История и тайны Северной столицы. Загадки земли сестрорецкой

А дело в том, что у него что-то со здоровьем было не так: лет до двенадцати постоянно держалась повышенная температура — тридцать семь и три, и хоть лопни! Чувствовал себя прекрасно, а вот температура… Его и так и этак лечили, — одна ерунда! Водили к профессорáм даже.

— «Суб-фе-бри-ли-тет неясной теологии!» — говорили те профессора по-учёному, важно поправляя очки на носу и выписывая всякие-разные порошки и микстуры, от которых Веньку не бросало ни в жар, ни в холод. А температура держалась по-прежнему, ей всё было «до фени»!

Но вот как-то раз, уже отчаявшись видимо, повели его… — к доценту! Вениамин давно привык шастать по всяким там профессорам, но вот, доценты! — к доценту его вели впервые. Важная птица, видать, доцент! — И не ошибся!

Доцент Шахóвич, весёлый, кучерявый и добродушный толстяк, сразу понравился мальчику. Вместо всяких там дурацких учёных слов он с самого начала стал говорить дельные вещи:

«Это у него от перегрузки нервной системы, пройдёт… — и, потрепав Веню по голове, добавил (эти слова даже сейчас нельзя вспоминать без благодарности!): — Вы его… в школу не пускайте, подержите хотя бы одну четверть дома, — и пройдёт.»

Помнится, он шёл тогда от доцента, еле сдерживая радость: подумать только, всю длиннющую третью четверть просидеть дома! Да, доценты это… не прфессорá!

И вот, с лёгкой руки доцента Шахóвича, Вениамин всю третью четверть пятого класса провёл дома. Ходил в школу только писать контрольные работы, да поначалу, — к школьным товарищам, за домашними заданиями. Но вскоре эта дребедень ему наскучила, и он начал самостоятельно решать задачи «вперёд», для чего с большим интересом, — ведь никто его теперь не торопил! — освоил и алгебру, и геометрию, и физику за весь пятый и даже частично за шестой классы!

И когда учебники и задачники были проштудированы, и сам Киселёв, этот наш Великий Учитель, воспитавший не одно поколение нормальных людей, развёл руками, — на подмогу ему пришёл… Перельман: его «Живая математика» до сих пор была у Веньки настольной книгой! И вот, в этой чудесной книжке мальчика особенно поразила одна задача: как верно взвесить на неверных весах!

И с тех пор он понял, что в нашей жизни важнее всего не средства и какие-то там инструменты, а методы! Ведь, владея хорошим методом, можно и без особых средств делать настоящие дела! … А третью четверть Веня закончил, как и всегда, отличником; и температура, с лёгкой руки доцента Шаховича, пришла в норму.

Венька не смог удержаться от улыбки, вспоминая те светлые и, по-настоящему, счастливые деньки! Вернувшись к действительности, он продолжил:

— Так вот, главное в нашем деле, — найти такой метод постройки плота, что бы всё шло само собой, и ничего не надо было делать.

— Как это?… — Боря недоумённо взглянул на своего приятеля.

— А вот как: надо пошататься у магазина да натаскать ящиков и бочек всяких. А потом мы их свяжем да настелим досок, — плот и готов будет, и безо всяких там брёвен!

— Это ты, Веник, здорово придумал, ничего не скажешь! А ещё не худо было бы автомобильных камер натырить.

— Не худо… только где взять-то их?

— Найдём! — заверил Борька и быстро набросал конструкцию их плота.

На другой день ребята решили обойти все посёлки, от Лисьего Носа до Разлива, — в смысле ящиков, бочек разных, камер там… Вначале обследовали Александровку, да ничего путного не нашли. Затем, уже более для очистки совести, поглядели в Тарховке и в Горской, — тот же результат. В Лисий Нос и в Разлив переться расхотелось.

— Не, так нам плота не построить, — подвёл Борис итоги целого дня исследований, — похоже, его надо из брёвен, как все…

— Опять ты с брёвнами! — отмахнулся Венька. Ему уж больно-таки не хотелось «как все», — давай сперва подготовим всё остальное: гвозди там, верёвки, а потом уже… — На том и порешили.

