Патриаршие пруды – вблизи и вдали

С Михаилом Михайловичем был связан один эпизод, который мы с Натальей помнили долгие годы. Как-то на даче, Наталья пригласила нас с Лорой на прогулку с родителями. Нам было лет 14—15. Мы пришли на дачу к Гранбергам. На даче мы застали пару – пожилой мужчина, одетый вполне по—летнему, но на рубашке были подтяжки, что было странно тогда. Это был М. М. Морозов и его жена, довольно молодая дама, которая была одета в белое длинное платье и с белым кружевным зонтиком! Мы просто онемели, это была буквально иллюстрация к Тургеневу или Чехову. Мы, трое девочек, были в сарафанах. Язвительная Наталья сказала, что мы выглядим, как служанки «тургеневской девушки», имея в виду мадам Морозову. Михаил Михайлович рассказал нам, что, в его «морозовское» детство, у него был гувернёр—англичанин. Однажды семья собралась на прогулку в деревню Пяткино, там было вроде всего пять изб. Гувернёр явился народу в «колониальном костюме», бриджах, пробковом шлеме и со стеком. Он заявил, что он готов к прогулке в «русский Пяткин». С тех пор мы наши прогулки в деревню Лайково – наш любимый маршрут, именовали прогулкой в «русский Пяткин». Кстати, во время той знаменательной прогулки в Лайково – «русский Пяткин», наша компания выглядела так живописно и необычно, что за нами бежала толпа деревенских ребят с криками.

Тотя! Антонина Николаевна Орбели. Это была ослепительная женщина, но не по внешности, а по уму, образованности, яркости и «пикантности» речи. При встрече с ней, я просто замирала с открытым ртом. Тотя жила в Ленинграде, была одним из ведущих искусствоведов Эрмитажа и… женой директора, академика Иосифа Абгаровича Орбели (!). Я даже как-то воспользовалась её протекцией и посмотрела «закрытое» тогда «золото скифов».

И ещё – профессор-экономист Павел Петрович Маслов, человек очень остроумный, ироничный. Он был сыном министра финансов Петра Маслова в правительстве Керенского! А его дочь Аня вышла замуж за одного из Асафов Мессерер – знаменитая балетная семья, давшая миру Майю Плисецкую. Словом, сплошной «бомонд».

В доме Гранбергов я видела известных тогда кинодраматургов – Н. А. Коварского (сценарии – «Мать», «Капитанская дочка»), М. Ю. Блеймана («Подвиг разведчика»). Михаил Григорьевич Папава был сценаристом таких знаменитых фильмов, как «Высота», «Иваново детство» и многих других. Впоследствии, мы с Валей с ним много общались. Он был очень обаятельный человек.

Хочу сказать, я очень благодарна родителям Гранбергам, что они «привечали» меня, демонстрировали своё уважение ко мне, хотя я была ещё подростком. Я же на застольях, как правило, молчала, но так как я была потрясающе начитана, всё помнила, то изредка вставляла по делу какие-то слова. Но главное, конечно же, они всё понимали; как и то, что я из семьи репрессированных. Думаю, что у них в родне тоже это было. Но я всегда была у них желанной гостьей.

Лора. Красавица, с лучистыми серыми глазами и великолепной фигуркой. Она имела удивительное влияние сначала на мальчиков, потом мужчин. Успех её у них был особенный. У меня с ней были хорошие отношения. Но она всегда была не такой, как другие мои подруги, без непосредственности. Семья её была очень «партийная». Мама профессор, но была слишком «ортодоксальной» коммунисткой – «правильной» женщиной. Говорила она обычно пафосно, лозунгами. Я её побаивалась. Лора в подростковом возрасте, как-то повергла меня в некоторый шок своим серьёзным вопросом: «Кого ты больше любишь, Ленина или Сталина?» По сути, вопрос был страшный, любой ответ на него грозил проблемами. Я как-то вывернулась, наверное, сказав, «Обоих». Но щёки мои пылали. Интересно, что среди людей, близких для её мужа Игоря, были такие личности, как Ярослав Голованов – знаток и летописец космоса, артисты Игорь Кваша, Олег Анофриев и другие молодые артисты МХАТа и «Современника». Я иногда тоже бывала в этой компании, но только тогда, когда все бывали на вечеринках у Натальи. Лора, к сожалению, погибла в 40 лет, невольно спровоцировав дорожную аварию. Дочь Катя осталась без матери в 14 лет.

