Чужая война

— Десять медных. — сообщил Нафиз. — И кормежка для тебя и твоей сестры. Выходим сегодня после вечерней молитвы.

— Понял.

Я оглядел помрачневших охранников: всегда одно и то же — мождоки никогда не радовались мне, пока не доходило до дела, — развернулся и отправился к воротам. Пора было найти Карела.

Султанат Эзис. Город Табад

Сложности начались, когда Элидор сошел с корабля в Табаде. Корабль был из Весты. И команда, и капитан — честные Опаленные. К эльфу, вооруженному, одоспешенному, да еще и со знаками Белого Креста, относились с почтительным трепетом, а на разговоры о джэршэитских землях шли неохотно. С кем другим они, может, и побеседовали бы, да Элидор сам был не мастер вести долгие задушевные разговоры. Так что сошел он с корабля, зная об Эзисе немногим больше, чем когда поднимался на борт.

Сошел. Брезгливо принюхался. Пахло так, как всегда пахнет в портах. Северных или южных — не важно. Гнилью, смолой, водорослями, деревом и еще бес знает чем, но густо, почти осязаемо.

Порт как порт. Ничего особенного. Люди здесь свободно говорили на всеобщем. Оно и понятно. Для купцов, моряков и военных всеобщий — второй родной язык. Для таких, как Элидор, — тоже.

Монах огляделся и потопал куда глядят глаза. Глаза глядели вперед. На север. В город, собственно.

— Эй! Эй, ты, здоровенный! Ну ты, длинный! Вниз посмотри! Вниз! Я внизу!

Голос был высоким. Не сказать, что противным, но интонации не понравились Элидору сразу и сильно. Наглые такие интонации.

Голос действительно верещал откуда-то снизу. Чуть ли не из-под сапог. Эльф опустил глаза, примериваясь дать нахалу пинка и идти дальше. Но нахал, оказавшийся гоббером, глянул на него доверчивыми, круглыми и наглыми-пренаглыми глазами и протянул монетку. Золотую:

— Слушай, длинный, ты ж с румийского корабля, да? Мне меняла за полсотни диров вот это дал. Лиар, говорит, называется. Полсотни диров, сказал, как раз и стоит. Ты мне скажи, он меня сильно надул?

Коротенькие пальчики повернули монетку. Подбросили и ловко поймали.

Элидор машинально шевельнул пальцами — до боли знакомый жест.

— Надул, — буркнул он хмуро, понимая, что влип в неприятности. — Полсотни диров стоит аквитонский фор.

— Это какой? — маленький и наглый пытался вести себя вежливо, но получалось навязчиво. — У тебя есть?

— Вот такой, — Элидор нашел в кошельке золотой другой чеканки. Перекатил его в ладони. Бросил обратно.

— Скотина, — грустно подытожил гоббер. Слово «скотина» не входило в число орденских паролей, но по ситуации было в самый раз.

Элидор оставил малыша размышлять над превратностями жизни и пошел себе, предоставляя собрату самому придумывать, что делать дальше. Честно говоря, хотелось упомянутого собрата взять за ноги и треснуть башкой о ближайший угол. Элидор терпеть не мог работать в паре. Он понимал, конечно, что в Эзисе в одиночку ему пришлось бы очень и очень трудно. Но какой кретин там, наверху, додумался дать ему в напарники гоббера? Кто-то, надо думать, с совсем уж примитивным чувством юмора.

— Эй! Длинный! Ты ведь в город, да? — проверещало сзади. — Хочешь, хан подскажу? За умеренную плату.

— Что подскажешь? — Элидор обернулся. Слово «хан» ему ни о чем не говорило.

— Гостиницу, дылда, — маленький уже догонял. — Недорогую и приличную. Там перца в жратву меньше кладут, чем принято. Так что ты, пожалуй, даже перекусить сможешь. За полдира покажу. Ну! Я сам всегда там останавливаюсь.

— А сколько платит тебе хозяин гостиницы?

— За что? — ненатурально удивился гоббер. — Давай деньги и пойдем. Да, кстати, меня Симом зовут. И за знакомство выпить надо. Это обязательно!

Элидор вздохнул. Выудил из кошелька монету в пять диров — меньше не нашлось. Протянул нахалу и побрел следом за ним по узким, шумным и пыльным улицам.

Это задание нравилось ему чем дальше, тем меньше.