Пять дней бродил Венька по Александровке и украдкой выдирал гвозди из заборов! Надёргал сотни две, уж и со счёту сбился! Причём, ржавые не брал. Это монотонное занятие быстро бы надоело ему, если… — если б в глазах не рябили блики южных морей, пальмы на таинственных островах, старые, пожелтевшие от времени и пролитого рома карты пиратов, на которых крестиками обозначены места кладов…

Эх! Ведать бы ему, во что воплотятся через много-много лет безмятежные мечты юности!

Гвозди старался добывать в отдалённых закоулках, где его не знали, да так разошёлся, что и не заметил как чуть было не влип! Домой прибежал взволнованный, запыхавшийся… К вечеру, он во всех подробностях рассказал свою историю Борьке:

— Тащу гвоздь, — Веня говорил об этом уже спокойно и даже пытаясь придать рассказу некую долю таинственности, — тащу и вдруг чувствую: кто-то меня сечёт! Медленно оборачиваюсь и вижу, — тут он выдержал паузу для солидности, но не заметив должной реакции со стороны друга, продолжил более спокойно, — … вижу, какой-то мужик стоит и наблюдает за мною с большим интересом и давно, похоже. «Ты чо ето делаешь?» — спрашивает. У меня тут же кусачки упали в канаву, а душа — в пятки! «Дяденька, помогите! — отвечаю ему жалобно так, — подержите-ка забор, пожалуйста! — говорю то ли со страху, то ли сдуру, — надо гвоздь этот получше заколотить, а то… а то он прохожих зацепить может… — а между забором и дорогой была сухая канава, почти с метр шириной. — Подержите здесь, а я… а я с другой стороны…» — Мужик вытаращил на меня глаза, но всё же ухватился за ограду. Сколько он держал её, не знаю, — схватив кусачки, я быстро повернул за угол и дал такого дёру, что… — Веня хихикнул в этом месте для приличия, но Борька оставался невозмутим.

— Это что, а вот у меня… — и Боб рассказал, как добыл тем временем несколько длиннющих кусков верёвки. Особо не заморачиваясь, он срéзал их без затей и канители, один за другим, со столбов в поле, нимало удивив тем соседку: ведь, вчера же только новую верёвку для сушки белья натянула, и на тебе — нету!

Из этих кусков ребята связали верёвку длиной метров сто. В поле связывали, чтобы никто не заметил. Правда, клубок получился здоровенный, с футбольный мяч, — и им снова пришлось развязать верёвку на куски. Эти мотки и гвозди они тайком принесли домой и спрятали под крыльцом у тёти Ульяны.

Наконец, все подготовительные процедуры завершены, и настало время подумать о брёвнах. И тут-то стало ясно: как хорошо, как приятно, заниматься мелочами, оставляя главные дела напоследок! — Наверное, всем это доводилось испытывать. А теперь Боря и Венька даже и не знали, что придумать, за что взяться! С одной стороны — брёвна! С другой — тоже.

— Проблемка! Не сосны же валить! Да и как их до озера переть-то? — рассуждал вслух Борька. — Правда… — он потёр указательным пальцем под носом и, наморщив лоб, покосился на приятеля, — вот, Кон-Тики-то из тростника строили, и ничего, плыл.

— То Кон-Тики… — задумчиво произнёс Венька, — им же многие помогали, мастерские какие-то даже. Да и тростника здесь столько нету. Лишь брёвна и остаются. Да ещё и досок надо раздобыть, — возникла у него весьма своевременная мысль, — брёвна чтобы сколачивать. Плот без досок нельзя строить, это я во многих книжках читал. На одних верёвках плот будет неустойчив, любой моряк скажет!

С досками было проще: по соседству строили сарай, и скопилось много обрезков, которые собирали кому не лень, на дрова. За эту спасительную мысль приятели и ухватились, отдалив решение главной проблемы ещё на неделю, — уж очень не хотелось обременяться тяжёлыми задачами! А там время подскажет, ну а пока…

А пока набрали они досок и тоже спрятали их под крыльцом у тёти Ульяны.

Прошла ещё неделька, — лето в самом разгаре! Брёвен же всё нет. Эта незадача уже висела над головами наших друзей как грозовая туча, затмевая голубизну безмятежных мечтаний — даже блики южных морей стали не такими яркими.

Но вот, как-то раз… Прибегает к Веньке Боб и сходу, не переведя дух: — Ура! С брёвнами порядок! Айда в поле!