Нана Зильберквит. Очаровательная тоненькая девочка. Мы в начале знакомства почему-то конфликтовали, но потом, преодолев проблемы переходного возраста, стали близкими подругами, и очень любим друг друга. Наверное, этому способствовало ещё и то, что мы обе были еврейками. Нана и её муж Никита Кашкин были морские биологи. Никита – сын Ивана Кашкина, знаменитого переводчика Э. Хемингуэя. Их брак был «лав стори», и вот уже более 50 лет они вместе. Сын Кирилл – учёный, хороший сын и семьянин. Мы очень дружили с Наной и всей её семьёй. Мама – Ревекка Марковна – прекрасный педагог фортепьяно, учила нашу Лену музыке. Она и Александр Абрамович – папа Наны, и её младший брат Марик были для нас близкими людьми. «На Пионерской» у них остаётся та дача с большим участком, которую они построили ещё до войны. Дача старая, требует постоянных работ, но всё равно мы с Валей любили там бывать, приезжали почти каждое воскресенье в последние годы нашей жизни в Москве. Мы все привыкли к этим воскресным встречам, Валя, с его обаянием, входя на участок, кричал: «Вам гости нужны?» И мы все радовались встрече. Нана очень переживала и даже плакала, когда мы решили уехать в Израиль. Я очень благодарна ей, что после нашего отъезда у неё на даче два года жили летом мама, Лена и Ляля. Я очень сожалею, что вскоре после нашего отъезда Нана стала болеть и даже, несмотря на своё и наше большое желание, не сумела приехать ко мне в гости. А вокруг дачи стали «как грибы» расти дворцы «новых русских». Печально. У Наны есть две внучки, уже большие. И это уже счастье.

Я хочу рассказать о младшем брате Наны, Марике. Марик моложе Наны на 11 лет. Я помню его малышом, даже в такой судьбоносный для него день, как поступление в музыкальную школу. Он был очень торжественен с бантом на шейке. Он всегда был очень хорошим мальчиком, юношей, мужчиной. Марик – воплощение обаяния, коммуникабельный, добрый, отзывчивый и заботливый. Он стал пианистом и музыковедом. В конце 80-х годов он уехал в США с семьёй – красавицей женой Леной и прелестной дочкой Юленькой. Марик сейчас живёт и работает в Москве. Он очень успешен и я счастлива, что у моей подруги есть такой брат, заботящийся о ней.

А Юля пошла по стопам бабушки и отца и стала пианисткой. Интересно, что Марик очень дружен с Владимиром Спиваковым, и я знакома немного с его семьёй. Об этом я напишу отдельно в рассказе о знакомых музыкантах.

Ида с Леной. 1940-е годы

Я отвлеклась от основной темы: «Пионерское детство». Возвращаюсь. Я хочу рассказать ещё о двух запомнившихся мне эпизодах из того времени. На днях я снова посмотрела фильм «Сердца четырёх», соавтором сценария которого был Анатолий Семёнович Гранберг, отец Натальи. Последний кадр фильма – это когда герои машут руками вслед уходящему поезду. И вдруг – вспышка памяти. Наша железнодорожная станция была таким же притягательным местом прогулок, как вокзал в фильме «Безымянная звезда». Полотно дороги было внизу, а по краям две высокие насыпи – «горки» —зелёные, там были деревья. Поезда ходили редко, и мы даже любили ходить по шпалам. Однажды, мы с Натальей гуляли по горке. Это был, наверное, 1945 год. И вдруг появился поезд, идущий на запад. Поезд был украшен флагами, состоял из «теплушек». Это были такие вагоны, типа «ящиков» с одной широкой дверью. К счастью, я внутри не была, не знаю, как там было. Так вот, двери вагонов были широко распахнуты и в них стояли мужчины в полувоенных костюмах. Мы поняли, что это были польские солдаты, воевавшие вместе с Красной армией и возвращавшиеся домой. Мы с Наташей стали махать им руками. Нам ответили все, стоявшие в дверях вагонов люди. Шёл этот поезд, из открытых дверей нам махали руки. Поезд уходил, а руки, машущие нам, были видны издалека. Мы очень впечатлились этому случаю. Это было символом полного окончания войны.

