История и тайны Северной столицы. Загадки земли сестрорецкой

Екатерина вошла в комнату отца. Поправила стенное зеркало, мельком взглянув на своё отражение, — ещё бы чуток позагорать, и с лицом полный порядок! — оглядела шею, покрутив головой, и, убедившись, что и здесь, вроде… присела на диван.

Прежде всего надо прибраться на отцовском столе. Беспорядок на нём, — блокноты с исписанными карандашом грязными листками, какие-то старые, пожелтевшие от времени бумаги… — заставил Катю вспомнить тот день перед отъездом отца в город. Она со вздохом опустилась на стул, сложив руки на коленях, и задумалась…

Катя взяла одну из этих бумаг, свёрнутую вчетверо, и развернула. Пожелтевший лист, протёршийся на изгибах, был исписан чернилами, порядком выцветшими, таким знакомым ей угловатым отцовским почерком. Она сложила листок и вернула на место, аккуратно поправив стопку блокнотов и тетрадок. Взяла другой… Хотела его тоже положить к первому, но, чуток помедлив, — взгляд её выхватил из текста дедушкину фамилию, — решила прочесть.

На этом листке, — она снова узнала отцовский почерк, — каким-то родственником (видимо, отец переписал всё это с более древнего документа) сообщалось, что искать (а что именно искать?) следует у озера, на холме, у старого дома…

Кровь бросилась в лицо, дыхание перехватило. Значит, вот в чём дело! Отец, действительно, что-то искал в поле… И совсем не по долгу службы! Но что искал? Зачем? — Катя не могла найти ответы на свои вопросы. Волнение не проходило.

Взяв себя в руки, она, быстро пробежала оба листка, — других просто не было, — и поняла из них, что у развилки тропинок близ озера, на холме, у каких-то там развалин что-то спрятано. Вот, в сущности, и всё. Видимо, начальный документ содержал более подробные сведения, а в листках этих лишь одни обрывки. И вдруг её пронзила мысль: «А если это и есть причина теперешнего состояния отца? Тогда разбираться придётся самой.»

Пока ходила в магазин, занималась домашним хозяйством, мысль эта не покидала её и усиливала и без того тревожное состояние. Развилка тропинок… старый дом… Ну, где развилка дорог, она знает, — прямёхонько у развалин… А вдруг развалины и есть тот старый дом? Катя поймала себя на мысли о поле.

А, собственно, идёт ли речь о здешнем поле? Может, имеется в виду какое другое место? Но, другого места она не знала и, кроме того, её отец… — он ведь именно здесь искал… — короче, Катя решила, что загадка перемены, случившейся с её отцом, кроется именно в здешнем поле. К тому же, поле это как раз и находится близ озера.

Наконец, все дела переделаны, и она в поле. Знакомой дорогой, — столько раз по ней хаживала, когда хотелось позагорать вдали от людей! — Катя подошла к развалинам. Уже оказавшись близ них, она вдруг поняла с досадой, что день выдался неудачный: в развалинах кто-то копошился.

«Похоже, опять этот чудак с мольбертом, — подумала со злостью, — неужто на озере хороших видов не найти, а обязательно сюда переться!» И это, действительно, был он, — Екатерина тут же узнала его по мелькавшей среди развалин детской панамке. Вскоре она заметила и мольберт, брошенный у кустов. Ну что ж, ей сегодня явно не везёт, хоть позагорать до прихода матери, а заодно и продумать всё как следует. Но загорать на излюбленном пригорке, близ развалин, на виду у этого старика, не хотелось, и Катя решила найти другое местечко, где-нибудь, в предлеске.

Свернув влево от развалин, она углубилась в лесок, где так много замечательных уютных уголков. Вскоре за невысоким березняком обозначилась небольшая прогалина и, раздвинув ветви, Катя увидала чудесную, почти круглую, уютненькую поляну, которую со всех сторон обступили берёзки. Вот тут она и позагорает часика полтора.

Нырнув под ветви берёзки, она шагнула на полянку и… — и с ужасом почувствовала вдруг, что земля уходит под ногами! Затем что-то хлюпнуло, и Катя опомниться не успела, как провалилась по пояс. Она оцепенела от ужаса и лишь заметила краем глаза, как трясина заколебалась, и по ней поползли медленные волны…

— А-а! — лишь и смогла она выдохнуть из себя, не соображая, что делать. — Помогите… Помогите!