Хозяин гостиницы, или «хана», как называл гостиницу Сим, оказался румийцем. Тощим, желчным и жадным до потери чувства собственного достоинства. Ошалевший от заломленных цен, Элидор уже примеривался, как бы так половчее внушить хозяину, кто здесь главный, но гоббер дернул его за полу кольчуги и взялся разговаривать сам.

Взялся так взялся.

Первые пару минут Элидор пытался слушать и даже вникать в смысл его трепотни. Потом перестал. Потому что смысла там не было ни на волос. Сим рассказывал о каких-то детях и женах, называл хозяина то «любезнейшим», то «скупым сморчком», сама гостиница в течение разговора несколько раз превращалась из «грязного сарая» в «обитель праведников» и обратно. Сим пищал, стонал, хрюкал и почти плакал.

Больше всего ужаснуло Элидора то, что хозяин вел себя точно так же. Чудовищный бред, который они несли, казался обоим вполне связной и логичной беседой.

Эльф, для которого произнести несколько фраз подряд было пыткой, слушал и ничего не понимал. Он смутно вспоминал, что вроде как Сим и без того уже живет в этой гостинице, следовательно, речь идет о комнате для него, Элидора. Но в таком случае, при чем тут дети, жены… ЖЕНЫ?!

— Два дира, — простонал хозяин.

— Вы меня разорили, почтеннейший. — Сим вновь дернул эльфа за полу кольчуги: — Давай деньги. Здесь платят вперед.

Элидор молча отдал ему серебряный. Сим передал монету хозяину. Дождался сдачи, пересчитал ее и мотнул головой:

— Пойдем. Нам наверх. Что бы ты без меня делал?

Элидор пошел за ним, пытаясь осознать, каким чудом десять диров, запрошенных румийцем, стали двумя? Можно торговаться, но какой же торг сбивает цену в пять раз?

— Вот! — гордо заявил гоббер, распахивая хлипкую дверь. — Лучшая комната в этой дыре. Не считая моей, конечно.

В комнате были стол и кровать. Обстановка примерно как в монастырской келье, да только здесь мебель была не выше колена. Элидорова колена. Мелькнуло нехорошее подозрение, что гостиница эта специально для гобберов…

— Эт-то что? — поинтересовался Элидор и сам вздрогнул от того, как нехорошо прозвучал его голос.

— Где? — Сим протопал в комнату и по-хозяйски хлопнулся на… все-таки это была кровать.

— Мебель, — объяснил эльф.

— Что мебель? Да ты проходи. Садись. Сейчас мы с тобой за знакомство…

— Низкая, — произнес Элидор, чувствуя, что вскипает. И какой же кретин додумался посылать его на новое задание так скоро?!

— А-а! — Сим расплылся в гадкой улыбке. — Низкая! Привыкай, Элидорчик, здесь так принято.

— Не называй меня так.

— Как?

Элидор глубоко вдохнул и шумно выдохнул.

— Позвольте пройти, господин, — раздалось за спиной, и монах резко развернулся, уходя в сторону на случай выстрела или удара.

Старичок с подносом шарахнулся от него, стукнулся спиной о стену и замер, с ужасом глядя на длинный клинок в руках эльфа.

— Проходи, Юстин, проходи, — гоббер закивал и замахал ручонками, — Элидорчик, убери клинок и дай Юстину денежку.

Ярость плеснула волной, удушливой и горячей. Все мысли исчезли. Осталось только желание бить и крушить все вокруг. Задавив рвущееся на волю рычание, Элидор вложил спату в ножны, рывком содрал с себя перевязь и, не считая, выудил из кошеля горсть монет.

Старик поставил поднос, взял деньги и поспешил убраться, пока странный и страшный господин не передумал и не отнял их обратно.

Элидор молча упал на кровать рядом с Симом. Злость перегорела, оставив тупую усталость. И эльф совершенно не обратил внимания на то, как облегченно вздохнул и расслабился гоббер.

В кувшине было вино. На блюде, закрытом крышкой, мясо и лепешки. Перца, вопреки обещаниям Сима, было явно больше, чем нужно. Впрочем, еда оказалась сносной, а вино даже приличным. Эльф мрачно ел. Еще более мрачно пил. И слушал трепотню гоббера.

— Я уже домой собирался, — Сим засунул в неожиданно вместительную пасть свернутый кусок лепешки и начал жевать, не прекращая разговаривать, — а мне говорят: надо, говорят. Я и говорю, ну надо, мало ли «надо». Мне, говорю, надоело. Я, говорю, домой хочу. Там огород, говорю, и малинники. И отец-настоятель, опять же, не злой.

