Семья

Семья

Пролог

Меня зовут Джоэл. Это дневник моих родителей и моей семьи. Я собрал фрагменты из их рукописей в хронологии всей истории. Некоторые моменты пришлось исключить, но о них вам просто не стоит знать. Каждая из глав посвящена одному из моих близких. Не скрою, было тяжело сопоставить всю историю и не потерять самое важное для каждого из них. Я опубликовал этот дневник для вас, люди. Я хочу, чтобы вы поняли, для чего они поступали именно так. Это их выбор! И вы не вправе их судить!

Глава 1. «Хоуп»

«Под гнётом ужаса, настигшего нас в детстве, мы ждём спасенья даже в самом страшном месте».

Джерард

Дорогой дневник.

Жизнь заставила меня пройти через массу испытаний – я видел боль близких людей, страх в глазах бездомных сирот, смерть любимой женщины… И этот день преподнесёт мне массу впечатлений.

Сегодня 6 ноября 2009 года. Мы в подземном бункере, почти 20 метров под землёй. Так холодно… Нас заперли в клетке, как стаю волков, ожидающих смерти от голода и готовых порвать друг друга за кусок мяса.

Вы считаете, что сможете нас убить, что сможете просчитать наши действия? – Нет, не в этот раз… Сегодня мы не умрём! Мы будем бороться за каждую секунду, проведённую вместе…

Я родился в Шотландии, город Фолкерк. В 1967 году моя мать оставила меня у порога приюта «Хоуп» в Бостоне. Она никогда не рассказывала мне о моём отце, поэтому фамилии у меня не было. Эта женщина в течение трёх лет воспитывала меня в ущерб себе и при первой же возможности поместила в приют штата Массачусетс. Я помню только её лицо – смуглое, тощее, с маленькими больными глазами, – помню, как эти глаза смотрели на меня из пыльного удаляющегося вдаль «Форда».

Первые годы жизни в приюте я мало помню. Шёл 1971 год. Дети, которых привозили с каждым годом всё больше, не давали расслабиться. В очередной раз, когда меня зажали в раздевалке и избили мои сверстники, я ощутил такую боль, такое отчаяние, что жизнь несправедливо отнеслась ко мне. В тот день мне сломали нос, руку и, по подсчётам медсестры, четыре ребра. После этого случая прошло два дня, я стоял на веранде и наблюдал, как один из наших воспитателей уводит очередного счастливчика новоиспечённым родителям в корпус №3 (в него попадали дети, которых выбирали семейные пары, чтобы узнать друг друга поближе, а затем увозили домой). На другой стороне, уткнувшись в деревянную перекладину, стоял мальчик – его вид наводил ужас на всех воспитанников нашего приюта, но у меня он вызывал только восхищение. Я хотел быть похожим на него – такое поведение совсем не тянуло на шестилетнего ребёнка: его боялись, уважали, но мальчишка почти никогда не разговаривал. Однажды мимо него промчались три мальчика и в игре зацепили плечом, через минуту двое из них лежали на земле и корчились от боли в животе после двух прямых ударов. Меня удивляло такое поведение, но я не боялся.

В одну холодную ночь я долго не мог уснуть и решил прогуляться по окрестностям, пока все спали. Одиночество продлилось недолго – меня догнали те трое ребят, от которых все бросались в стороны. Они оттащили меня в раздевалку и начали бить, пока я не позвал на помощь. Бессилие после прошлого их посещения не давало мне защищаться. В ту ночь появился Марк. Именно тот немногословный мальчик в одиночку оттащил от меня всех хулиганов. Марк не позволял прикасаться к себе, поэтому мальчики быстро покинули помещение, чтобы избежать драки с ним. Он был таким же одиночкой, как я. Марк помог мне подняться на ноги и пожал руку в знак приветствия. Сами того не замечая, мы стали друзьями.

Время в приюте тянулось бесконечно, с каждым годом жестокость только нарастала, и наша цель оставалась неизменной –выжить. Сюда привозили детей со всех уголков мира. Главной причиной разногласий всегда оставалась раса. Странное название для приюта, где меньше всего ожидаешь надежды.

Проводя много времени с Марком, я открыл в себе невероятные способности к открытию любых замков. Мне стало интересно заглянуть туда, куда чужим глазам не было входа. Мы захотели найти себе уединённое место и разработать план побега отсюда, хотя куда идти не представляли. Однажды Марк обнаружил подвал внизу нашего корпуса. Один из сотрудников изредка относил туда чёрные мешки с мусором, и, скорее всего, больше туда никто не ходил.

