Цель. Процесс непрерывного совершенствования

– В первую очередь я хочу иметь четкую картину того, что нам нужно делать, чтобы не выйти из игры.

– А-а, так вот к чему был весь этот разговор о показателях, – делает вывод Лу. – Оставь, Ал, не трать на это время. Система есть система. Хочешь знать, в чем проблема? Я тебе объясню.

Именно это он и делает в течение следующего часа. Большую часть того, что он говорит, я уже слышал. Это то, о чем не раз слышал каждый: во всем виноваты профсоюзы; если бы все работали как следует; всем наплевать на качество; посмотрите на японцев, они умеют работать, а мы уже забыли, что это такое; и так далее и тому подобное. Лу даже предлагает формы самобичевания, которые нам следует ввести для того, чтобы самоочиститься. Большая часть из того, что он говорит, – просто выпускание пара. Поэтому я и хочу дать ему выговориться.

И все-таки я никак не могу понять. Лу ведь умный мужик. Да мы все неглупы. В «ЮниКо» много умных, хорошо образованных людей. Но, сидя здесь и слушая, как Лу высказывает свои соображения (причем все, что он говорит, звучит правильно), я не перестаю задавать себе вопрос, почему же мы, если такие умные, неумолимо катимся в пропасть.

Когда Лу собрался ехать домой, солнце уже зашло. Я решаю поработать еще. Лу уходит, а я остаюсь сидеть за столом, на котором лежит блок бумаги. Я беру лист и записываю на нем три показателя, являющихся, как мы с Лу согласились, основными для определения того, делает фирма деньги или нет: прибыль, окупаемость инвестиций и денежные потоки (cash flows).

Я пытаюсь разобраться, можно ли оказать предпочтение какому-либо одному из этих трех показателей за счет других, чтобы добиться цели. По собственному опыту я знаю, что существует множество игр, в которые могут играть сидящие наверху. Например, в одном году они могут показать большую чистую прибыль, полученную фирмой за счет чистой прибыли следующих лет (например, не инвестируя в исследования и разработки – что-нибудь в этом роде). Они могут принять ряд безрисковых решений и сделать так, что любой из данных показателей станет выглядеть просто прекрасно, в то время как другие будут находиться в самом плачевном состоянии. В довершение всего соотношение между этими показателями может быть изменено в зависимости от интересов бизнеса.

Я откидываюсь в кресле.

Если бы я был на месте Дж. Барта Грэнби Третьего, сидел бы высоко наверху корпоративной пирамиды и обладал бы полным контролем над своей фирмой, то не играл бы в эти игры. Я не хотел бы видеть, что один показатель улучшается за счет других. Я хотел бы видеть рост и чистой прибыли, и окупаемости инвестиций, и денежных потоков – всех трех показателей. И еще я хотел бы видеть, что все эти три показателя улучшаются постоянно.

Бог мой, это ж если только представить себе! Мы бы действительно делали деньги, если бы эти показатели улучшались одновременно и постоянно.

Итак, вот что является целью: делать деньги путем увеличения чистой прибыли при одновременном увеличении окупаемости инвестиций и одновременном же росте денежных потоков.

Я записываю это на лежащий передо мной лист бумаги.

Чувствую, дело пошло. Разрозненные куски, кажется, начинают складываться вместе. Я нашел одну хорошо сформулированную цель. Определил три взаимосвязанных показателя, позволяющих оценить прогресс на пути к цели. И пришел к выводу, что одновременное улучшение всех трех показателей – это именно то, к чему мы должны стремиться. Неплохо для одного дня работы. Думаю, Иона мог бы мной гордиться.

А теперь, спрашиваю я себя, как мне установить прямую связь между этими тремя показателями и тем, что происходит на моем заводе? Если мне удастся найти какую-нибудь логическую связь между нашей ежедневной деятельностью и результатами работы всей фирмы, у меня появится основа, позволяющая определить, является ли какое-то конкретное действие производительным или непроизводительным, приближает оно нас к цели или уводит от нее.

Я встаю, подхожу к окну и стою там, вглядываясь в темноту. Через полчаса у меня в голове становится так же темно, как за окном.

В голове проносятся мысли о маржинальной прибыли, капитальных вложениях и стоимости живого труда, непосредственно затраченного на производство продукта, но все это ничем не отличается от существующей практики. Это все тот же самый образ мышления, которому все следуют вот уже сотню лет. Если я буду идти тем же путем, то приду к тем же выводам, что и все остальные, а значит, не продвинусь в своем понимании происходящего.