А они-то мне, мол, «Тот, кто всегда возвращается».

А я им: ну?! И, понимаешь, лестно мне стало. Тебе бы такого напарника предложили, а! Тоже небось не отказался бы!

Элидор молчал. Прозвище свое он знал и без Сима. И точно так же знал, что очень многие в Ордене хотели работать с ним в паре. Беда в том, что он ни с кем в паре работать не мог. Разве что с Шарлем. Так Шарля посадили на анализ. После тех неприятностей в Гиени, когда он превысил полномочия и был так бит, что полгода почти не вставал с постели.

— А мне Шарль о тебе рассказывал. — как по заказу сообщил гоббер. — Он в нашем монастыре отлеживался. Ты-то в Румию рванул, докладать, а он лежал-лечился. Вот и рассказывал.

«И все-таки, почему гоббер? — Элидор вяло отхлебнул из медного кубка. — Ладно, насчет Эзиса хотя бы предположить можно. Работа в сверхсложных условиях. Отряд „Элита“. Но гоббер-то зачем? Или он тоже в условия входит?»

Судя по бесконечному, не затихающему, не смолкающему ни на минуту трепу, Сим был из всех условий самым сложным. Для Элидора, во всяком случае.

— Ну? — услышал эльф. И понял, что в задумчивости вообще перестал воспринимать слова собеседника. Очень плохо. Либо сказывается усталость и отсутствие перерыва между заданиями. Либо Сим прошел специальную подготовку…

— Наблюдатель? — хмуро поинтересовался Элидор.

— Сечешь, — одобрительно заметил Сим. — Не переживай. Я кого хочешь могу выключить. Даже Шарля получилось один раз. Так что у тебя за задание?

— Нужно ехать в Мерад, — Элидор вздохнул. Предстояло сказать речь слишком длинную для его нынешнего расположения духа. — Там есть человек. Зовут Самуд. Его надо найти и убить.

— Найти, значит. — Сим поставил кубок и почесал нос. — А его так и зовут Самуд? Ни титула нет, ни прозвища?

— Прозвище есть. Сераскир.

Взгляд гоббера стал каким-то непонятным.

— Сераскир, говоришь? Самуд? Элидор, ты, что совсем никогда в Эзисе не был?

— Совсем, — ноги затекли от непривычной позы, и эльф завозился, пытаясь устроиться поудобнее.

— Ты сядь как я, — сказал Сим с неожиданным сочувствием и каким-то почтительным ужасом. — Совсем никогда?

— Совсем! — рыкнул Элидор. — Как тут проще всего найти человека?

— Дом Самуда на площади Судирса Справедливого.

— Откуда ты знаешь?

Сим удостоил эльфа еще одним непонятным взглядом и молча покачал головой.

Воеводство Уденталь. Столица

У Карела Хальпека был выходной. Вчера он со своим десятком патрулировал веселый квартал, а под утро отправился в кабачок «Счастливая монетка». Выпить и отдохнуть. Там десятника ждал сюрприз в лице необыкновенно красивой и, главное, одинокой девицы. Впрочем, сюрприз оказался строптивым. Девка расцарапала Карелу всю морду, вырвалась от него, не забыв даже лютню, и выскочила из кабачка. Десятник погнался за ней. Не родилась еще женщина, которая могла бы удрать от Карела Хальпека… Но эта стерва-шефанго, уже полгода живущая в Удентале и успевшая скорешиться со всем здешним офицерьем, очень не вовремя оказалась на дороге.

Как пить дать, оприходует девчонку. У шифангов с этим запросто. Захотел — мужиком стал. Захотел — бабой.

Карел с горя вернулся из казармы в «Счастливую монетку», где и остался запивать неудачу пивом. К третьей кружке десятник начал забывать про эльфийку. К пятой гнев на шефанго стал почти осязаемым. К десятой Хальпек твердо решил, что не завтра, а сегодня же, несмотря ни на что, повяжет стервозную бабу.

А когда он потребовал себе одиннадцатую кружку эта баба… нет — мужик… — перекинулась, нелюдь! — сам вошел в кабачок.

С нечленораздельным рыком Карел поднялся навстречу.