Было около четырёх утра. Мы спустились в холодный подвал, взломав основной замок, висевший на стальной цепи у входа. Подвал находился прямо под нашими комнатами, и меня это не на шутку встревожило. Марк уходил всё дальше по холодному тёмному тоннелю, спускаясь уже по третьей лестнице вниз. Никто из нас не произносил ни звука около двадцати минут, пока мы не обнаружили старую, обвисшую железную дверь. Я приложил голову к двери, чтобы прислушаться. Мёртвая тишина окружила нас. Холодный пот потёк по моему лбу. Марк поднёс указательный палец к губам. Тишина длилась около двух минут, пока по ту сторону двери не послышался крик.

Я достал из правого кармана порванных штанов отмычки, украденные из медицинского кабинета, аккуратно вставил их в замочную скважину и приступил к взлому. Марк молчал, по его рукам побежали едва заметные мурашки. И вот, наконец, – треск открывшегося замка. Я взглянул на Марка с надеждой на то, что он не так сильно напуган, как я, но ошибся. Я зашёл первым, Марк забрал из замка отмычки. Кроме крика о помощи в помещении ничего не слышно. Мы шли не спеша, ибо страх и холод не давали ускориться. Наконец, мы приблизились к источнику крика.

В старой комнате под приютом находилась лаборатория с клетками, похожими на те, в которых держат больших животных. В другом углу стоял большой холодильник с множеством квадратных отсеков. Слева от входа в комнату располагался операционный стол, на потолке над ним – зеркало в полный рост человека, а рядом – ящик с медицинскими инструментами. Всё это вызвало такой ужас, что Марк уронил мои отмычки и создал невыносимо громкое эхо во всём коридоре. Мы переглянулись, через секунду крик в дальнем углу стал ещё громче – он звал на помощь. Сердце стало биться сильнее. Марк потащил меня в ближайший шкаф для одежды и закрыл его, а сам залез под операционный стол и накрылся чёрным пакетом, лежавшим на столе. Я закрыл рот руками и стал дышать медленно, как мог.

На двери шкафа была вырезана фраза: «Под гнётом ужаса, настигшего нас в детстве, мы ждём спасенья даже в самом страшном месте». Под ней, видимо, тем же ножом – подписи и фамилии шести сирот, которых должны были усыновить. Боже… Что же здесь происходит?! Из шкафа я видел только стол, а что происходило в комнате, мне было неизвестно. Через несколько минут стало понятно, что шум никто не услышал, и я вышел наружу.

Я подошёл к холодильнику с отсеками, открыл один из них. Стэнли Купер. Мёртвый Стэнли Купер – без рук и ног. Последний усыновлённый ребёнок. Марк стоял поодаль от меня, закрывая высокий холодильник. Что это было?! Значит, все убиты, все усыновлённые убиты?! Не издавая лишних звуков, мы медленно стали приближаться к источнику крика.

В дальнем конце комнаты оборудовано место для стоматологических услуг, только вот приборы не лежат на столе, а находятся над ним, свисая с потолка на длинных стойках. К стулу привязан мальчишка, его рот заклеен скотчем. Глаза завязаны плотной тканью. Вид у него удручающий – по всей видимости, парня нормально не кормили около недели.

Я разглядел сидящего в кресле мальчика – это помощник доктора Эвана, молодой парень, на вид лет пятнадцати. Кудрявый парнишка работал в приюте, помогая по хозяйству, и вызывал к себе только доверие: он совсем безобидный. Доктор Эван был ведущим специалистом по изучению психологического состояния подростков в период депрессий, специализируясь в большей степени на мальчиках от 6 до 15 лет.

Однажды старая тётка Эбигейл Миллер, давняя подруга доктора Эвана, привезла в приют своего маленького племянника Рэя на месяц под предлогом решения проблем с оформлением её старого особняка в пятнадцати милях от Бостона. Мальчишка так и остался на попечении.

Парень интересовался чувствами других ребят, постоянно решал конфликтные ситуации и много говорил о психическом состоянии человека. Доктор решил взять его к себе в помощники, но истинная причина такого решения была неизвестна.