Кажется, я застрял.

Я отворачиваюсь от окна. Позади стола стоит книжный шкаф. Я беру один учебник, пролистываю его и ставлю назад, беру другой, пролистываю, ставлю назад.

И тут я чувствую: все, уже поздно.

Смотрю на часы и не могу поверить: одиннадцатый час. До меня доходит, что я забыл позвонить Джули, сказать, что не приеду ужинать. Она на меня сильно обидится. Она всегда обижается, если я не звоню.

Я подхожу к телефону и звоню домой. Джули снимает трубку.

– Привет, – говорю я. – День сегодня был отвратительный.

– Да? Какие еще новости? – интересуется Джули и добавляет: – У меня день был не лучше.

– Ну, значит, у нас обоих был отвратительный день, – говорю я. – Извини, что не позвонил раньше. Закрутился.

На том конце провода долгая пауза.

– Ничего, я все равно не смогла найти на вечер няню, – говорит она.

И тут до меня доходит: наш отложенный вечер вдвоем должен был состояться сегодня.

– Джули, прости, мне очень жаль. У меня совсем вылетело из головы.

– Я приготовила ужин, – говорит она. – Мы прождали тебя два часа и поужинали вдвоем. Твой ужин в микроволновке, если захочешь.

– Спасибо.

– Ты еще не забыл, что у тебя есть дочь? Такая маленькая девочка, которая тебя очень любит? – спрашивает Джули.

– Ну зачем с таким сарказмом?

– Она простояла у окна, высматривая тебя, весь вечер, пока я не отправила ее спать.

Я закрываю глаза.

– Почему?

– Хотела показать тебе сюрприз.

Я говорю:

– Слушай, Джули, я буду дома через час.

– Можешь не спешить, – отвечает она и кладет трубку еще до того, как я говорю «пока».

В самом деле, теперь уже можно не спешить. Я беру каску, очки и иду на завод. Я решаю навестить Эдди, второго начальника смены, и посмотреть, как идут дела.

Когда прихожу, Эдди на месте нет, он разбирается с чем-то в цеху. Я прошу, чтобы его нашли. Наконец вижу, как Эдди появляется на другом конце завода, и смотрю, как он идет. У него уйдет минут пять на то, чтобы дойти сюда.

Что-то в Эдди меня постоянно раздражает. Он знающий начальник смены. Не выдающийся, но толковый. И раздражает меня не его работа, а что-то другое. Я смотрю на его размеренную походку. Шаги у него какие-то очень правильные.

И тут я понимаю: вот что раздражает меня в Эдди – его походка. Скорее, это больше чем только походка. Его походка очень для него символична. Она схожа с его характером. Эдди ходит, заворачивая ноги носками внутрь. Так, будто ступает по прямой узкой линии. При ходьбе Эдди как-то напряженно машет перед собой руками. Кажется, будто он поочередно указывает на каждую ногу. И делает он все это так, что создается впечатление, будто когда-то прочитал в какой-то инструкции, что ходить надо именно так.

Пока Эдди идет в мою сторону, мне приходит в голову мысль, что за свою жизнь он, вероятнее всего, не сделал ни одной неправильной вещи – если только от него это не требовалось. Его можно назвать Сама Правильность.

Мы говорим о каких-то заказах, с которыми работает его смена. Как обычно, ситуация вышла из-под контроля. Эдди этого, конечно, не видит. Для него все в порядке. А раз все в порядке, значит, так и должно быть.

Эдди докладывает – и все это в мельчайших деталях, – над чем они сегодня работают. Меня так и подмывает попросить его определить, чем они сегодня занимаются с точки зрения, скажем, чистой прибыли.

Хочется спросить у него: «Скажи, Эдди, каким образом наша работа в течение последнего часа сказалась на окупаемости инвестиций? Кстати, что сделала твоя смена для того, чтобы увеличить денежные потоки? Мы делаем деньги?»