Посетители повымелись из-за столов, прижимаясь к стенам. Трое солдат из десятка Хальпека, повинуясь долгу, встали вслед за десятником, проклиная тот день, когда родились на свет. Назревала хорошая драка…

Эльрик, не сбавляя шага, пересек зал, подошел к десятнику и равнодушно врезал тому по зубам. Карела отбросило через столы к очагу, над которым жарился здоровенный кабан. Солдаты схватились за оружие. Шефанго глянул на них, и вопрос оказался снят.

— Я спешу, — раскатился по залу мягкий, шелестящий, очень низкий голос. Эльрик скользнул мимо поваленных скамеек к Карелу, подхватил его за ворот и усадил спиной к стене. — Я спешу. И мне сейчас не до тебя. Но ты кушай пока получше, мразь. Потому что, если я, вернувшись, узнаю, что ты обидел хотя бы одну женщину, я тебя поджарю. На этом самом вертеле. Живьем. Ясно? Поджарю и съем.

Хальпек глотал собственную кровь и смотрел на белые, острые клыки. Настоящие клыки, мать их. И треугольные, нечеловеческие зубы. Он смотрел и понимал — это правда. Это все правда. И никто не поможет ему сейчас. Ни трое струсивших рядовых, ни даже вся стража Уденталя. Он остался один на один со смертью, которая смотрела на него алыми глазами. А от смерти не спрячешься. Ни сейчас, ни потом, когда это чудовище вернется… Никуда не спрячешься. Никогда…

Эльрик опустил бесчувственного десятника на пол. Поднялся и вышел. В кабаке испуганно молчали.

В «Серую кошку» он вернулся не сразу. Сперва заглянул к Дзебеку Палю, капитану гвардейцев. Тот радостно поднялся было навстречу, но посмотрел на шефанго и сел обратно:

— Отказываешься?

— Отказываюсь. Слушай, Дзебек, тебе меня сегодня арестовывать придется, если у вас законы за десять лет не изменились.

— Арестами вроде стража занимается… Тебя арестовывать? Ну, это, конечно, к гвардии. Но за что? Подрался с кем?

— Подрался. — Эльрик хмыкнул. — Морду набил десятнику одному бравому. Я из города «после вечерней молитвы» уезжаю.

— И почему ты бабой не остаешься? — сердито буркнул Дзебек, доставая бутылку. — Как мужиком станешь — вечно неприятности. Давай хоть выпьем с горя. Такой боец пропадает, а!

— Ну почему пропадает? — Эльрик взял протянутый кубок. — Срок давности выйдет, я вернусь, если домой не уеду.

— Что-то ты раньше домой не торопился.

— Так то раньше, — он выпил залпом. Дзебек потянулся налить еще, но де Фокс покачал головой. — Хватит. Я не пить пришел, а сказать, что уезжаю. Да и ты на службе. Кстати, может, Михася сам известишь?

— Ну не мне, так хоть и не ему, — капитан налил себе снова. — Что теперь со спором нашим делать прикажешь? Мы же на десять золотых спорили! А ты вон как.

— На двоих пропейте. Ладно. Мне пора, — Эльрик легко поднялся из глубокого кресла.

— Когда вернешься-то? — тоскливо поинтересовался Дзебек. — Мы, может, снова поспорим.

— Я ж говорю — срок давности выйдет.

— Только давай ко мне, лады? Ну что тебе у этого водоплавающего делать? А я тебе сотню дам. Я бы тебе тысячу дал, да у меня, сам знаешь, всего тысяча…

— Я подумаю, — честно сказал Эльрик и вышел.

Домой он возвращался неспешно, умеряя обычно скорый шаг. Во-первых, Кине нужно было дать выспаться. Во-вторых, Эльрик вспоминал изумительную красоту эльфийки и не слишком рвался убедиться в том, что память, как обычно, склонна преувеличивать увиденное. В-третьих, откровенно говоря, он слегка побаивался того, что память не преувеличивает. В этом случае его ожидали некоторые сложности морального порядка. Затаскивать девочку в постель после всего, чего она натерпелась, было неправильно. А не затащить оказалось бы очень трудно. В конце концов, он давно уже делал это инстинктивно, сам иногда удивляясь тому, что в очередной раз оказался в постели с женщиной, которая, по большому счету, не нужна была абсолютно. Потом возникали проблемы с мужьями. Если эти проблемы возникали у женщин, приходилось еще и мужьям объяснять, что лучше с женой обходиться поласковее. Словом — мороки выше мачты. А удовольствия от силы на неделю. Потом надоедало.

Эльрик вошел в таверну. Поднялся по широкой лестнице. Постучался на всякий случай в собственную комнату, услышал чуть испуганное: «да», и вошел.

