра. Курсантская смекалка не подвела нас и на сей раз.
В подсобке было небольшое оконце, через которое можно было вытащить мешок с картошкой, а при большом желании вылезти наружу и подростку. Решение было принято моментально! Первым делом через окошко наружу вылезли два самых щуплых наших товарища, а вслед за ними мы выпихнули в окошко «лишние» мешки с картошкой. Таким образом, спустя всего полчаса несколько мешков картошки были благополучно реализованы гражданскому населению по «сниженным предпраздничным ценам».
Вычищенную нами картошку мы тщательно вымыли и высыпали в чаны с водой, после чего тщательно промыли пол и стены водой из шланга.
Ровно в двадцать два ноль-ноль мы начали стучать в дверь клетки. Скала появилась не сразу и была очень удивлена столь оперативному окончанию работ. Она внимательно пересчитала пустые мешки (картошку продали без мешков) и сравнила с количеством вычищенной картошки. По выражению её лица было видно, что картошки, даже с учётом отходов, стало значительно меньше, чем должно быть по её прикидкам. Скала тщательно осмотрела помещение и даже заглянула в окошко, но придраться было не к чему. Она долго ворчала, что доверять курсантам чистку картошки нельзя, что половина продукта ушла в отходы, и даже пригрозила пожаловаться на качество нашей работы дежурному офицеру.
Однако после недолгих наших увещеваний она всё же смилостивилась и отпустила нас на свободу буквально за полтора часа до наступления Нового года.
По счастью, я всё же успел на последнюю электричку и уже без пятнадцати минут двенадцать был дома.
Красавица-ёлка искрилась гирляндами и сверкала разноцветными игрушками. Скинув с себя форму, я уселся за праздничный стол, и в этот самый момент пробили куранты. И наступило счастье, счастье, которое всегда так мимолётно!
«С Новым годом, с новым счастьем!» — сказал я себе и выпил залпом фужер шампанского.
Shipboard training2
«Какого, парень, года, с какого парохода,
и на каких морях ты побывал, моряк?»
Ленты за плечами, как флаги за кормой.
Смело отвечает парень молодой:
«Эх, мы, друзья, со флота, недавно из похода,
одиннадцать недель гостили на воде».
Слова Зинаиды Александровой, музыка Исая Галкина, песня «Бескозырка белая»Ах, белый теплоход!
Отшумели, отгремели новогодние праздники. И вновь начались серые курсантские будни. В феврале подули ветры — предвестники скорой весны.
И наконец на улицах города начал таять снег, а заливы освободились ото льда.
Вместе с перелётными птицами в нашу роту прилетела приятная новость — нас ожидала групповая практика на настоящем пассажирском теплоходе.
Лично у меня пассажирский лайнер всегда ассоциировался с круизами в экзотические страны. Правда заграничных виз ни у кого из нас ещё тогда не было, поэтому нас ожидал всего лишь поход в северные районы Советского Союза.
Но даже этот факт не смог омрачить радости курсантов-первокурсников, большинство из которых были, как и автор, романтиками и грезили о дальних морских путешествиях.
Таким образом, мы впервые вступили на борт белоснежного лайнера.
Он был из плеяды «рысаков», именно так окрестили эти замечательные суда в Советском морском флоте, и имел гордое название «Приамурье».
Пассажирский теплоход «Приамурье»
Нас расселили по пассажирским каютам третьего класса. По сути, каюты третьего класса — это такие круглые иллюминаторы в борту судна, которые можно без труда разглядеть на многочисленных фотографиях того времени. Однако, несмотря на заявленный экономический класс, каюты поражали своей идеальной чистотой и уютом.
После расселения и плотного ужина я впервые за долгие месяцы пребывания в казарме улёгся на белоснежную постель и тут же заснул.
В ту ночь мне снилось бушующее море, громадные белые чайки, изящно парящие над пенными волнами, и когда я разомкнул веки, то долго не мог понять, где же всё-таки нахожусь.
На первом построении, которое состоялось на борту судна, перед нами держал суровую морскую речь отец-командир:
— Товарищи курсанты, мля! — обратился к присутствующим Шарапов. — С сегодняшнего дня вы все стали полноправными членами экипажа корабля и, стало быть, должны выполнять правила внутреннего распорядка и техники, мля, безопасности. И если среди вас вдруг появится раздолбай, мля, который станет нарушать эти правила и Устав Морского флота, то он будет немедля списан на берег и отчислен, мля, из училища. Вопросы есть?
У матросов вопросов не было. А посему старшина, недолго думая, отправил нас в распоряжение боцмана, который верховодил на палубе.
О боцманах на флоте слагают многочисленные легенды и небезосновательно, потому что на флоте боцман — самая что ни на есть фольклорная и колоритная личность. Именно поэтому моряки их называют «драконами».
Итак, свой первый рабочий день на судне мы циклевали3 палубу.
Дело в том, что палуба на «Приамурье» была не стальной, а деревянной, как на парусных судах, следовательно её постоянно нужно было драить и скрести, чем, собственно, и занималась штатная палубная команда до нашего прихода. Работали мы с большим старанием и усердием, за что и получили одобрение сурового боцмана, а в 12:00 по судовому времени мы отправились на свой первый корабельный обед.
Я до сих пор помню этот обед в пассажирском ресторане «Приамурья»! Нас рассадили за столики по четыре человека. Столики были покрыты белыми ажурными скатертями и сервированы мельхиоровыми столовыми приборами. Обслуживали пассажиров хорошенькие девушки-стюардессы, которые казались нам тогда настоящими сказочными принцессами. Может быть, именно поэтому поданные ими кушанья показались нам тогда невероятно вкусными.