Екатерина высвободила руки, облепленные болотной тиной, и попыталась дотянуться до тоненького ствола чахлой берёзки, однако её движение лишь усугубило и без того отчаянное положение: она погрузилась в болото по грудь. И вот в эту страшную минуту… — ей показалось, что само Провидение поспешило на помощь:

— Погоди, я щас, — и какой-то парень, невесть как оказавшийся здесь, мигом снял ремень и, обмотав его вокруг кисти, бросил другой его конец Кате. Левой рукой он обхватил берёзку у корня, а ноги его уже по колено увязли в жиже! Попытка не удалась. Не хватило каких-то полуметра!

Её искажённое ужасом лицо, походившее скорее на лицо женщины, а не девчонки, теперь однако, выражало не только ужас. На нём появилось ещё и удивление, смешанное с надеждой! На лбу и щеке, — она даже и не пыталась очистить их, — лепни болотной тины и ряски!

Вторая попытка оказалась более удачной…

Вскоре они сидели на пригорке близ дороги и девушка, — насколько же отчаянье старит человека! — дрожа всем телом, наспех обтирала мокрым платком лицо и руки.

— Спасибо, Веня! — произнесла она чуть слышно. — Как здорово, что ты здесь оказался! А я думала, что уже…

— А… а откуда Вы… ты меня знаешь? — спросил Вениамин, только сейчас, узнавший в девушке вчерашнюю незнакомку с керосиновой банкой.

— Так соседи ж мы, — ответила она, чуть улыбнувшись, — меня Катей зовут, и мой отец у Олега Петровича молоко покупал. Да и я как-то заходила прошлым летом, и ты меня о чём-то спрашивал даже. — Забыл?

«Катька Звягинцева! — осенило его, — вот она какая стала-то за год, и не узнать даже! … Красивая!»

— А сейчас покупает? — спросил он так, чтобы скрыть волнение. Всё тело охватила какая-то непонятная, неуёмная дрожь.

— Не, он в городе живёт… лечится. И Юра с ним там. А я тут, с мамой.

— Послушай, а зачем тебя в болото понесло? Я позавчера… — и тут он рассказал о том, что приключилось с ним два дня назад, о чибисе, который, выходит, — да, он пришёл теперь к такому выводу! — спас его.

— А они частенько и надо мной летали, — удивилась Катя, — да я не придавала этому значения. Думала, от гнезда отводили…

— Или от болота… — задумчиво произнёс он. Теперь, что бы там ни говорили, он верил в это.

— Так, зачем же ты здесь, оказалась? — он снова задал этот вопрос, чтобы хоть как-то завязать разговор.

— А зачем ты со своим приятелем прошлым летом здесь целыми днями копался, — а? Я в бинокль всё видела!

— Да так… — не нашёлся, что сказать, Венька.

— Ну и я так! — Они помолчали.

— Здесь многие копаются. Вот и сегодня… — начал он и не договорил. Катька, похоже, наблюдает за всеми, кто роется здесь. Ведь, и отец её тоже…

Затем, спросив о Василии Матвеевиче, он узнал, что тот серьёзно болен… и почувствовал, что Кате об этом говорить не очень-то хочется. Значит, план его, основанный на слежке за капитаном, требовал серьёзной корректировки.

Яркое июньское солнце делало своё дело, — вскоре одежда подсохла. Кате нужно было домой, и она, встав, протянула Вене руку. Он тоже встал, не зная как себя вести. Ему почему-то хотелось задержать Катю ещё, ну хотя бы ненадолго. Но в голову, как назло, ничего не приходило. Да и вообще, он чувствовал себя дурак дураком.

— Спасибо тебе, Венечка, — произнесла она тихо. И вдруг, быстро чмокнув его в щёку, убежала. Ошарашенный, он так и остался стоять на дороге, даже и не сделав попытки её догнать. Лицо пылало, мысли путались, в голове вертелось: «Венечка…» В блаженном состоянии он побрёл домой.