Конечно, я не сомневаюсь, что он знает все эти термины. Но все дело в том, что этих понятий в его мире не существует. Мир Эдди измеряется количеством выпущенных деталей в час, отработанных человеко-часов и выполненных заказов. Он знает норму производительности, коэффициент брака, время выполнения различных операций, сроки отправки заказов. Чистая прибыль, окупаемость инвестиций, денежные потоки – для Эдди это пустые слова, которыми оперируют парни из штаб-квартиры. Абсурдно даже думать, что я могу измерить его мир этими тремя показателями. Для Эдди то, что делает его смена, имеет весьма отдаленное отношение к тому, сколько денег делает фирма. И даже если бы мне удалось открыть ему глаза на раздвинувшиеся границы Вселенной, мне было бы очень сложно показать ему отчетливую связь между ценностями здесь, на заводе, и ценностями на многочисленных этажах штаб-квартиры «ЮниКо». Уж слишком они разные.

Посреди предложения Эдди замечает, что я как-то странно смотрю на него.

– Что-то не так? – спрашивает он.

Глава 7

Когда я приезжаю домой, все уже спят. Во всем доме светится только одно окно. Я вхожу, стараясь не шуметь. Как Джули и сказала, мой ужин в микроволновой печке. Только я открываю дверцу, чтобы посмотреть, что же там за чудо кулинарного искусства (похоже, что-то мясное), как слышу сзади какой-то шорох. Я поворачиваюсь: на пороге стоит моя маленькая Шарон.

– Посмотрите-ка, кто к нам пришел! Сама мисс Маффит! – удивляюсь я. – Ну, как у нас дела?

Шарон улыбается в ответ:

– Спасибо, ничего.

– Ты почему не спишь? – спрашиваю я.

Она держит в руках конверт. Я сажусь за стол, она забирается ко мне на колени и протягивает конверт, чтобы я его открыл.

– Там мой табель, – говорит Шарон.

– Серьезно?

– Ты лучше посмотри, – просит она.

Я достаю табель и открываю его.

– Вот это да, одни пятерки! – восклицаю я.

Я прижимаю ее к себе и крепко целую.

– Умница! – хвалю я ее. – Я очень рад, Шарон. И очень горжусь тобой. Готов поспорить, ты единственная, кто закончил с одними пятерками.

Шарон утвердительно кивает. Потом она рассказывает мне, а я ее слушаю. Через полчаса у Шарон начинают слипаться глаза, и я отношу ее в кровать.

Я очень устал, но спать мне не хочется. Времени уже первый час ночи. Я сижу на кухне, размышляя и ковыряя свой ужин. Моя дочь-второклассница учится на одни пятерки, а я вместе со своим заводом иду ко дну.

Может, мне просто плюнуть на все и попробовать найти работу за то оставшееся время, что у меня еще есть? Судя по тому, что сказал мне Селвин, именно этим в штаб-квартире все сейчас и занимаются. А чем я хуже?

Какое-то время я пытаюсь убедить себя в том, что самым правильным будет связаться с какой-нибудь фирмой, занимающейся подбором кадров. И все-таки убедить себя в этом мне не удается. Работа в какой-нибудь другой фирме дала бы нам с Джули возможность уехать отсюда, и, быть может, случай предоставил бы мне даже лучшую должность, чем нынешняя (хотя это весьма сомнительно: мой путь в роли директора завода звездным не назовешь). Я не хочу начинать поиски новой работы, потому что для меня это будет означать, что я просто сбежал. А так поступить я не могу.

Дело совсем не в том, что я предан заводу, или городу, или фирме. Я просто чувствую какую-то ответственность, не говоря уже о том, что отдал «ЮниКо» приличный кусок своей жизни. И теперь хочу получить отдачу. В любом случае три месяца лучше, чем ничего.

Я принимаю решение: за эти три месяца я должен сделать все, что будет в моих силах.

Принять-то решение я принял, но тут встает глобальный вопрос: а что я вообще могу сделать? Все, что умел, я уже сделал. Продолжать в том же направлении не имеет никакого смысла.

К сожалению, у меня нет времени на то, чтобы вернуться в университет еще на год и заново засесть за теорию. Мне не хватает времени даже на журналы, документы и отчеты, которыми завален весь мой кабинет. У меня нет времени и денег на то, чтобы возиться с консультантами, проводить исследования и заниматься всякой прочей ерундой. И даже если бы у меня были время и деньги, я не уверен, что это прояснило бы картину.

У меня такое чувство, будто я что-то упускаю из виду. Если мне и удастся как-нибудь выбраться из этой трясины, то только при условии, что я ничего не буду принимать как само собой разумеющееся. Мне нужно очень внимательно посмотреть и подумать над тем, что же на самом деле происходит… и делать это надо шаг за шагом.