Ничего толком не понимая, побежал Венька за приятелем, а там, в поле… — Даже представить жутко! А дело в том, что поле пересекала старая телеграфная линия: рассохшиеся от времени её столбы уже давно требовали замены. И вот их начали менять! На всём протяжении линии, — от Горского Ручья, близ озера, и до полоски леса, темнеющей вдали, — уже стояли новёхонькие, чёрные, хорошо просмолённые столбы, а старые, заменённые, валялись тут же, рядышком. И так на всём пространстве!

Вениамин сразу же всё понял!

— Нам надо все старые столбы по линии перетащить к озеру, пока их не увезли.

— Сообра-жа-а-ешь! — удовлетворённо заметил Боб с растяжечкой.

Кое-где на линии ещё копошились рабочие, закрепляя опоры новых столбов, но подождать денёк-другой приятелям было не привыкать.

— Как только они умотают, мы тут же и начнём. — И они вскоре начали. После отъезда рабочих, прихватив пять поленьев, покруглее (из поленницы дяди Алика, заготовленной на зиму), отправились друзья в поле, к самому дальнему столбу, у леса.

План был до гениальности прост: подкладывая под столбы поленья, словно катки, последний столб (тридцатый по счёту), дотащить до предпоследнего… затем, уже два, — до следующего… И так все столбы приволочь на край поля, у перелеска, за которым шоссе и озеро. Удастся ли и как перетащить столбы через перелесок и шоссе (по которому иногда ходят машины — дорога к Шалашу Ленина, как никак!), — об этом они решили поразмыслить потом. А пока с охоткой взялись за дело.

На перетаскивание первого столба ушло часов пять. Попеременно подкладывая поленья, они, шаг за шагом, продвигали столб вдоль линии, — через колючие кусты можжевельника, ивняка… обливаясь пóтом под палящими лучами солнца, искусанные оводами и слепнями! Вряд ли стóит обсуждать картину, являемую нашими друзьями в то время, — два нагих пацана (одни трусы и тюбитейки, да сандалии), — но кому доводилось созерцать гравюры, изображавшие строительство пирамид в Древнем Египте, мог бы, пожалуй. составить некоторое представление… Не хватало лишь надсмотрщиков с кнутами, роль которых ребята с успехом выполняли сами, по совместительству.

— Фу-у! Наконец-то! — выдохнул Боб, когда последний столб с огромным трудом был дотащен до предпоследнего. Это радостное событие случилось во второй половине дня, после обеда. Вконец измотанные и бесконечно счастливые, приятели уселись на столб и решили произвести некоторые подсчёты.

— Пять часов на один перегон, — целый рабочий день! — Слышь? — мотнул головой Венька.

— А сколько же времени понадобится на все тридцать столбов? — задал Боб законный вопрос, — а ну-ка, математик, прикинь. — Вениамин задумался…

— Один столб должен пройти двадцать девять перегонов, — начал рассуждать он вслух, — другой уже двадцать восемь… — Это всё равно, что протащить один столб… четыреста тридцать пять перегонов! — выложил Вениамин минуты через три напряжённого счёта в уме. Выложил и сам изумился:

— Год и два месяца непрерывного труда!

— Ну-у! — только и протянул Борька.

— Вот тебе и ну!

Действительно, — закончится лето, а они будут тащить всего лишь третий столб! Пойдут осенние дожди, а им придётся возиться с пятым! Холмы в поле уже занесёт снегом, а можно будет похвастаться лишь семью!

— Похоже, мы не с того конца начали… — озабоченно произнёс Боря.

— Постой, постой… — просиял Венька, — ну ты, Боб, и молоток! Завтра же и начнём.

— Что начнём? — удивился Боря.

— Да с другого конца начнём, балбес! Ведь, сам же…

Он быстро прикинул: стащить второй столб к первому — один день. Третий — ещё два. Четвёртый… — За месяц мы восемь столбов соберём, а то и все десять, если поднатужимся! А августа нам за глаза хватит поплавать! — На том и порешили.

Однако, на другой день, да и на следующий, друзья так и не смогли выйти в поле. — У одного ломило все кости, да и другому было не легче. Лишь к вечеру третьего дня вышли они на улицу, — посидеть на скамеечке перед домом, обсудить свои дела.

Приятная усталость? Ну какая там усталость, да ещё и приятная! — ныло всё тело, особенно руки. Попробовал бы кто с непривыки-то брёвна целый день ворочать! Но зато через три дня работа закипела!