Кина увидела, как выросла на пороге огромная фигура с висящим на поясе топором. Белые волосы, красные глаза и черная маска…

Эльфийка выставила лютню, словно защищаясь, и медленно отступила к креслу.

— Я закричу, — звонко предупредила она.

— Зачем? — удивилось чудовище, закрывая за собой дверь. Голос оказался неожиданно мягким. Эльфийским. — Ах да, — сверкнули страшные зубы, когда черные губы раздвинулись в…

оскале…

…улыбке. — Извини. Я не подумал, что ты испугаешься. Меня зовут Эльрик. Эльрик де Фокс.

— Предатель?

— Да. Если тебе так понятнее.

— Ты — Тресса… — осторожно, словно сама себе не веря, проговорила эльфийка.

— Ну хвала Богам. Теперь мне можно войти?

— С ума сойти. Эльрик-Предатель! Настоящий. Живой! — Кина упала в кресло, все еще прижимая к себе лютню. — Да входи, конечно. Это же твоя комната. А я думала, что ты умер. А у нас о тебе песни поют. Ты же герой, да? Ты Владыке поклоняешься, правда?

— Неправда, — холодно ответил шефанго. — Это на Айнодоре придумали. И насчет героя, кстати, тоже. Держи, — он бросил на кровать узел, — это мужская одежда. Мы уезжаем.

— Когда?

— Сегодня. Если тебе еще что-то понадобится, скажи. Я вроде все купил, но кто вас, эльфов, знает. Может, тебе что особенное нужно.

— Что особенное? — честно удивилась Кина.

— Боги, ну откуда мне знать? В общем, у тебя есть три часа на то, чтобы одеться. Есть хочешь?

— Нет.

— Смотри. До ночи голодом придется.

— Да я утром двух цыплят…

— Ты сама как цыпленок, — Шефанго снова улыбнулся. На этот раз Кина улыбки не испугалась. — Ладно. Через три часа я зайду.

В общей зале было безлюдно — время рабочее, постояльцы кто по делам, кто по безделью своему разбрелись. В «Серой кошке» останавливались такие, кто мог бездельничать. Таверна давно имела добрую славу. В ней даже вилки к столу подавали, специально для господ.

Тетушка Ганна привычно шуганула Марка, навострившегося было подняться на второй этаж — не дает же мальчишке покоя девица, которую Эльрик пригрел, — и присела на лавку, бездумно расправляя фартук.

Как объяснял ей Джозеф, давно уже, незадолго после свадьбы, шефанго в «Серой кошке» вместо ангела-хранителя. И не только потому, что любая уличная шушера таверну стороной обходит, а еще и потому, что

«Он тут, Ганна, местная дос-то-приме-ча-тель-ность».

слово это молодая Иоганна Тальская — тогда уже Иоганна Джозефова, но привыкнуть к этому она еще не успела, — услышала в первый раз и запомнила навсегда. Ведь и правда, кто только не останавливался в «Серой кошке» — бывало, что и знатные господа, все в бархате да тонком сукне, — и все расспрашивали, а часто ли здесь шефанго бывает? Мол, слышали они от знающих людей, что настоящий живой шефанго сюда наведывается. Когда его добрые хозяева ожидают? Не знают? Ну а если подождать-пожить? Можно надеяться увидеть?

— Можно, — говорил Джозеф.

— Можно, — поддакивала Ганна. И нарадоваться не могла на шефанго этого неведомого, из-за одного имени которого таверна богатела с каждым днем. Легенд она о господине Эльрике за двадцать лет наслушалась — ей мать о Святом Пламени столько не рассказывала. А когда увидела воочию, стыдно сказать, испугалась сперва до того, что завизжала, фартуком накрылась и в погреб побежала. Прятаться, значит. Не видела даже, как чудище замерло на пороге в растерянности. Не видела, как Джозеф к нему поспешил, да не дошел, на лавку упал, от смеха скиснув. Думала еще: Ежи бы — тогда жив еще первенец их был, — Ежи бы с собой успеть захватить.

Потом, когда муж ее отыскал да сына отнял, да из погреба вытащил, когда гость, губы покусывая, чтоб не смеяться, в извинениях рассыпался, тогда уж Ганна его разглядела. И сквозь оставшийся страх удивилась — мальчишка ведь. Даром что огромен и клыки звериные. Маска лицо не все закрывает. Вот и видно: гость-то долгожданный — пацан-пацаном.