Ещё эпизод. Сын маминой, ближайшей подруги, Надежды Владимировны Дымерской – Роман – Ромочка, всегда был нашим верным другом. Ромочка учился в Высшем Военно—Морском училище в Ленинграде. И вот в 1946 или 1947 год, когда Ромочка окончил училище, он устроил нам праздник. Приехал к нам на дачу! В форме! С кортиком! В нашей дачной компании началось волнение. Мои подружки-подростки (мы все находились в периоде «гормонов») были взбудоражены. А уж что делалось в лениной «компании», где были дети от 6 до 11 лет. Просто переполох! Офицер приехал, с кортиком! К нам в санаторий! Ведь был ужасный послевоенный дефицит мужчин. Мы решили прогуляться по нашему традиционному маршруту по лесу до озера. Что было?! Ромочку «оккупировала малышня», они висели на обеих его руках, и визжали, и толкались. Ромочка мужественно терпел. Лена вдруг «потеряла» своё место на руке Ромочки, (а ведь знала, что больше других имеет право на свою часть руки, он ведь НАШ гость). Она упала на тропинку и стала рыдать. Ромочка остановился, вернулся к ней и «статус кво» был восстановлен. Барышням была дана отставка. А ведь там была даже Лора, уже привыкшая к «мужскому вниманию», несмотря на её 14 или 15 лет. Дамы были разочарованы. Оставалось довольствоваться своими ровесниками – мальчишками.

В 1950 г. я окончила школу. Хотелось повидать новые места.

Моё «Пионерское» детство закончилось.

Моя вовсе не счастливая юность

Я тогда была с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

А. Ахматова. «Реквием»

С самого детства я знала, что я еврейка, что мой народ самый умный, и что нас ненавидят. Моё первое воспоминание об антисемитском выпаде против меня относится к нашему пребыванию в эвакуации. Это было село Григорьевское, Молотовской (Пермской) области где мы спасались от войны и немцев. Мы – это мама, тётя Ида, сестра Лена, кузен Лёня и я. Однажды на сельской улице мне повстречалась местная баба, которая ехала на телеге. И увидев меня, она прокричала: «Вы все вакуированные жиды, скоро к нам придут немцы и всех вас убьют». Мне было страшно и плохо от этих слов, но ни маме, ни тёте я этого не рассказала, боясь их огорчить. А было мне 8 лет.

Мама и тётя говорили по-немецки, когда хотели от нас, что-нибудь скрыть. А что скрывать – было. Я знала, что в тюрьме был наш папа, тётя Минна была в лагере. Мужья моих тёть и трое моих дядей были в тюрьмах и в лагерях – сталинские репрессии безжалостно прошлись по нашей семье. Правда, тогда мы ещё не знали, что двоих дядей убили, кроме одного, дяди Бори, который, к счастью, выжил. У меня там начались приступы «паники». К сожалению, они повторялись и позже, при каких-то плохих ситуациях. Нас, москвичей, бежавших из Москвы в эвакуацию, только теперь, спустя 67 лет после войны, начали признавать как «жертвы нацизма», «спасённые от Катастрофы». А ведь в Москве нас бомбили. Мама была одна с нами тремя – Леной, Лёней и мной. Мне было 8 лет, Лёне 6 лет, а Лене всего 3 года. И мама водила нас в бомбоубежище, надев нам на головы кастрюли и дуршлаг – от осколков бомб и других опасных предметов!

Мама очень надеялась, что папу выпустят из тюрьмы. Выехали мы в эвакуацию только 12 октября 1941 г., когда немцы уже стояли вблизи Москвы. По пути на Урал, наш поезд бомбили. Поезд, шедший до нас, разбомбили, и к нам в вагоны вносили раненых. Мне было очень страшно. Я это очень хорошо помню. А кстати, я всегда очень пугаюсь, когда бывают обстрелы израильских городов, и очень жалею детей, которые вынуждены идти в убежище.

Когда мы вернулись в Москву, то тут, то там были слышны и от детей и от взрослых антисемитские выпады. Даже одна девочка из нашего дома – Ванда, как-то мне в лицо сказала ужасные вещи, перечислив еврейские имена, а лет ей было тех же десять, что и мне. И ещё сказала, что мой отец – враг народа. Я была вынуждена молчать. Я это переносила очень тяжело. Я понимала, что папа мой ни в чем не виноват. Мама мне как-то сказала, что его посадили за то, что он бывал за границей и в Германии. Но ведь он закупал там авиационные моторы для советских авиационных заводов.