Теперь они уже не были новичками: теперь друзья тащили столбы, помогая верёвками! За один день второй столбик был притащен к первому, а третий находился на полпути! Ещё через три дня уже шесть столбов аккуратно были сложены вместе, и ребята уже начали примеряться как вязать из них плот. Работа спорилась, настроение прекрасное… и блики южных морей с новой силой заиграли буйством тропических красок! А через неделю добавилось ещё три столба.

Покрывшиеся, было, волдырями руки уже стали заживать, и на них теперь красовались твёрдые, как у настоящих матросов, мозоли. Кожа на плечах и спинах у мальчишек слезла от загара, но они словно и не замечали этого, — конечная цель была близка! Теперь пожалуй, настало время обсудить и вопросы переправки столбов через узкую полоску леса, к озеру. А пока…

— Ну что, Веник, если дело так и дальше пойдёт, нам удастся на плоту ещё в это лето поплавать! — заметил как-то не без удовольствия Боб, сидя на уже приличной горке телеграфных столбов. Он явно был в хорошем настроении и не скрывал этого.

— А что если мы и взаправду клад найдём на том берегу! — решил он развить свою мысль и насладиться по полной. — А, Вень? — Вот, найдём вдруг и всё тут! Что тогда с ним делать будем? — А?

— Да успокойся ты! Какой там клад?! — Лучше погляди-ка!

Борис тоже задрал голову к небу, где в это время, — а погода была что надо, лётная: ни единого облачка! — где два спортивных ЯК-18-х, словно выпендриваясь друг перед другом, выдавали такие штуки, что было чем полюбоваться!

Вот один из них, заложив мёртвую петлю и находясь уже в самой верхней точке её траектории, сделал вдруг вид, что вконец обессилел и… — Борька даже охнул тут! — начал заваливаться на крыло и, кувыркаясь по-всякому, падать камнем вниз с заглохшим мотором… и лишь у самой земли запустив двигатель, стремительной свечкой взвился ввысь! Другой же самолёт в это время летел вниз кабиной, будто забыв перевернуться, а затем, набрав высоту и совершив полукруг, тоже свалился вниз, кувыркаясь и будто передразнивая первого.

— Ух, ты-ы! Вот это да-а! — Боря восхищённо следил за двумя самолётами, пока они, спустившись друг за дружкой, не приземлились на аэродроме в Горской, скрывшись за редколесьем.

— Молодцы, ребята! — Веня тоже не смог удержать восторга. И то правда! — Мастерство лётчиков ДОСААФ (Добровольное Общество Содействия Армии, Авиации и Флоту), которому принадлежал аэродром, росло на глазах! А ведь было время…

Вениамину вспомнилось вдруг, как ещё четыре — пять лет назад, когда на аэродроме в Горской только-только начинали тренировать лётчиков, — им этого самого мастерства и не хватало. Взлетит, бывало, вот такой ЯК-18-й, и тут же у него мотор глохнет… и планирует он над полем, над детским садом… — ребятишки, словно горох, рассыпаются с громким визгом во все стороны! — а затем, чихнув два — три раза, мотор вдруг запускается вновь, и самолёт, еле-еле перевалив через провода телеграфной линии, начинает набирать высоту.

А со стороны аэродрома уже донёсся приглушённый расстоянием гул мотора трудяги АН-2, который выруливал на взлёт. Затем, сделав короткий разбег, он начал помаленьку набирать высоту.

— Сейчас парашютистов выбрасывать будет, — сообщил доверительно Борька.

Биплан же, грузно и неспешно забравшись на верхотуру, и вправду, начал тем временем вымётывать из своего брюха одну за другой маленькие точки, — ну словно лягушка икринки! — делая круг за кругом. Выметнув штук пятнадцать парашютистов, самолёт сделал крутой вираж и пошёл на посадку, за новой партией… А у каждой из этих маленьких точек начали вдруг вытягиваться и раскрываться парашюты, один за другим; и вскоре небо над Александровкой расцветилось разноцветьем куполов, медленно и плавно спускавшихся, относимых ветром на аэродром. Вот красота-то! Вот зрелище!

— Гляди, гляди! — Боб толкнул Веньку в плечо, — вон ЯК-12-й планер буксирует, сейчас отцеплять будет. — И действительно, в стороне, делая большой крюк, буксировщик выводил на высоту планер. И вот, набрав, видимо, нужную высоту, планер вдруг отцепился от троса и, брошенный на произвол судьбы, отдался стихии свободного полёта, выделывая вираж за виражом и постепенно спускаясь.

