В паутине лжи

— Послал же бог напарничка, — вздохнул Бисаев и вернулся к писанине.

Появился Юдин через несколько минут, но как бы он ни старался придать бледному лицу бодрый вид, больше походил сейчас на недоваренный холодец. Бисаев не выдержал. Он включил чайник, насыпал в кружку Андрея две с горкой ложки кофе и, залив кипятком, незаметно влил туда коньяку из плоской металлической фляжки, что носил во внутреннем кармане пиджака.

— На, — тоном, не терпящим возражений, сказал он, протягивая Юдину кружку. — Давай по-быстрому приходи в себя. У нас еще полно дел.

Услышав это, Юдин с энтузиазмом принялся хлебать горячий кофе, морщась и обливаясь потом. Через полчаса его отпустило, и, выпрямившись на стуле, он внимательно слушал Бориса.

— В Сафроновском направлении четырнадцать станций. Проверить придется всё. Я навел справки, ни в одной из деревень собственности у Блохина нет. А это значит, что он, скорее всего, дом снимает. Конечно, есть вероятность, что он просто ездил к кому-то в гости, — вполголоса добавил Борис, однако сразу же приободрился и продолжил с прежней уверенностью: — Что с его звонками?

— Здесь тоже глухо, — ответил Андрей. Он подошел к окну, где на подоконнике в папке лежали его бумаги, и перенес их на стол. Вытащил толстую пачку листов, закрепленных скрепкой, и протянул ее Борису. — Звонки только матери Ксении Калашниковой. Самой девочке он не звонил. По сетям то же самое. У него вообще личной странички нет. Можно предположить, что он заходил под другим ником. Тогда нужно задействовать айтишников.

— Он всё время ускользает от нас, как песок сквозь пальцы. Давай, Юдин, напряги психологические мозги. Ты должен сузить круг поисков.

Борис поднялся из-за стола и отошел к окну. Нервно прикурил и, крепко затянувшись, выпустил в открытое окно струю белесого дыма. Он долго стоял так, не поворачиваясь, пока выслушивал предположения Андрея.

Затем быстро вернулся за стол, развернул карту района. Красным маркером на ней было отмечено железнодорожное направление, по которому предположительно передвигался преступник. Он быстро выписал все названия станций, где останавливается электричка, и протянул список Юдину.

— Ты прав, преступник выберет для своего замысла самое тихое, немноголюдное место. Только тут не указана, как ты понимаешь, ни число жителей, ни площадь поселения. Займись этим. Да, сам к нему не суйся. Спугнешь, всё снова начинать придется. И еще, — после паузы добавил он, — подойди к Харитоше, он тебе компьютер выдаст.

Харитоша, он же начальник компьютерного отдела Петр Харитонов, равнодушно выслушал появившегося на пороге его кабинета Юдина.

— Ну, говорил, — протянул он, как и положено человеку, которого раздражали вечно чего-то от него хотевшие сотрудники.

Он поднялся со стула и открыл склад. Полутемное помещение, освещенное узкими зарешеченными окнами, выглядело уныло.

— Выбирай.

Металлические стеллажи вдоль стен были пусты, на полу у входа стояли два вскрытых системника с вывернутыми наружу разноцветными проводами. Пара пыльных клавиатур торчала в коробке из-под принтера, там же куча переплетенных между собой проводами мышек. Выбора и вправду не было.

— Знаешь, — заговорщически понизил голос Андрей и положил руку на плечо обескураженному парню, — Бес сказал, если вдруг компьютера не найдется, позвонить дежурному, чтобы тот для тебя камеру подготовил. Ну а чего? — он больно хлопнул по плечу дернувшегося что-то возразить Харитошу. — Судя по отчетам, у тебя в наличии три компа. Где они? А?

— Да запчасти я жду, — вывернулся из-под его руки Петя. — Вас полно, а у меня три человека в штате. Двоих еще натаскивать надо. Не успеваю я, — встретившись с немигающим взглядом Андрея, добавил он. — Ладно, будет тебе комп. Через час. Раньше не могу, — предвосхищая возражения Юдина, ответил он.

В глазах Андрея блеснула сталь. Он сузил глаза и направил на Харитошу указательный палец.

— Через час не будет компа — ночь в обезьяннике отдохнешь.

Тот скривил губы в немой гримасе, беззвучно передразнивая наконец покинувшего его кабинет Юдина. «Дай. Всем дай», — ворчал он.