Постепенно я начинаю понимать, что единственные инструменты, которые у меня для этого есть, несмотря на всю их недостаточность, – это мои собственные глаза, уши, руки, голос и голова. Вот и все. Все, что у меня есть, – это я сам. И я не могу отделаться от мысли, что этого недостаточно.

Когда я наконец добираюсь до постели, Джули спит, свернувшись под одеялом. Она лежит в той же позе, что и 21 час назад, когда я оставил ее спящей в постели. Не в состоянии уснуть, я лежу рядом с ней и смотрю в темный потолок.

И вот тогда-то я решаю найти Иону.

Глава 8

Наутро, выбравшись из постели и сделав пару шагов, я чувствую, что даже двигаться не в состоянии. Забравшись под душ, я вспоминаю о своем незавидном положении. Когда у тебя есть всего три месяца, времени чувствовать себя усталым просто нет. Я проношусь мимо Джули (она, судя по всему, не очень хочет со мной разговаривать) и детей, кажется, уже догадывающихся, что что-то не в порядке, и отправляюсь на завод.

Всю дорогу я думаю, как связаться с Ионой. Это действительно проблема. Чтобы попросить Иону помочь, я сначала должен его найти.

Первое, что я делаю, добравшись до своего кабинета, – это велю Фрэн забаррикадировать дверь от толпы, готовящейся к лобовой атаке. Только я усаживаюсь за стол, как звонит Фрэн: Билл Пич хочет поговорить со мной.

– Отлично, – бормочу я и снимаю трубку.

– Слушаю тебя, Билл.

– Не вздумай еще хоть раз уйти с какого-нибудь из моих совещаний, – рыкает на том конце Пич. – Ты меня понял?

– Понял, Билл.

– А теперь, поскольку вчера тебя так не вовремя не было на совещании, мне нужны кое-какие цифры, – говорит он.

Через несколько минут я вызываю Лу: без его помощи мне не справиться. Потом Пич подключает Этана Фроста, и мы разговариваем вчетвером.

И больше уже за весь день у меня так и не находится времени подумать об Ионе. Только я заканчиваю с Пичем, как в кабинет входит с полдюжины сотрудников на совещание, которое откладывалось еще с прошлой недели.

Следующее, что я замечаю, взглянув в окно, – уже темно. Солнце уже зашло, а я все еще где-то на середине шестого за сегодняшний день совещания. После того как все уходят, я еще немного работаю с бумагами. В восьмом часу сажусь в машину и еду домой.

Я долго стою на светофоре и, пока голова ничем не занята, припоминаю, с чего начался сегодняшний день. И тут возвращается мысль об Ионе. Проехав пару кварталов, я вспоминаю о старой записной книжке с адресами. Торможу у заправочной станции и из автомата звоню Джули.

– Алло, – отвечает она.

– Привет, это я, – говорю я. – Слушай, мне надо заскочить к маме, забрать кое-что. Я не знаю, сколько у меня уйдет времени, так что ужинайте без меня.

– Когда ты захочешь поужинать в следующий раз… – начинает Джули.

– Знаешь, Джули, хватит. У меня и так неприятностей выше головы. Это действительно важно.

Она примерно секунду молчит, потом вешает трубку.

Когда я проезжаю по тем улицам, где вырос, у меня всегда возникает какое-то странное чувство. Куда бы я ни посмотрел, все будит во мне воспоминания детства. Вот на этом углу я подрался с Бруно Кребски. А на этой улице мы каждое лето гоняли мяч. А вот аллея, где я в первый раз целовался с Ангелиной. Я проезжаю мимо столба, о который помял крыло отцовского «шеви» (из-за чего мне пришлось отработать у него два месяца без зарплаты, чтобы рассчитаться за ремонт). Ну и все такое. И чем ближе к дому я подъезжаю, тем больше воспоминаний теснится у меня в голове, кроме того, появляется какое-то очень теплое и в то же время неудобно-напряженное чувство.

Джули не любит это место. Когда мы только приехали в город, то каждое воскресенье навещали маму и Дэнни с Николь (это его жена). Но у нас с Джули было из-за этого столько ссор, что теперь мы здесь почти не бываем.