— Лет-то ему сколько? — шепотом спросила Ганна у мужа, когда вдвоем они суетились, стол накрывали, прислугу к такому делу не допустив.

— Да разве же я знаю, Ганна? — так же шепотом ответил Джозеф. — Я тебе одно скажу, когда он был, Уденталя еще не было. И империи Готской не было. И… вообще ничего не было.

— А Муж да Жена Первородные?

— Ну, мать, ты даешь! — изумленно воззрился на нее муж. — Откуда же мне знать? Хотя… Господин Эльрик, — гаркнул он через весь зал, благо не было никого, — а Муж с Женой Первородные были здесь, когда вы на Материк пришли?

Шефанго с полминуты молчал, позабыв про трубку. Потом помотал головой и удивленно, но, похоже, честно ответил:

— Не было, Джозеф. Точно не было.

— Во, — наставительно сказал трактирщик, повернувшись к жене. — Слышала?

Ганна молча кивнула. Но так и не улеглось в голове, что господин Эльрик, мальчишка этот, на которого в «Серой кошке» едва не молятся, стар настолько, что и представить невозможно. Может, потому и не улеглось, что невозможно представить.

— И чего ты беспутный такой? Лучше бы насовсем девкой оставался. Ты-Тресса — это ж радость просто что за девочка. А как парнем станешь, так управы никакой нет, — ворчала Иоганна, когда провожал постоялец очередную свою женщину. — Водишь к себе и водишь. Бога бы побоялись. Смотри вот, возьмусь я за тебя да отхожу ухватом, чтоб неповадно было.

— Да ладно тебе, тетя Ганна, — смеялся Эльрик, — каждой женщине нужно немного счастья.

— Ты, что ли, счастье-то? — она сердито бухала на стол завтрак, садилась рядом, если не было многолюдно, и, подперев ладонью подбородок, смотрела, как он ест. Однажды спросила, само как-то вырвалось: — И куда мать с отцом смотрят?

А шефанго легко отмахнулся:

— Некому смотреть.

И кольнуло ей сердце. Марк-то — сыночек поздний, долго у них с Джозефом детей не было, да еще первенец умер. Марк выжил, то-то радости было. Кровиночка их. Любовь единственная. Как бы он без отца да без матери?

А Эльрик ее тетушкой звал. Уважал. Так она его господином величать и не научилась. Да и его-Трессу, если уж на то пошло, госпожой назвать язык не поворачивался. Девчонка ведь. Какие там господа? И то сказать, когда привезли его однажды в «Серую кошку», почитай без руки правой, кто его выхаживал? Не вертихвостки эти, что табунами прорваться пытались. И что она, Ганна, слышала, когда шефанго рычал в бреду, то на непонятном языке, то на человеческом, никто никогда не узнает. И как плакал он, губы кусая до крови. И как просил кого-то… непонятно просил, но так… Ганна сама плакала, как слышала. Хоть и непонятно. Нет. Никто не узнает, с ней это вместе и умрет. Прикипела она сердцем к шефанго страхолюдному, как к сыну родному. Словно вернулся тот, первый, что умер. Ежи. Три годика ему было. Долго умирал. Плохо. Также она его выхаживала. Сутками у кровати сидела. Молилась… Да не услышал Бог. Что ему, Богу, до Иоганны Джозефовой? Что ему до Ежи? Столько дел других. Важных.

— Может, останешься? — спросила она потом, когда собрался Эльрик уезжать. — Оставайся, право слово. Ты ж мне за сына стал. Ну зачем тебе ехать? Куда ты, с одной-то рукой?

Обнял он ее вдруг. Поцеловал в лоб. Улыбнулся:

— На запад мне нужно, — говорит. — Дела. А тебе спасибо. Ты даже не представляешь, какое спасибо.

— Да за что? — Ганна отмахнулась, еще не веря, что он уедет, и уже зная, что уедет. — Великое дело. Марк вон, как болеет, с ним так же сижу.

— Вот за это и спасибо, — тихо так сказал. Без ухмылочки обычной.

И уехал. Она полгода ходила как в воду опущенная. Покуда слухи не дошли, что безумец какой-то, шефанго однорукий, в Готской империи рыцарей убивает. Бичей Божьих, ревнителей веры, тех, что нечисть истребляют по всем Опаленным землям. Ей бы напугаться, а она от радости ревела — живой. Джозеф только в затылке чесал. Но тоже рад был — это ж не спрячешь.