Через час на столе у Андрея стоял вполне сносный компьютер. Суетившийся вокруг стола Петя старался не смотреть ни на него, ни на Бисаева. Он быстро проверил технику и свалил прочь.

— Чего это он? — удивился Бисаев, наблюдая за недовольным Харитошей.

— Не знаю. Может, настроение плохое, — безразлично ответил парень, настраивая «рабочий стол».

Вернувшись вечером домой, Андрей встретил молчаливое порицание отца. Он уже привык к его строгому взгляду, к тяжелой складочке, что залегала в такие моменты между густых темных бровей, делая его лицо не просто строгим – пугающим. Но за долгие годы муштры привык и к этому. Он молча поел, поблагодарил мать за ужин, машинально чмокнув ее в щеку, и направился в свою комнату.

Там он сел в глубокое мягкое кресло. Рядом, на небольшом столике, лежала шахматная доска с начатой пару месяцев назад партией. Он обхватил пальцами подбородок, оценивая ситуацию. В прошлый раз он играл за белых, сегодня его ответный ход черными.

— Не надоело с собой играть? — в комнату, как всегда без стука, вошел отец. Андрей ждал его, поэтому лишь мельком взглянул, когда тот тяжело опустился в кресло напротив.

— Конь угрожает твоей королеве, — сказал отец глубоким, хорошо поставленным басом. Он отлично подходил для того, чтобы отдавать команды или вдохновлять людей на подвиги, но дома его казалось слишком много. Андрей всегда думал, что отец когда-нибудь захлебнется им.

— Я вижу. Но ход еще не сделан.

Андрей выглядел незаинтересованным, но краем глаза следил за каждой эмоцией, мелькавшей на, казалось бы, бесстрастном лице генерала. Как ни странно, то молчаливое порицание, которое отец демонстрировал за ужином, плавно переросло в разговор по душам. По крайней мере, так считал Андрей, который еще ни разу не удостоился такой чести. Даже его красный диплом по юриспруденции был встречен отцом сдержанно. Что это? Своеобразная идентификация, когда две особи одного вида вдруг осознают себя стаей?

— Шахматы – игра парная. Нет?

— Всё верно, — ответил Андрей и передвинул пешку.

Отец усмехнулся, оценивая ход сына.

— Не стал рисковать?

— Не в этом дело, — пояснил Андрей и аккуратно перевернул доску белыми фигурами к себе. — Я не хочу, чтобы партия закончилась. Хочу попробовать все возможные при этом раскладе ходы.

— Пытаешься надуть себя же?

— Вся прелесть этой игры в том, что я уже победитель. Важно, чтобы каждый ход был мной предусмотрен и произошел в строго отведенное ему время.

***

В дверь кабинета просунулось веснушчатое лицо мальчишки.

— Калашникова, тебя директор вызывает, — громко сказал он, прерывая учителя, и тут же исчез.

Ксения неуверенно дернулась на месте, глядя на историка, который замолчал, сбитый на полуслове визитером.

— Иди, раз вызывает, — бросил он поднявшейся Ксюше и продолжил урок.

Ксюша быстро вышла из класса и направилась к директорскому кабинету, раздумывая на ходу, зачем она понадобилась ему посреди урока. В голову лезла разная чушь: от двойки, которую она схватила по литературе на прошлой неделе, до случая на спортивной площадке, когда их за курением поймал физрук.

— Добрый день, Петр Семенович, вызывали? — Ксюша неуверенно вошла в кабинет, прикрывая за собой дверь.

— Калашникова, заходи-заходи.

Женщина, что сидела спиной к двери, обернулась, и Ксюша узнала в ней психолога, с которым беседовала пару дней назад. Неуверенность тут же сменилась раздражением. Она скрестила руки на груди, ожидая, чем на этот раз кончится для нее их общение.

— Здравствуй, Ксения, — поздоровалась Надежда Федоровна и поднялась ей навстречу.

— Надежда Федоровна проведет ежегодное анкетирование учеников нашей школы, пока у нас не появится постоянный психолог. Вы уже знакомы, и, чтобы Надежда Федоровна чувствовала себя комфортно, начать решили с тебя.

Ксюша всё больше хмурилась. Это заискивание директора ничего хорошего ей не сулило, поэтому после его слов на психолога Ксюша смотрела как на врага народа.

— Ну, не буду вас задерживать, — с облегчением сказал Петр Семенович и, усевшись обратно в кресло, вытер пот со лба большим белым платком.