Никто из воспитанников не понимал почему у доктора Эвана всегда замученный вид: белый цвет лица и синяки под глазами. Его засаленные белые волосы были зачёсаны назад и при каждой возможности он доставал из кармана маленькое зеркало и, глядя в него, поправлял их руками. На руках изредка образовывались еле заметные царапины, которые Эван тщательно прятал от глаз сирот и коллег.

На стене возле стула, где сидел Рэй, были развешаны его фотографии в разных ракурсах, а на столе разбросаны наброски строения человеческого тела. Марк наклонился к Рэю и попросил не шуметь, пообещав, что поможет. Парень кивнул в знак согласия. Плотная верёвка упала на пол. Рэй открыл глаза с великим трудом, разжимая веки по несколько секунд. Он был бледен, не мог стоять на ногах и говорить. Мы пришли к выводу, что нужно уводить его отсюда как можно быстрее, пока нас не спохватились.

Обратный путь показался гораздо короче. Мы вернулись в комнату и поняли, что нашего отсутствия никто не заметил. Я слишком устал, чтобы обсуждать случившееся, – нужно дождаться завтрашнего утра. Рэй ночевал в маленькой подсобке около нашей комнаты: места там достаточно, чтобы перекантоваться одну ночь, – там его никто не найдёт.

Утро наступило мгновенно, я не мог разомкнуть глаз – так сильно хотелось спать. Первой мыслью было узнать, как дела у Рэя. Я попытался осторожно открыть дверь подсобки, пока все спали. К моему удивлению, кроме старых швабр и тряпок я ничего не увидел; правда, на полу возле места, где спал Рэй, лежала записка: «Я под мостом». Я отнёс её Марку. Тот кивнул и сделал вид, что зевнул. Важно не попасться никому из приюта на глаза.

Мы дожидались полудня в библиотеке: есть практически не хотелось, поэтому остаток времени мы коротали за книгами. Я хотел как можно быстрее увидеть Рэя. Обычно мы иногда останавливались поболтать, расспрашивали друг у друга, как дела, но в этот раз я просто не мог сидеть на одном месте.

– Я не знаю, что нам делать, я боюсь. А вдруг нас кто-то видел? И что это было там, внизу?! – Голос Марка полон отчаяния, но суровость не пропадает с лица. – Ты вообще много о нём знаешь? Я думаю, когда доктор Эван снова уедет, нужно заглянуть в его кабинет: теперь ведь нам ни один замок не страшен, правда?

– Да, конечно. Только сначала нам нужно поговорить с Рэем: видимо, именно Эван стоит за всем этим кошмаром. – Я боялся не меньше него.

После полудня мы пришли к мосту, пересекающему маленькое озеро вблизи нашей территории. Через этот мост в приют приезжали взрослые, а мы с Марком мечтали однажды пересечь его, чтобы навсегда покинуть это место. Рэй сидел там совсем один. На нём порванные штаны, грязная серая рубашка и зелёная твидовая кепка, надетая наискосок. Тёмно-каштановые волосы были давно не стрижены и закудрявились почти по всей голове. Мы подошли ближе – глаза парня наполнились страхом.

– Наверное, если бы не сегодняшняя ночь, мы бы с тобой так и не познакомились, Марк. Меня зовут Рэй – хотя, думаю, Джерард тебе уже рассказал.

– Да, очень приятно, – ответил Марк.

Я поспешил перебить их и спросил у Рэя, что же всё-таки случилось и как он там оказался. Рэй оглянулся по сторонам, сменил голос на более тихий:

– Доктор Эван около полугода назад сказал, что видит во мне потенциал. Я присутствовал на всех сеансах психотерапии, которые он проводил с детьми. Мне нравилась эта работа: ребята с тяжёлым детством приходили в себя после потери родителей, сестёр и братьев; один мальчик побывал в коме и долго пытался восстановиться. Но буквально месяц назад доктор забыл запереть свой кабинет, и я обнаружил личные дела всех воспитанников – наши с вами личные дела. Это был почерк Эвана. Я думаю, вам нужно увидеть это своими глазами, – Рэй немного запнулся, вздохнул и продолжил свой рассказ.