Я оставляю «бьюик» на обочине перед крыльцом маминого дома. Это узкий кирпичный рядный дом, ничем не отличающийся от других домов на улице. На углу – магазин отца, который теперь принадлежит Дэнни. Там уже темно. Дэнни закрывает в шесть. Я выхожу из машины с ощущением того, что мой костюм и галстук здесь совершенно не к месту.

Мама открывает дверь.

– О господи, – хватается она за сердце. – Кто умер?

– Никто не умер, мам, – успокаиваю я ее.

– Это Джули, да? – спрашивает она. – Она тебя бросила?

– Пока еще нет.

– Подожди, – говорит она, – дай мне подумать… Сегодня вроде не День матери…

– Мама, я приехал, чтобы найти одну вещь.

– Одну вещь? Какую вещь? – спрашивает она, посторонившись, чтобы я вошел. – Входи-входи. Не выстуживай дом. Господи, как ты меня напугал! Теперь ты здесь, в городе, а совсем перестал ко мне приезжать. Что, стал такой важный, что теперь уже и не до старой матери?

– Ну что ты говоришь, мама! Я очень занят на заводе, – объясняю я.

– Занят, занят, – ворчит мама, идя впереди меня на кухню. – Есть хочешь?

– Да нет, не беспокойся, – отвечаю я.

– Да какое это беспокойство, – говорит мама. – Есть спагетти с мясом, я могу разогреть. Хочешь с салатом?

– Нет, спасибо, я только выпью кофе. Мне нужна моя старая записная книжка с адресами, – говорю я. – Та, что была у меня еще в колледже. Ты не знаешь, где она может быть?

Мы заходим на кухню.

– Твоя старая записная книжка с адресами… – задумчиво повторяет мама, наливая мне кофе из кофеварки. – Пирога не хочешь? Дэнни принес вчерашний из магазина.

– Нет, спасибо, мама, не хочу, – отказываюсь я. – Скорее всего, она где-то среди моих старых тетрадей.

Мама протягивает мне чашку с кофе.

– Где-то среди твоих тетрадей…

– Ты не знаешь, где они могут быть?

Мама, прищурившись, смотрит на меня. Она думает.

– Наверное, нет. Я помню, что убирала твои вещи на чердак.

– Ладно, пойду посмотрю.

С чашкой кофе в руке я поднимаюсь на второй этаж и оттуда на чердак.

– А может быть, и в подвале, – кричит мне снизу мама.

Через три часа, перебрав рисунки, которые я делал еще в первом классе, перевернув модели самолетов, целый набор музыкальных инструментов, которыми когда-то пытался овладеть мой братец, мечтавший о славе рок-звезды, перетряхнув свои школьные дневники, четыре старых огромных чемодана, забитых квитанциями из магазина отца, пересмотрев старые любовные письма, разобрав выцветшие фотографии, пожелтевшие газеты и еще тьму старых вещей и наглотавшись пыли, записной книжки я так и не нахожу. Мы решаем оставить чердак. Мама все же уговаривает меня поесть, и потом мы принимаемся за подвал.

– Ой, посмотри! – восклицает мама.

– Нашла? – спрашиваю я.

– Нет, но я нашла фотографию дяди Пола еще до того, как его арестовали за растрату. Я рассказывала тебе эту историю?

Проходит еще час. Мы перебрали все, что было возможно, и я заново прослушал курс по истории жизни дяди Пола. Черт возьми, где она может быть?

– Ну, я не знаю, – говорит мама. – Если только в вашей комнате. Мы поднимаемся на второй этаж в комнату, которая когда-то была нашей с Дэнни.

В углу стоит старый письменный стол, за которым я когда-то делал уроки. Я вытаскиваю верхний ящик. И конечно, она там.

– Мама, мне нужно позвонить.

Телефон находится на площадке между первым и вторым этажом. Это все тот же старый аппарат, который был установлен еще в 1936 году, когда магазин стал приносить отцу достаточно денег, чтобы он мог позволить себе такую роскошь. Я сажусь на ступеньку, в руке у меня блокнот, портфель пристроен у ног. Я снимаю трубку. Она настолько массивна, что с успехом сойдет за дубинку, случись ворам забраться в дом. Я набираю номер, как оказывается, только первый из многих.

Времени уже час ночи. Но надо учесть, что я звоню в Израиль, а его, как известно, отделяет от нас полмира, так же как и нас от него. Приблизительно получается, что, когда у них день, у нас ночь, а когда у нас наступает ночь, у них как раз утро. Так что час ночи – довольно подходящее время для звонка.