Надежда Федоровна вместе с Ксенией прошли в пустующий уже полгода кабинет психолога. Здесь было открыто окно, и, вместо запаха пыли, который преследовал ее после первой встречи, пахло цветущей за окном сиренью. Женщина села в небольшое кресло напротив дивана.

— Ну что же ты стоишь? Садись.

Ксюша медленно прошла на обозначенное ей место и, не расцепляя рук, села.

— Я знаю, всё это кажется тебе вторжением на твою личную территорию, — начала психолог.

— Вот именно, — перебила ее Ксюша.

— Наверное, всё так и есть. Послушай, ты умная девочка, — снова попыталась начать Надежда Федоровна, на что получила саркастический смешок от ученицы, которая раскусила попытку сыграть на ее тщеславии. Женщина улыбнулась ей, показывая, что поняла свою ошибку. — Давай так, сначала ты отвечаешь на мой вопрос, потом я на твой. Идет?

На что Ксюша заинтересованно кивнула. Разговор пошел легче. И если сначала Ксения, словно в отместку, задавала компрометирующие вопросы, со временем обнаружила, что не может остановиться, отвечая на вопросы психолога. Слова сами просились наружу, из-за чего Ксюше всё больше становилось не по себе.

— Если ты хочешь, мы можем пока остановиться, — мягко сказала Надежда Федоровна, заметив, как Ксюша нервно переплела между собой пальцы, как в безотчетной тревоге сжимает и разжимает их, словно едва сдерживается. — Ты хочешь остановиться?

Та молча кивнула и поднялась с места.

— Ксюша, — окликнула ее у дверей психолог. — Если ты захочешь поговорить, можешь прийти или позвонить мне в любое время. И без твоего разрешения ничего из того, что ты рассказала мне, не выйдет за пределы этой комнаты.

Девочка молча взяла протянутую ей визитку и быстро вышла.

Глава 11

Илья дыхнул на стекло и быстро начал растирать запотевший участок фланелевой тряпочкой. Глядя сквозь безупречно чистую поверхность, он представил на мгновение, что лежит в земле в полной тишине и смотрит на оставшуюся снаружи суету. Холодок пробежался по предплечьям и поднял волосы на затылке. Он почувствовал возбуждение. Илья закрыл глаза, стараясь задержаться в этом ощущении.

Это началось еще в детстве. Мальчишкой он слонялся по округе, не зная, куда себя деть. Пока однажды не увидел девочек, закапывающих под деревом секретик. Он наблюдал за ними из своего укрытия, а когда они ушли, раскопал его. Замерший осколок жизни под зеленым донышком винной бутылки. Потом он создал много таких же осколков его собственного мира, спрятанных от всех в лесу. Он возвращался и подолгу любовался ими. Обрывки школьных сочинений, красивый фантик от конфеты, которой угостила его соседка баба Вера, пчелки, божьи коровки и даже Стэн. Это был веселый маленький хомячок, но однажды Илья нашел его в клетке мертвым. Он долго плакал, а потом отнес зверька в лес. Уложил на подстилку из цветов, что нарвал неподалеку, и закрыл покатым осколком бутылки из-под водки, которую вечером оставил под столом отец.

Со временем он понял, что Стэн перешел из низшего, эгоистичного существования к высшему, почти райскому. Илья подолгу сидел под деревом рядом с другом и читал ему истории о морских приключениях.

Однажды отец раскрыл его секрет.

«Ты что, девчонка? — дышал он алкогольным выхлопом в лицо испуганному сыну. В тот раз он на неделю запер Илью в подвале. Через два дня перестал носить ему еду — запил. Неделя в темноте — это невыносимо. Илья пытался покончить с собой, хотел, как Стэн, уйти от этого травмирующего эгоистичного существования в нетленное, райское, но лишь разодрал запястье старым октябрятским значком.

Отец спустился вовремя, Илья был уже в беспамятстве. Начался сепсис, и если бы отец не отвез его в больницу…

Он придирчиво осмотрел отполированное стекло и, удовлетворенный результатом, встал из-за стола.

«Сейчас-сейчас». Осторожно взялся за острые нешлифованные края и с трудом поставил стекло в угол. Тяжелое. Аккуратно поднял с земли труп и уложил его в заранее приготовленную ямку. Декорации для перехода были уже готовы: белые лилии и ветки жасмина. Он оценил получившуюся картину и, скривив губы, наклонился и повернул голову персонажа чуть влево. Да, так. Сейчас кажется, что она улыбается ему. Илья провел рукой по жесткой от запекшейся крови собачьей шерсти, надавил подушечками пальцев на всё еще острые клыки и, улыбнувшись, поднялся на ноги. Сейчас Илью всё устраивало.