– В общем, я узнал, что Эван занимается незаконными делами, которые совсем выходят за рамки дозволенного. Он никогда не позволял мне входить в лабораторию, и чем он там занимался, было известно одному Богу. Однажды вечером я всё-таки пробрался в подвал, и он меня оглушил. Эван не приходил целых пять дней – всё это время я был связан. Только сейчас удалось помыться и поесть. Я хочу, чтобы вы лично увидели те документы, которые видел я, если, конечно, вы готовы к этому. – Рэй оглядел нас печальными глазами, с надеждой, что мы откажемся участвовать в этом.

Я не стал расспрашивать подробности – ему нужен отдых. Марк предложил ему бутерброд, который прикарманил по пути сюда, и Рэй без всяких отговорок запихнул его за обе щёки.

– В четверг Эван снова уезжает в город по делам. Давайте посетим кабинет вместе? – уже доедая свой бутерброд, произнёс Рэй.

Всё это время парень ночевал под мостом. Мы построили маленький шалаш со всеми удобствами, приносили еду каждый день – в эти тёмные летние ночи Рэй был совсем один.

Дождавшись, когда доктор уедет за пределы приюта, мы без особого труда проникли в кабинет. Это была маленькая комнатушка, забитая тоннами книг. В дальнем углу пустовала одинокая тумба, а один из отсеков был глухо заперт на замок. Невозможно пройти мимо такого соблазна. Внутри оказались те самые личные дела детей, только в ночь посещения Рэем замка не было. Каждый из нас достал папку со своим именем и погрузился в изучение. Рэй держал свою именную папку и, вглядываясь в каждое слово, непрерывно читал: «Рэй Миллер. Дата рождения: 06.09.1956 г. Спокойный. Крайне общителен с потенциальными больными. Есть задатки медицинского характера. Тщательно изучает книги по синтетической теории эволюции и теории стресса».

Там оказалось ещё много разных записей, но последней из них в прошлый раз не было. Рэй сказал, что он теперь так называемый «потенциальный больной». Под этим термином Эван подразумевал ребёнка, который подвержен неизлечимой болезни, – следовательно, сразу же переводился в корпус №3.

– Подожди, – я остановил Рэя, не понимая, что происходит, – но ведь в третий корпус отправляют детей, которые знакомятся с новыми родителями, разве нет?!

– По всей видимости, мы все и должны так считать, – ответил Рэй скованным голосом. – Эван выбирает потенциальных больных и удерживает в том месте, где вы нашли меня, а после снабжает своим «товаром» специальную клинику, где «наши» органы идут на лечение обеспеченных людей... В общем, сами посмотрите. – Рэй показал фотографии обезображенных тел: ноги и руки отрублены, кожа снята, а глаз и вовсе нет.

– Я выяснил всё это, когда первый раз залез сюда, а потом Эван, видимо, догадался и проследил за мной до лаборатории.

– Я видел части тел в том холодильнике, когда мы оказались в подвале, Джер! – прошептал Марк.

У меня назревал только один вопрос: как получилось, что весь персонал приюта ничего этого не заметил, ведь усыновили уже шестерых?! Возможно, они здесь все заодно.

– Нужно уходить, – тихо произнёс Рэй.

Шли недели, а доктор Эван ещё ни разу не засветился в госпитализации «потенциального больного». Мы заметили, что он реже появляется на улице, новых шрамов на лице практически нет. Видимо, Генри боялся, что сбежавший Рэй выложит все карты на стол.

Однажды мы играли в футбол, и я заметил, как доктор Эван тщательно всматривается в нашу игру. В тот же вечер доктор подошёл к Марку и отвёл его в свой кабинет. Марк был спокоен и не выдавал своих ощущений. Эван очень долго с ним разговаривал, пытался выяснить, откуда у мальчика ожоги по всему телу и почему половина лица практически уничтожена. Об этом сам Марк говорить не любил, но мне всё-таки рассказал. Доктор Эван, естественно, знал предысторию жизни ребёнка, но, видимо, хотел, чтобы Марк сам всё поведал. Разговор Эвана и Марка оказался недолгим. Генри ничего не удалось узнать ни об ожогах, ни о Рэе.

Марк родился в 1965 году в Бостоне. Жил вместе с отцом в маленьком доме у озера. Мать погибла при родах. После её смерти отец пристрастился к наркотикам, стал приводить домой женщин, а когда Марку исполнилось три года, уснул в кровати с сигаретой в руке – и начался пожар. Одна из подруг отца успела вытащить малыша на улицу, но в своей кроватке ребёнок лежал на боку, и огонь подошёл снизу.