Первый в жизни поцелуй… Он спутал все карты! Теперь Вениамин, забыв о главной задаче, целыми днями крутился возле дома. Даже приезд Борьки, — а он с родителями ездил в Таллин, — не смог вывести Веньку из этого состояния. Ему нетерпелось вновь увидеться с Катей, и он неусыпно наблюдал за её домом. Вдруг она пойдёт в магазин… — и вот тогда… А что тогда? Он даже не знал, о чём будет говорить с ней! Ему просто хотелось видеть её, и всё!

Нет, не всё! Ему вдруг захотелось и самому выглядеть настоящим мужчиной! — Этаким… Вот, надо бы и брюки погладить, и рубашку… а то ходит как охламон, хоть стой, хоть падай!

— Бабушка, а где у нас утюг? — он твёрдо решил начать жить по-новому.

— Господи, Иисусе Христе! — только и произнёс дедушка. Никак платье своё гладить надумал? А то ходит по Александровке, чучело чучелом! Рубашка, та аж с грязи сломивши, как у Берда на заводе!

— Сперва постирать надо штаны-то с рубахой, а потом уж гладить! — наставительно сказала бабушка. — Ужо ж я в понедельник…

— Не, бабусь, я сегодня хочу, сам.

— Ну, сам с усам! Стирай, кыль хошь, сейчас мыло хозяйственно сыщу. — И бабушка открыла кладовку. И Венька, — впервые в жизни! — выстирал брюки с рубашкой и повесил их сушиться на верёвке, во дворе. А потом выгладил. Коряво, правда, со складками во многих местах, но дедушка одобрил, — сойдёт.

И с чего такая блажь нашла, — стирать, гладить? Сказал бы кто год назад, что придётся ему этим заниматься, ни за что б не поверил! — Да! Первый поцелуй…

— Веник, — Борька подсел на скамейку, — а чего ты стирать штаны-то выдумал? И погладил даже! Ведь мы же в поле снова в земле вымараемся. Я всё лето в этом костюме ходить буду. Ну в Таллин съездить, — другое дело, а здесь, на даче…

— Не, Боб… — Веньке сейчас было не до поля. Ему хотя бы ещё дней пяток во дворе поболтаться, — копать бесполезно, сперва надо подумать хорошенько… А ты-то как съездил? — постарался перевести он разговор на другую тему.

— Да так… — в гостиницах не устроиться, пришлось на вокзале кантоваться, для транзитных пассажиров. И то не хотели пускать: мест нету, и всё тут! Отец пятёрку в паспорт вложил да сказал, что из Ленинграда мы… — тогда подействовало. А то, — нивкакую! Вот так-то за границей!

— А что подействовало, — пятёрка, или что из Ленинграда?

— А то и другое, вроде. Старушка, дежурная, сказала, что москвичей и за десятку бы не пустила! А ленинградцев уважают ещё…

Знаешь, я тут ходил к развалинам… Копается там кто-то. Вот нам и надо последить, а самим копаться как-то… Да и Василий Матвеич так ничего и не нашёл, заболел даже. Дядя Алик рассказывал…

— Ну, давай, сходим и поглядим, кто там копошится, — согласился Боря. — Вот, завтра и сходим. — На том и порешили.

На другой день, — не всё же Катьку дожидаться! — друзья отправились к развалинам. Денёк выдался хороший, солнечный. В такие дни только и любоваться природой — где-нибудь, на озере или на заливе! Не доходя до цели метров сто, ребята, не сговариваясь, убавили шаг и перешли почти на шёпот. Настораживала сама тишина… гнетущая какая-то, липкая, неприятная.

— А давай, Веник, вот так, сходу… — Боб не договорил: оба заметили вдруг, как в проломах стен древнего строения мелькнуло белое пятно!

— Там кто-то есть… Обогнём-ка, Боб, слева и со стороны леса поглядим, уж больно интересно. С той стороны стена обрушилась, мы всё увидим, а нас — никто.

Друзья так и сделали. Они, молча и стараясь не очень шуметь, продрались сквозь кустарник и подошли к полуобвалившимся стенам древнего строения так близко, что, казалось, протяни руку и…

— Тра-та-та! Тра-та-та! Вышла кошка за кота! — услыхали они чью-то незатейливую песенку и, осторожно раздвинув ветви, увидали забавного старика в белой детской панамке.