Через какое-то время я дозваниваюсь до одного своего старого университетского приятеля, который может знать что-нибудь о том, где можно отыскать Иону. Он находит для меня другой номер телефона. К двум часам ночи блокнот у меня на коленях уже весь исписан телефонными номерами, и я одного за другим обзваниваю коллег Ионы. Мне удается убедить одного из них дать мне номер телефона, по которому я мог бы с ним сейчас связаться. К трем часам я нахожу Иону. Он в Лондоне. После нескольких звонков, переключений с одного номера на другой в офисе какой-то фирмы мне наконец говорят, что он мне перезвонит, когда появится. Я на это не очень надеюсь, но, клюя носом, сижу у телефона. И минут через сорок пять телефон действительно звонит.

– Алекс?

Это его голос.

– Да, Иона, это я, – отвечаю я.

– Мне передали, что ты звонил.

– Да, звонил, – говорю я. – Ты помнишь нашу встречу в О'Хара?

– Конечно помню, – отвечает Иона. – Полагаю, у тебя есть ответ.

Я сначала не понимаю, о чем он говорит. Потом до меня доходит: он говорит о своем тогдашнем вопросе, что является целью.

– Есть.

– Ну?

Я не сразу решаюсь ответить. Мой ответ выглядит настолько простым, что внезапно я пугаюсь мысли, что он неверен, и Иона будет надо мной смеяться. И все же я выпаливаю:

– Цель производственного предприятия – делать деньги, – говорю я. – А все остальное, что мы делаем, – это только средство для ее достижения.

Но Иона не смеется надо мной.

– Отлично, Алекс, – говорит он спокойно. – Отлично.

– Спасибо, – отвечаю я. – Я позвонил, чтобы спросить у тебя кое-что, имеющее отношение к тому, о чем мы говорили в аэропорту.

– Что ты хочешь спросить?

– Для того чтобы знать, помогает ли мой завод фирме делать деньги, мне нужны какие-то показатели, – говорю я. – Так?

– Правильно, – отвечает он.

– Я знаю, что наше начальство в штаб-квартире использует такие показатели, как чистая прибыль, окупаемость инвестиций и денежные потоки, которые они применяют к фирме в целом, чтобы определить ее прогресс на пути к цели.

– Все правильно, продолжай, – говорит Иона.

– Но там, где нахожусь я, на уровне завода, эти показатели не имеют большого смысла. А те показатели, которые используются внутри предприятия… я не совсем уверен, но, по-моему, они не отражают всей картины.

– Да, я знаю, что ты имеешь в виду, – соглашается он со мной.

– Как тогда я могу определить, является ли то, что происходит у меня на заводе, производительным? – спрашиваю я.

На секунду на том конце провода воцаряется тишина, потом я слышу, как Иона говорит кому-то:

– Скажи ему, я зайду, как только закончу этот разговор.

Потом он обращается ко мне:

– Алекс, ты затронул очень важную проблему. Для разговора с тобой у меня есть только пара минут, но, знаешь, я могу тебе кое-что предложить. Дело в том, что цель можно выразить не одним-единственным способом, а несколькими. Ты понимаешь меня? Цель остается неизменной, однако выразить ее мы можем по-разному, но все это будет означать «делать деньги».

– Хорошо, – отвечаю я. – То есть я могу сказать, что целью является повышение чистой прибыли при одновременном увеличении окупаемости инвестиций и росте денежных потоков. Это будет эквивалентно тому, как если бы мы сказали, что целью является делать деньги.

– Именно, – подхватывает Иона. – Одно выражение эквивалентно другому. Но, как ты уже заметил, эти широко принятые показатели, используемые для того, чтобы определить цель, не очень вписываются в практику повседневной работы производственного предприятия. Именно поэтому я разработал другую систему показателей.

– Что это за показатели? – спрашиваю я.

– Они определяют, что целью является делать деньги, и в то же время позволяют разработать операционные принципы для управления заводом, – объясняет Иона. – Этих показателей три: проход, материально-производственные запасы и операционные затраты.

– Это же не новые показатели, – замечаю я.

– Верно, но они имеют новое значение, – отвечает Иона. – Тебе, наверное, стоит записать.

Я беру ручку, нахожу в блокноте чистую страницу и говорю ему, что готов записывать.

– Проход[2], – начинает диктовать Иона, – это скорость, с которой система генерирует деньги в результате продаж.