«Это люди сделали тебя злой, — он невольно потрогал уже почти зажившие ссадины на костяшках пальцев, — но сейчас ты похожа на ангела».

Он наклонился к собаке и расправил ее большие мягкие уши.

«Теперь точно ангел».

Илья осторожно опустил стекло и надавил руками на края, а затем небрежно присыпал землей, чтобы получившаяся картина казалась нерукотворной.

«Настоящий глаз бога. Он понял Его замысел. Бог не просто так оставил его тогда в живых. Совершенство. Она само совершенство».

Он поднялся на ноги и, сделав несколько шагов вглубь помещения, с любовью и трепетом осмотрел другие свои шедевры. Желание накатило на него девятым валом, погребая под собой недавние мысли о Боге. Пальцы зашевелились, заиграли словно на невидимых клавишах. Он закрыл глаза, вспоминая, как тела их вздрагивают от прикосновений и снова замирают, подвластные его воле.

Не открывая глаз, он медленно расстегнул брюки, не спеша потянул их вниз, и они упали на начищенные до блеска ботинки. Он старался сдержаться, ему казалось противоестественным дотрагиваться до себя, но был так возбужден, что уже не мог стоять на ногах. В охватившем его бессилии Илья упал на колени. Стекло под ним жалобно проскрипело, оживляя в памяти полустершиеся воспоминания. Подбородок его дрожал, а горячие слезы жгли глаза. Это просто от минутной слабости, он знал это. Жгучее, почти болезненное удовольствие сковало его тело. Он уперся в стекло рукой и задышал глубоко и медленно, вытесняя из себя то спонтанное чувство вины, которое появлялось в нем каждый раз, когда он вдруг осознавал свое несовершенство.

Немного успокоившись, он открыл глаза и провел рукой по белесым подтекам спермы, упавшим на натертое до блеска стекло, и красивое кукольное лицо с устремленными вверх небесно-голубыми глазами тут же утратило четкость.

***

— Вы что оба за моей спиной устроили? — раздраженно проговорил Кривцов и впился взглядом сначала в лицо Бориса, затем Нади.

— Львович, ну зачем сразу…

— Какой я тебе Львович? Ты, случаем, не охренел, а, майор? — перебил его полковник и стукнул по столу кулаком.

— Ну в самом деле, Костя… — мягко вступилась за Бориса Надя, однако твердый немигающий взгляд Константина Львовича не дал ей договорить, и она поспешила поправиться: — Простите, товарищ полковник.

— Устроили тут детский сад, — срывая от возмущения голос, выдохнул Кривцов. — Тебя я послушаю позже, — махнул он рукой на сидящую, как школьница на экзамене, жену. — Ты, — кивнул он в сторону Бориса.

— Товарищ полковник, мы вроде обсуждали с тобой этот вопрос, — Борис старался держаться невозмутимо, но внутри начинало зудеть нетерпение. Хотелось так же хлопнуть по столу кулаком, но он сдерживался.

— Мы с тобой, майор, говорили о том, что наш прославленный психолог, — он кивком указал на жену, — пообщается с девочкой и даст свою оценку. А не устраивать ее на полставки в школу и допрашивать несовершеннолетнего ребенка без разрешения родителей, — почти слово в слово повторил он слова директора школы.

Борис невольно сжал кулаки, рисуя в голове картины мучительной смерти Петра Семеновича.

— Можно я всё же вмешаюсь, товарищ полковник, — поспешила добавить Надя с нажимом.

Губы Кривцова вытянулись в строгую тонкую линию, он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Константин Львович, мы с майором Бисаевым обсудили ситуацию и пришли к выводу, что давить на девочку нельзя, но с ней однозначно нужно работать. Даже если Блохин, как предполагает майор Бисаев, окажется не убийцей, в любом случае здесь имело место домогательство до несовершеннолетних.

— Львович, — вклинился в разговор Бисаев и тут же в досаде закатил глаза, — товарищ полковник, да он это!

— Как рассказала мне Ксения, — снова взяла слово Надя, понимая, что Борис сейчас не в той форме, чтобы спокойно всё объяснять, — ссора со Светой Николаевой, девочкой, из-за которой всё и началось, произошла как раз из-за этого самого психолога. Света каким-то образом узнала о доверительных отношениях, которые сложились между ним и Ксюшей, и выставила всё в самом неприглядном свете.