Правая сторона тела обезображена глубокими ожогами, в том числе и лицо. Марк ненавидит, когда об этом говорят, ненавидит, когда к нему прикасаются или долго смотрят. Ещё ни одному человеку – даже персоналу и врачам – не удалось до него дотронуться. Но при всём этом он подал мне руку при нашей первой встрече.

На следующий день мы с Марком снова пошли навестить Рэя. Тот был крайне взволнован. Рэй рассказал о том, что его тётка Эбигейл скоро вернётся, – и показал письмо, украденное из почтового ящика. Она была уже стара – ей требовался уход. За свою долгую жизнь тётка успела наварить нехилое состояние на частной практике психолога. Её дом оценивался в полмиллиона долларов исключительно из-за расположения в тихом лесу у озера и огромной территории. Рэй написал ей, что Эван хотел убить его и что он сейчас вот уже вторую неделю живёт как отшельник. Эбигейл была тяжёлым человеком: считала, что Рэй болен и придумывает разные истории для привлечения внимания, поэтому частенько отдавала мальчика в «Хоуп». Старая тётка никогда не была замужем, но долгое время находилась в близких отношениях с Генри Эваном. Она воспитывала своего племянника с младенчества – после смерти своего брата и его жены в автокатастрофе.

– Я должен уехать, простите меня. Должен рассказать о том, что здесь происходит. Может, мне кто-нибудь поверит, – голос Рэя встревожен, но и возбужден. – Я помогу вам уйти отсюда…

На следующее утро вещей Рэя, как и его самого, уже не было.

Наступил 1983 год. Рэй постоянно писал нам письма. Прошло уже двенадцать лет, как мы не виделись; уже совсем скоро мы уедем отсюда навсегда. Парню никто не поверил: доктор Эван отличался своей статностью в обществе и был уважаемым учёным. Мы узнали, что по документам у тех шестерых сирот действительно появились родители. Их новые адреса также были указаны в документах. Рэй посетил все шесть адресов: там жили люди, вот только под совсем другими фамилиями. Как Генри удалось скрыть столько убийств, до сих пор остаётся большим вопросом.

Эбигейл Миллер умерла спустя три года после побега Рэя из приюта; на тот момент ему как раз исполнилось восемнадцать лет. Наследников у её состояния не оказалось. Рэй не стал терять такую возможность: на тёткины сбережения поступил в Оксфордский университет, на факультет клинической психологии, и проучился там несколько лет. Потом проходил практику в лучших клиниках страны. Благодаря деньгам и связям Эбигейл он получил степень и благополучно вернулся в Бостон для дальнейшей работы. Рэй стал самостоятельным, уважаемым и ценным сотрудником психиатрической больницы для самых отмороженных преступников Бостона. Я думаю, Рэй не зря выбрал именно это место. В его руках был архив ФБР и великий талант входить в доверие и отправлять за решётку самых жестоких людей.

В начале года стало известно, что в приют привезут девочек, хотя изначально планировалось воспитание исключительно мальчиков. Видимо, многие приюты переполнены. В марте персонал стал готовить отдельные комнаты для новобранцев, вот только обстановка уже совершенно иная. Конфликтных детей поместили в первый корпус, отдельно от всех. Уже в апреле привезли двенадцать сирот. Самой младшей из них оказалась двухлетняя девочка, которая совершенно не умела говорить. Долгое время сотрудники обустраивали новую конуру для брошенок и сирот. Всё стало налаживаться. Эван преподавал свои уроки в полном спокойствии, без намека на то, что что-то может быть не в порядке.

По достижении восемнадцати лет мне и Марку предстояло покинуть это место и жить в отдельном жилье, выделенном государством. Мне уже исполнилось девятнадцать, а я всё ждал. Мы уже знали, что для нас готовятся маленькие квартиры, расположенные в районе Дорчестер, – для людей с доходом от 5 до 20 тысяч долларов в год. Чем же я буду заниматься в жизни, так и не решил. Зато Марк начал вкладывать в мою голову идею уничтожения всех ублюдков на планете. Сказал о том, что начнём мы именно с доктора Эвана. Мой друг не успокаивался: постоянно напоминал мне о нём, хотя прошло столько лет и всё уже давно забылось. Никто даже не догадывается, что он сделал. Меня захватило это предложение, но и пугало – оставался вопрос, как воплотить это в реальности.