Буксировщик же, круто устремившись вниз, начал по большому кругу заходить на посадку за новым… Планер, покружив над полем минут сорок, дотянул-таки до аэродрома и скрылся вдали, за кустами…

— Эх, лётная погода сегодня! В такую погоду, где-нибудь, в южных морях!… — Боря с сожалением поглядел на брёвна, — а нам ещё столько их таскать! Нет, как хочешь, а клад нам просто необходимо отыскать, а то как же, — псу под хвост всё это, что ли? Вот только с кладом-то… что мы с ним делать будем? — вышел он на старую тему.

— Разделим поровну, — твёрдо ответил Вениамин, словно все другие вопросы их предприятия были уже решены.

— Конечно же, разделим поровну, старик! — согласился его собеседник. Так и порешили.

На другой день ребята, как и обычно, отправились на свои добровольно-каторжные работы. Дотащив ещё один столб, десятый по счёу, они решили теперь, что и вправду настало время перейти к следующей фазе их предприятия — к переправке столбов через узкую полоску леса, отделявшую их от озера. Было над чем подумать, поломать голову! Это уже не поле, здесь по прямой столб не протащишь! А там ещё и шоссе… Да, было над чем…

А дальше? Дальше нужно брёвна вязать в плот. И этот плот должен выдержать обоих! Пожалуй, тут и пятнадцати брёвен не хватит, а у них ещё только десять, — это за три недели-то изнурительной работы! — Да, было над чем поразмыслить!

Прошло ещё два дня. И чем ближе продвигались они к завершению своего предприятия, тем неспокойнее как-то становилось на душе. Вот, выйдут на плоту в море, ну, хотя бы на озеро… А он возьмёт и перевернётся! И что тогда? — На середине-то! А там, говорят, воронки, водовороты! В самом начале работы об этом даже и не задумывались, а сейчас?! Как-то стрёмно стало сейчас, тревожно как-то даже и неспокойно. Да и все, пожалуй, тоже согласятся: любая идея в своём начале безоблачна и прекрасна в её дерзком порыве! Это потом уже…

Ну, хотя бы взять, к примеру, нашу Великую Октябрьскую, — Пафос! Это уже потом культ личности, застой… А Перестройка, с восходящей звездой Горбачёва? — Просто здорово! Это потом уже Развал: греча и рис по талонам! А вначале — надежды! И какие надежды!

Эх! Вначале всегда лучше!

Да! Теперь уже мысли о южных морях посещали ребят всё реже. Острова с пальмами на берегу… — всё это как-то потускнело, стало не таким ярким. И солнечные блики на водной глади лагуны… — они больше не играли в их воображении. — И в поле ходили они теперь не так охотно, как раньше, стараясь и говорить-то о своём плоте поменьше. Но ходить было нужно, а то как же!

И вот, в начале четвёртой недели, обуреваемые такими непростыми чувствами, вышли они в поле — надо ж было как-то завершать начатое, — и видят… Нет, они не были потрясены! Они даже не были сломлены увиденным! Они, скорее, почувствовали некоторое облегчение и усмотрели в этом поистине оригинальное, пожалуй, решение всех своих проблем. — Какой-то хозяйственный седой старик со своим напарником старательно укладывал на тачку последнее из оставшихся, уже распиленных, брёвен, — а с какими трудами эти брёвнышки они собирали! — … и затем медленно, часто останавливаясь и вытирая лоб платком, повёз его в посёлок, видимо, на дрова.

Бесславная затея? — скажете вы. А это как поглядеть! В истории Веньки с Борисом — пожалуй, да. А вот, если подобная история приключилась бы с целой страной? — Ну, тогда бы историки заявили в один голос, что история бесславной не бывает! — Это как поглядеть…

А потом события пошли своим чередом, правда, в несколько ином направлении. К вечеру следующего дня Боря и Вениамин уже пилили свои столбы на дрова, помогая дяде Алику в заготовке запасов на зиму, — приятель его, нашедший иссохшиеся телеграфные столбы в поле, невесть откуда и кем притащенные, уступил половину их по дружбе, — пилили молча, сосредоточенно, каждый о своем думая…

Итак, затея с плотом благополучно провалилась. А сколько было хлопот, сколько волнений, — и всё коту под хвост! По крайней мере, так друзьям тогда казалось.