Услышав эти слова, Борис развернулся к Надежде и нахмурил брови.

— Я как раз хотела тебе рассказать, — пояснила Надя. — Ксюша — девочка замкнутая, очень зависимая от родителей. Ей кажется, что виновата во всем она. Теперь ее доверие заслужить гораздо труднее, — обратилась она к Кривцову, который за время ее монолога заметно расслабился.

В кабинет, предварительно постучав, вошла Мария Поликарповна. Она сделала шаг от двери и, сложив ладони, как приготовившаяся петь арию оперная певица, обратилась к Кривцову:

— Константин Львович, вы не забыли, у вас оперативка в Главном управлении через час.

Мария Поликарповна подмигнула Борису. Стоило двери закрыться за ней, как Борис повернулся к Кривцову и язвительно поинтересовался:

— Никак вы, товарищ полковник, к генералу Юдину Сергею Николаевичу собрались?

— А вот это не твое собачье дело, майор, — прошипел Кривцов Бисаеву прямо в ухо.

Подошел мимо него к шкафу, надевая плащ, бросил взгляд на повернувших к нему головы Бориса и Надежду.

— Либо ты в самое ближайшее время открываешь дело, как положено, — застегивая пуговицы, говорил Кривцов. — Либо завязывай. Мне уже надоела ваша самодеятельность. Свободны, — строго бросил он и, не поворачиваясь, вышел из кабинета.

— Ну и что это было? — с недоумением поинтересовался Борис. — Не дала ему, что ли, утром?

— А ты, Бисаев, не охренел? С таким отношением один останешься. Я же просила тебя решить с ним этот вопрос.

— Я как раз сегодня собирался. Ну не обижайся, Надюх.

Борис вскочил с места. Надю он нагнал уже в дверях и, обняв за плечи, предложил выпить по чашечке кофе.

В кабинете Бориса было тихо. Юдин с утра уехал на задание. Изредка подгоняемый порывами ветра на стеклах рисовал длинные тонкие линии дождь. Надежда и Борис сидели по разные стороны от заваленного бумагами рабочего стола и так же тихо, словно боялись потревожишь сонную тишину, что навевал дождь, разговаривали.

— Что ты хочешь от меня услышать? То, что это точно он? Борис?

Она посмотрела на него с сожалением. И вызвано оно было не жалостью, а сжимающей сердце болью. Если бы ее мальчишек, не дай бог… Она боялась даже мысленно представить такое. Она бы тоже заглядывала в глаза, с мольбой прося ответа. Но дать ему надежду… Нет. Это было более чем жестоко.

— Борис, Блохин виновен. Но вот в чем? Я не могу тебе сказать. Я очень хочу, чтобы он оказался той ниточкой, которая приведет тебя к Ане. Но, прошу тебя, не делай меня его соучастницей — не заставляй причинять тебе боль. Прошу тебя, не молчи. Ты жестокий, — она протянула через стол руку и накрыла его ладонь, пытаясь привлечь внимание.

Борис сидел, подперев голову кулаком, и смотрел в сторону. Он знал, о какой жестокости говорила Надя. Его молчание так раздражало Марину. Чтобы скрыть свои мысли, он всё время говорил ей всякую чушь. Наверное, поэтому он казался ей таким несерьезным. Даже безразличным. Слова… Черт бы их побрал!

— Ну ты уверена, что он…

— Ты знаешь, чтобы открыть дело, одного признания Ксюши будет недостаточно. Нужно, чтобы она написала заявление. Но она не готова. Поверь мне. Давить не нужно. Даже если времени не осталось. Надавишь – утратишь связь и разговорить ее уже не получится.

Борис провел руками по лицу, словно пытался избавиться от нервозности, и вдруг ударил кулаками по столу.

— У меня его нет. Времени.

***

Бисаев понимал, через неделю начнутся летние каникулы, и гад может затаиться. В этой игре с обстоятельствами Борис всё ждал, когда судьба сдаст ему наконец козыри. Он нервно барабанил по рулю, останавливаясь на светофорах по пути домой. В голову снова пришла мысль о дневнике Ксюши. А что если и Аня вела дневник? Она оказалась в чужом городе, без друзей, с почти чужим ей человеком. Она не могла не завести дневник. Аня была скрытной, очень переживала смерть мамы и, как подозревал Борис, винила во всем его. С ним она бы точно не стала говорить. После ее исчезновения он перерыл ее комнату в поисках хоть чего-то, что укажет, где ее искать. Но дневника не нашел. Однако сейчас чувствовал странную уверенность, что ему непременно повезет. Он надавил на педаль газа, мотор зарычал, набирая обороты.