На следующее утро по общесудовой трансляции раздалась долгожданная команда: «Посторонним покинуть борт судна, судно снимается в рейс! Швартовной команде по местам стоять на отшвартовку!» И в этот момент у меня в груди ёкнуло, ведь мы уходим в море!
На причале толпились провожающие, а из динамиков морвокзала доносился бессмертный марш «Прощание славянки».
Мы стояли на верхней палубе и внимательно следили за отшвартовкой судна, тщательно зарисовывая схему отдачи швартовных концов в свои тетрадки.
«Приамурье» медленно отвалило от причала и начало движение по глади бухты Золотой Рог. Мимо проплывали причалы, транспортные и рыболовные суда, портовые краны, похожие на гигантских стальных журавлей. И в этот момент у меня защемило в груди, ведь я уходил в первый свой рейс! В голове зазвучали строчки замечательной песни Юрия Антонова: «Ах, белый теплоход, бегущая вода, уносишь ты меня, скажи куда?».
Буксиры сопровождали «Приамурье» до пролива Босфор-Восточный.
В проливе лайнер освободился от буксиров и резво устремился к бескрайней глади открытого моря. Неугомонные чайки кружились в кильватерной струе, провожая нас в неведомые дали. Пассажиры стали расходиться по своим каютам, а я всё стоял на корме, вглядываясь в очертания родного города, пока его силуэт окончательно не растаял за кормой.
На следующий день мы не работали на палубе из-за приближающегося шторма. Теплоход раскачивало на волнах, и в первый раз в своей жизни я ощутил признаки морской болезни.
Морскую болезнь каждый человек переносит по-разному: лично я сперва ощутил приступы тошноты и сразу же вышел на верхнюю палубу, чтобы освежиться и тем самым снять симптомы морской болезни. Зрелище, которое мне представилось на палубе, было весьма фееричным. Огромные волны бушевали вокруг нашего весьма крохотного по сравнению с ними кораблика, и казалось, сия пучина поглотит нашу жалкую посудину с минуты на минуту. Я живо нырнул в надстройку, спустился вниз по трапу и вдруг, совершенно неожиданно для себя, почувствовал острый приступ голода.
По счастью, время было обеденное, и я, с трудом балансируя по уходящей из-под ног палубе, направился в столовую.
В пассажирской столовой было необычно безлюдно. Я присел за столик и обнаружил, что скатерть на столешнице чуть влажная. «Вероятно, это делают для того, чтобы посуда не побилась во время качки», — догадался я и приступил к трапезе.
После плотного обеда я спустился в каюту и прилёг на свою шконку. Теплоход неумолимо раскачивало из стороны в сторону, и мои веки стали медленно смыкаться. Не прошло и пяти минут, как я провалился в глубокий сон. Спал я очень крепко, а когда проснулся, то уже пришло время ужина. Теплоход ещё раскачивало на волнах, но самое страшное осталось позади — мы миновали зону действия циклона.
Через пару дней мы благополучно прошли проливом Лаперуза и вышли в Охотское море. Именно тогда я в первый раз в своей жизни увидел чужую страну, правда с борта судна и на весьма большом удалении от берега. Стоя на крыле мостика, я тщательно разглядывал побережье Японии в оптику пеленгатора.
Во время прохода проливом опытные матросы рассказывали нам байки о том, что бывали случаи, когда советские моряки прыгали за борт и пытались вплавь добраться до японского берега. Это же до какой степени нужно довести человека, чтобы он сиганул с приличной высоты и добирался до берега вплавь в ледяной воде! В это трудно поверить, но такие случаи в то время действительно были.
Начались первые вахты на ходовом мостике. И это было настолько замечательно, что только при одном воспоминании об этом у меня захватывает дух!
Нас учили управлять судном: я крутил руль, который больше напоминал рулевое колесо автомобиля, нежели корабельный штурвал, который мы все привыкли видеть на картинках. Нужно было постоянно наблюдать за отклонением картушки гирокомпаса и возвращать её в нужное положение, соответствующее заданному курсу судна.
Большой популярностью тогда пользовался анекдот про курсанта бакинской мореходки: на мостике теплохода помощник капитана спрашивает курсанта, который стоит на руле: «Эй, зёма, сколько на румбе?». Курсант отвечает: «Я один». «Дурак! Я спрашиваю, какой курс?» — возмущается штурман. «Четвёртый, ба́кинской мореходки!» — бойко отвечает курсант.
Ключевым выражением в этом анекдоте была фраза «сколько на румбе». Ведь в старину картушка компа́са была поделена не на градусы, как сейчас, а на румбы.
Часами я стоял на крыле мостика и вглядывался в линию горизонта — туда, где линия воды соприкасалась с линией неба. Я полюбил море — оно было живым, всегда разным и непредсказуемым. И неслучайно стихия воды всегда была почитаема человечеством, ведь в ней есть какая-то магия, что-то бесконечно волнующее душу.
Моряк — не профессия, а скорее образ жизни. В народе говорят: «Жизнь прожить — не поле перейти», а я бы сказал так: «Жизнь прожить — не море перейти», так как у моряков принято говорить «ходить», а не «плавать».
Меж тем наш переход подходил к концу, и на пятые сутки на горизонте проявились очертания Авачинской бухты.
На Авачу еду плачу, а с Авачи — хохочу!
О-o, это странное место Камчатка,
О-o, это сладкое слово «Камчатка».
Но на этой земле я не вижу тебя,
Я не вижу твоих кораблей,
Я не вижу реки, я не вижу моста,