Через много лет им уже так не покажется, — им будет о чём вспомнить, и вспомнить как о самых счастливых деньках своей юности! А ведь это здорово, когда хочется и есть о чём вспоминать! Эх, знали б тогда ребята, каким образом, через много-много лет, вспомнятся им мечты о таинственных кладах, о сокровищах… и во что превратится безрассудный и тем прекрасный жар юности?! Истинно говорят: если б юность умела, если б старость могла!

Тогда же, в те безмятежные и, по-настоящему, счастливые дни, они даже и предположить не могли, что это было всего лишь началом, и началом не таким уж и худым, — но всего лишь только началом тех странных и таинственных событий, участниками которых им придётся стать.

Ленинград

1966 год, весна

— … Ну что же вы делаете?! — пожилой горбоносый, интеллигентного вида человек, с портфелем в руке и с очками на самом кончике носа, — так и казалось, что они вот-вот свалятся! — сокрушённо качал головой, наблюдая как солдаты забрасывают глубоченную яму обломками досок, ржавыми кусками каких-то труб и прочим мусором, — … ведь эти доски сгниют же скоро, и асфальт просядет… а яма у самого дома выкопана, фундамент поведёт… а там… Думать же головой надо! Где ваше начальство?

А бульдозер, лихо развернувшись, начал задвигать в яму новую глыбу земли. За рычагами, пританцовывая и смоля «беломориной», попеременно перекладываемой из одного уголка рта в другой, стоял смуглый солдат (сиденье в кабине отсутствовало).

— Посторонись… поберегись, папаша, — крикнул он, весело скаля белые зубы, — вон, капитан наш идёт, с ним говори.

— …Капитан Звягинцев! — коротко бросил подошедший военный, приложив в приветствии руку к козырьку фуражки, — что Вас интересует, гражданин?

— Что интересýет? — возмущённо выкрикнул человек с портфелем, силясь перекрыть гул машины. — По какому такому праву?… Кто велел зарывать доски в землю?

Капитан махнул тут бульдозеристу, и тот приглушил двигатель.

— Я, — инженер-строитель и кое-что смыслю в этих работах, — уже более спокойно произнёс гражданин в очках, — ведь улицу же испортите, дом трещину даст…

— … Нам отдан приказ обезвредить бомбу, которая лежит здесь ещё с войны, — чуть смущённо, будто оправдываясь, ответил капитан.

— Да что мне ваши бомбы… — начал было очкастый, но тут же осёкся, словно одумавшись, и уже примирительно, даже сконфуженно как-то, спросил: — Ну а бомбу-то достали?

— Достали… Вон на газоне лежит, — и капитан указал на какую-то бесформенную груду железа, оцéпленную со всех сторон красными флажками, — химическая зажигалка, пятисоткилограммовая… на глубине шести метров лежала. А Вы — «доски»! — чуть обиженно и вполне миролюбиво произнёс он.

— Простите, капитан! Я же не знал, что бомба… — и, вконец сконфуженный, человек с портфелем как-то боком-боком удалился.

— Ребята, перекур! — выкрикнул не по-уставному капитан, — Неязов, подежурь, пока ребята пообедают, — обратился он к бульдозеристу, — а мы с тобой минут через сорок…

Солдаты направились в столовую зенитно-артиллерийского училища, что поблизости, а капитан с Неязовым остались приглядеть за техникой и за бомбой. Звягинцев присел на скамейку в скверике, у бомбы, и закурил. Неязов прилёг на траву и с наслаждением вытянулся. Из распахнутых окон дома, под которым выкопали бомбу, глазели жильцы (дом не расселяли), — не часто доводится поглядеть на такое.

Стоял жаркий май. Кусты сирени, отделявшие школьный двор от проезжей части улицы, отяжелели под гроздьями белоснежных соцветий и жаждали влаги. Воробьи весело чирикали, подбирая выкопанных дождевых червей… да вездесущие мальчишки — отгоняй их, не отгоняй! — вертелись вокруг ямы…

Весной 1966-го года по всему городу и в пригородах развернулись работы по обезвреживанию всяких разных взрывоопасных предметов, оставшихся ещё с войны и представлявших хоть малейшую опасность, — ведь следующий год не простой, юбилейный: пятьдесят лет Великой Октябрьской!