Борис стоял посреди комнаты дочери и поворачивался вокруг, ища глазами, с чего бы начать. Его недавняя уверенность стремительно меркла. Он уже обшарил здесь каждый сантиметр. Даже полы простучал. Ни-че-го!

В дверь позвонили. Мысли о дочери вдруг набрали силу и окрасились почти осязаемой реальностью. Сердце рванулось в груди, и сам того не сознавая, он бегом бросился к двери.

— Приведение, что ли, увидел? — усмехнулась стоящая на пороге Лариска. — В дом-то пустишь или так и будем друг на друга смотреть?

Борис отошел в сторону, пропуская гостью в квартиру. Лариска сразу направилась в гостиную. Она остановилась посреди комнаты и обернулась на идущего следом Бисаева.

— Чем занимаешься?

— Только с работы пришел.

— Не ел еще? Могу сварганить по-быстренькому.

— Не хочу, — отмахнулся Борис и сел на диван, свесив голову.

— Малыш, ну ты что? Кто обидел моего красивого мальчика? — она запустила пальчики в его короткие мягкие волосы и потянула назад, заставляя посмотреть на нее. Когда Борис поднял голову, Лариска наклонилась к нему и поцеловала.

— Может быть, я смогу поднять тебе настроение?

Она обхватила ладонями его лицо, но Борис взял ее за плечи и увернувшись от нового поцелуя, поднялся на ноги, усаживая обескураженную Лариску на свое место.

— Не сейчас.

— Что с тобой? — уронив руки на колени, разочарованно спросила она. — Плохой день?

— Плохой день, плохой месяц, плохой год… И сам я… Плохой. Скажи, — вдруг, схватив ее за руки, он опустился перед ней на колени, — ты же ненавидеть меня должна. Ненавидишь? — с какой-то злобной, эгоистичной обидой спросил он. — Скажи, — Борис заглядывал ей в глаза, словно надеялся разглядеть там, в самой глубине ее синих глаз, опровержение своих собственных слов.

— Ненавижу, — вдруг спокойно ответила Лариска.

Ее слова, точно тупая ржавая игла, заныли у него в сердце. Он поднялся с пола и сел рядом с Ларисой, потупив взгляд.

— Ненависть – это осознание того, что тебя победили. Поэтому она такая отчаянная, эгоистичная. Мы сопротивляемся, не хотим быть поверженными. В любви всегда так. Ненависть – это ее самое, наверное, сильное проявление.

«Мы все убиваем тех, кого любим,

Кто трус — поцелуем, кто сильный — ножом…»

— Подумываешь о ноже? — тихо спросил Борис.

Она не ответила, только мягко взяла его за руку и вдруг с силой сжала ее.

— Можно я попрошу тебя? — спросил он.

— О чем угодно, — ответила она.

— Если бы ты вела дневник и не хотела, чтобы его нашли, куда бы ты его спрятала? — Борис повернул к ней голову.

— Дневник? — переспросила Лариска и тоже повернулась к нему.

Не дожидаясь ответа, она поднялась на ноги и начала медленно двигаться по комнате, оглядывая каждый ее уголок.

— Наверное, это от безысходности, — проговорил Борис, жалея, что попросил Лариску о помощи. — Я уже всё перерыл.

— Сколько я тебя знаю, никогда не видела, чтобы ты читал, — она подошла к невысокому столику, на котором стоял низкий пузатый торшер.

— Вы, мужчины, не доверяете простоте. Вам всё время кажется, что небеса должны разверзнуться, на самом деле всё устроено проще. И мир не вращается вокруг вас.

Она развернулась к Борису, демонстрируя ему книгу, которую вытащила из-под широкого основания лампы. Обхватила ее двумя руками и, немного ослабив хватку, позволила книге выскользнуть из яркой глянцевой обложки-обертки, и она с глухим стуком упала ей под ноги.

Борис медленно, словно испугался больше, чем обрадовался находке, подошел к лежащему на полу ежедневнику и, опустившись на корточки, поднял.

— Я заслужила поцелуй? — спросила Лариска с вызовом.

— Ты заслужила больше, чем поцелуй, — осипшим голосом ответил Борис и откашлялся.

— Что, даже женишься? — с издевкой поинтересовалась она и, видя, что Борис действительно смутился, усмехнулась, переводя всё в шутку.