— Это… художник! Он снимает у соседей Звягинцева… — прошептал Венька. — Он-то и крутится здесь целыми днями, будто места красивше нет! Картинки рисует.

Ребята заметили и желтоватый мольберт на треножнике, к которому старый художник подходил то и дело и кисточкой наносил короткие мазки. Подойдёт, тыкнет кисточкой, а потом глядит подолгу на свою мазню, наклоняя голову то влево, то вправо.

Боб толкнул Веньку в бок. — Сваливать будем, или… — он не успел докончить свою мысль, как вдруг…

— Эй, ребята! Идите сюда, чего стесняетесь? — обратился к ним старик, сняв очки и хитровато щуря глаза. Делать было нечего, приходилось принять приглашение…

Новый дачник, снимавший комнатёнку с верандой у соседей Звягинцевых, маленький толстенький очкастый старичок, — он походил скорее на историка или ботаника, но только не на художника. В белой детской панамке, — ему бы ещё сачок в руки! — уходил он с неразлучным мольбертом утром, а домой заявлялся лишь к обеду. Пообедав же, вновь исчезал, уже до вечера. И где целыми днями шлялся, где пропадал?

Вечерами его частенько видели на пешеходной дорожке, близ озера: примостится где-нибудь с мольбертиком и наносит редкие мазки акварели на лист, подолгу разглядывая свою мазню. Днём же его можно было встретить лишь в поле, и то невзначай. Здесь его привлекали места, не совсем… скажем, популярные: болота, участки леса с замшелым валежником, древние развалины и прочая рухлядь. Вот и сейчас…

Художник смешал краски, зелёную и жёлтую. «Настоящие мастера, — вспомнил он, — когда смешивают краски, наносят первый мазок на камзол… а мне… — старик наложил мазок на плотный лист ватмана, — а мне придётся вот так», — он долго разглядывал буроватое пятно и затем удовлетворённо хмыкнул. Похоже, вышло что надо!

Семён Ильич вновь оглядел развалины. «В таких местах и происходили шабаши ихние… Да и тропа сворачивает загодя недаром: боятся люди заходить-то сюда. Вот, не знают наверняка, а чувствуют… Ну, поработаю здесь два-три денёчка, а после, — он установил мольберт поудобнее, — а там нехудо бы и на Глухое наведаться. Там, ведь, тоже…» — Он застыл с кистью в руке. А с чего же, собственно, всё начиналось?

Началось же всё это давно. Ещё будучи студентом института Культуры, заинтересовался Семён бытом и народными преданьями древнего населения Северной Ингерманландии, а точнее, северо-западной её части.

Северная Ингерманландия… Некоторые считают столицей её город Туаксава (нынешний дачный посёлок Токсово), другие же переносят её западнее… — к старой финской границе, к реке Сестре…

С более обжитóй, Южной Ингерманландией, было понятнее. Её столица, Саара-мойза, окрещённая новгородцами по созвучию и без особых затей в Царскую Мызу, а потом и вообще, чтоб без дураков (ох уж эти русские!), — в Царское Село, сохранила и быт и традиции… И не даром же к югу от Невы, на Лысой горе, что в Пятигории, близ Дудергофа, можно ещё и сейчас обнаружить остатки древнего кладбища с финскими или похожими на финские фамилиями на камнях!

И там же приметы более поздних эпох: остатки строений Главного полигона русской армии, на брёвнах которых, разбираемых садоводами для строительства дач, кое-где можно было заметить вырезанные ножом и почерневшие от времени: «поручик Бенкендорф… корнет Лермонтов…».

И не даром же Можайский в тех местах проводил испытания первого в мире «самолёта», заметка о которых появилась сперва в «Сатириконе», что какой-то там чудак… а потом уже, в советское время… что первый в мире!