В одну холодную субботу я стоял за углом и курил украденные у Джейн Никсон сигареты. Девушка шестнадцати лет проявляла ко мне нежные чувства, но моя голова забита лишь одним – скорым выходом из этого ада. В десять вечера обычно отбой – оставалось полчаса. Ко мне подошёл Марк, произнеся одну фразу: «Пора!» Я не мог поверить, что мой друг действительно решился на убийство Эвана. Я услышал шаги. Вдали мы увидели две удаляющиеся тёмные фигуры, одной из которых оказался ребёнок ростом около трёх футов. Человек держал ребёнка за руку, уводя в тот самый подвал, куда мусорщик уносит чёрные пакеты. Мы переглянулись: неужели это продолжается?.. Неужели то, что происходило двенадцать лет назад, снова повторится?

Марк дёрнулся быстрее меня. Сломя голову мы неслись через все лестницы и туннели глубокого коридора, пока не наткнулись на ту проклятую старую дверь. Не подумав о том, что дверь может быть заперта, не взяв с собой отмычки или хоть что-нибудь похожее, мы в полном отчаянии переглянулись. Прошло уже пятнадцать минут. Я решил вернуться и принести отмычки. Меня не было совсем недолго: я набирал такую скорость в беге, что мне позавидовал бы любой спортсмен в лёгкой атлетике. Когда я вернулся, дверь была уже приоткрыта: Марка нет, и Эвана не видно. Я вошёл в тот самый подвал, где мы когда-то освободили Рэя. Всё так же на месте. Я увидел кровавый отпечаток ботинка. В углу лежит доктор Эван: лицо разбито, но он явно подаёт признаки жизни. Рядом валяется железная окровавленная труба. Я посмотрел на Марка, сидящего в углу: он держится обеими руками за голову, взгляд полон ненависти:

– Я убил его, да? – Марк с осторожностью спросил меня.

– Нет, ещё жив. Где ребёнок?

Мы снова переглянулись. Марк резко вскочил и побежал к тому самому столу, где когда-то прятался. На столе лежала девочка в белом платье, с белоснежными вьющимися волосами, а рядом с ней на столике – ёмкость с формалином, в которой плавала её недавно отрубленная левая кисть. Платье было испачкано кровью, рука уже зашита и перемотана большим чёрным пакетом. Я взял девочку на руки и понёс к выходу. В этот самый момент в голову Марка прилетел удар со спины. Грёбаный доктор Эван очнулся. Марк упал на пол и лежал неподвижно, пока доктор уже направлялся ко мне. Я попытался пойти к выходу, но девочка на руках замедляла мой ход. Железной трубой Эван оглушил и меня. Девочка соскочила с рук и упала на пол прямо возле двери. Марк зацепил Эвана за ногу и повалил; пока я пытался прийти в себя, они вовсю молотили друг друга по лицу всем, что подворачивалось под руку. Я подбежал и ударил Эвана по лицу ногой – тот снова упал. Марк добивал его как настоящий убийца – не щадя, не жалея.…

Пока мы пытались отбиться, повалили на пол несколько шкафов с какими-то химическими веществами. Эван с большим трудом достал из кармана зажигалку и бросил вперёд. Взрыв! Половина помещения взлетела на воздух. Я оттащил Марка, оставив неподвижного Эвана лежать на полу. Мы ломанулись к выходу, чтобы успеть спасти девочку. Марк заглянул за угол, куда та отползла, увидел её, сидящую на холодном полу, – она сжимала колени и закрывала голову одной рукой. Марк осторожно присел рядом. Она открыла свои большие голубые глаза. В них было что-то волшебное. Девочка смотрела на него с полным пониманием происходящего, и, несмотря на то, что её кисть безжалостно отрубили, слёз в глазах не оказалось. Девочка осторожно подняла правую руку и дотронулась до лица Марка. Я помню реакцию своего друга: он хотел отдёрнуться, но удивился, что ребёнок не испугался его «страшного» лица.

Марк взял девочку на руки, и мы успешно добрались до выхода. Спрятались под мостом. Весь персонал спасал детей, выводя их из корпусов на улицу. В тот момент я решил, что здесь больше не останусь. Мы не стали дожидаться утра. Пока стоял такой хаос и никто не мог нас остановить, мы скрылись под звуки горящего приюта, который так и не подарил нам надежду.