Семён объездил тогда всё Пятигорие в поисках следов былой культуры. Был он и на Вороньей горе, на которой во время блокады Ленинграда размещался немецкий наблюдательный пункт (до сих пор от него, в зарослях орешника, остались элементы подъёмных механизмов на бетонных столбах с вращающимися без скрипа и скрежета, — крупповская сталь, немецкое качество! — колёсами на подшипниках. А рядом, — ржавые, заклинившиеся и заменяемые каждый сезон «современные» подъёмники для горнолыжников!). Бывал и на Ореховой, что совсем рядом, — с которой в конце лета увозят груды лесных орехов в корзинах, а то и просто, в наволочках! Переходил по плато (а именно, на нём и стояли огромные орудия, обстреливавшие Ленинград во время блокады!) и на Лысую гору…

Семён Ильич задумался… А задуматься было над чем! Ведь, эти места, — вся нынешняя Ленинградская область! — в 1617-м году, ещё при царе Михаиле Фёдоровиче, по Столбовскому договору (до сих пор стоит памятный камень близ села Столбово, что в приладожье) отошли к шведам. Присоединены же к России они были лишь в 1721-м году, по Ништадтскому договору. И выходит… А то и выходит, что Великий Пётр строил столицу Российской империи не просто «на болоте», а на болоте, что на шведской территории! — Вот потому он и был Великим! Художник ухмыльнулся.

А потом… Потом он как-то очутился в картографическом отделе, в Публичной Библиотеке, и вот там… — ему вновь вспомнились далёкие деньки юности, — там, в отделе картографии, попалась на глаза старинная карта: долина рек Сестры и Чёрной. На ней озера Разлив не было и в помине (оно появилось после 1721-го года, когда английский плотинный мастер Венедикт Бэер, выписанный Петром, сделал плотину для оружейного завода). И вот на той карте были помечены места капищ древних ингерманландцев! И если наложить ту карту (вернее, кальку с карты, сделанную им ещё тогда) на современную карту-километровку, — он уже много раз проделывал это в поисках ответа на свои вопросы, — места древних капищ удивительным образом совпадают с развалинами: и здесь, и там, на Глухом озере…

«Удобнейшие места для захоронения кладов! — подумал он, — легенды живучи, и передаются они лишь устно, обрастая всякой всячиной, а поэтому люди такие места обходить стороной норовят.»

Одиннадцатый год он здесь дачу снимает, и лишь в прошлом году в развалинах кто-то копаться начал… сперва военные с миноискателем, а затем… эти сорванцы. Вот и сегодня… Интересно, что они затеяли? Лопат нет, копать не будут… Значит… — Значит, они пришли просто понаблюдать, что здесь происходит. Проследить, вот, за ним, к примеру. Да! Любознательные ребятишки, ничего не скажешь, а главное, смелые!

«А если они задумали что против меня? — эта мысль заставила художника поёжиться и оглядеться: один в поле, у леса, где люди не ходят, а лишь хулиганы отъявленные, которых не испугать ничем! Вот влип-то!» Но тут же сообразил: в этом случае как раз и следует инициативу взять в свои руки. И, не медля!

Старик успокоился и внутренне собрался. Что ж, развеяться не помешает… А потом, ребятишки эти, похоже, и не хулиганы вовсе, а очень даже симпатичные: нет чтоб на озере плескаться, так они по развалинам… которые и взрослые-то обойти норовят…

Катя не понимала, что с нею происходит. Да! Ей очень хотелось с ним встретиться, но… а, как же она встретится-то с ним теперь, если?… Она подошла к зеркалу и показала язык двойняшке из зазеркалья, скорчив мину. Та тут же отреагировала, проделав почти то же самое. Что ж, ей снова придётся избегать встреч, вот и всё.

Она взяла бинокль и отправилась в поле. Там, на любимом пригорке, ей никто не помешает наблюдать… Издали. Подойдя к развалинам метров на сто, Катя остановилась в нерешительности за кустами, — вдруг там кто-то есть? Навела бинокль на лес и подкрутила окуляры. Затем навела на развалины… Там, определённо, кто-то есть! Она досадливо поморщилась и, повернув обратно, медленно побрела к посёлку.

Солнце припекало. Эх, сейчас бы мороженого! И Катюша решила сходить в Тарховку, в магазин. Там, в отличие от Александровки, мороженое бывало двух сортов: эскимо и в вафельных стаканчиках.

Купив вафельный стаканчик, Екатерина прошла зачем-то к платформе, потом, будто одумавшись, повернула обратно, — мимо развалин усадьбы Стенбок-Ферморов, вдоль забора с лозунгом: «Ленинскую политику КПСС — одобряем!», мимо постамента Ленину под пятью огромными буквами… и с пустой бутылкой из-под пива у каменной руки вождя, — и вышла к озеру.