В нашей №125 школе я не слышала явных антисемитских выпадов до 9-го класса. К нам пришла новая девочка с татарской фамилией. Надо сказать, что после 8-го класса обучение было платное. Мы с Леной, были освобождены от платы, как дочери учительницы. В 9-м классе продолжали учёбу не более 20 человек, почти все были из интеллигентных семей. Так вот эта девочка, вновь пришедшая, стала открыто произносить антисемитские речи. Наша комсорг (мы уже были комсомолками) – Кира Пущевая (по-моему, она тоже была еврейка) собрала нас всех и произнесла хорошую интернациональную речь. Та девочка от нас ушла, видимо из—за того, что не встретила поддержки своего антисемитизма.

Ирина Алмазова

В эти годы в нашей семье уже происходили ужасные вещи. В 1946 г. из лагеря вернулась тётя Минна. Она отсидела 8 лет за мужа Андрея Михайловича Бодрова – директора Первого Шарикоподшипникового завода Москвы. Тёте нельзя было жить в Москве, и она решила ехать жить поближе к Риге. Поехала в Даугавпилс. Там она преподавала пение в музыкальном училище. Туда с ней поехал её сын Лёня, который все годы её ареста жил с нами. Наконец-то он был с мамой. Но дракон, правящий страной, приказал всех освобождённых из лагерей снова арестовать в 1949 г. Сцена ареста тёти Минны, видимо, в точности воспроизведена в фильме «Покаяние». Лёня, как и маленькая Кетеван в фильме, бежал за машиной, увозившей тётю, с криком «Мама»! Мои тёти его снова забрали ко всем нам. А тётю Минну отправили в ссылку в Сибирь.

В это же время разыгралась трагедия Еврейского театра. Мама всегда была как-то связана с Еврейским театром (ГОСЕТ). Подруга мамы Биба Вайнер была племянницей С. М. Михоэлса, муж подруги работал пожарным в театре. Мама, конечно же, знала прекрасно идиш, и ходила на все спектакли в ГОСЕТ. Театр находился на Малой Бронной улице, прямо напротив нашей 125 школы, и театр был нашим «шефом». В 1948 г. я подружилась с дочерью директора театра С. Фишмана – Инной. Мы вместе поставили у наших подопечных октябрят спектакль «Хрустальный башмачок», и театр помог нам с декорациями, бутафорией и костюмами. В это время я часто бывала у Инны дома. Жила она в помещении театра, где тогда жили многие артисты. Там же мы общались со звездой театра, очаровательной Этель Ковенской. Теперь Этель – актриса в Израиле. Дорога в общежитие вела через сцену и мы проходили тесно прижавшись к задней стороне декорации, чтобы нас не было видно из зала.

Вообще же такое соседство театра с бытом не всегда соответствовало высокому предназначению театра. Много раз я слышала историю о том, как во время одного из трагических монологов короля Лира в исполнении С. М. Михоэлса, по авансцене театра, гордо подняв хвост, прошествовала кошка Фишманов. Говорили, что гнев Соломона Михайловича по этому поводу был ужасен. Время это было очень страшное. В 1948 г. не стало С. М. Михоэлса. Кстати, на его панихиде наши старшеклассницы стояли в почётном карауле. Ведь тогда ещё считалось, что он погиб в автомобильной аварии.

Театр начал агонизировать. В 1949 г. начались аресты, арестовали нескольких артистов театра, в том числе В. Зускина, ведущего актёра театра. Евреи Москвы стали бояться ходить в театр. Театр сняли с дотаций, и артисты, и весь персонал были на грани нищеты и голода. Все были подавлены и напряжены. Мы все это чувствовали, и я внутренне содрогалась при мысли о том, что же будет со всеми ними. Прекрасно проявил себя тогда Ю. А. Завадский. Он взял к себе в театр Этель Ковенскую и ещё несколько артистов. В 1949 г. театр был ликвидирован. Это было ужасное событие.

Приближался конец школы. Надо было окончательно решить, куда идти учиться. Я давно хотела в медицинский, но были ещё мысли о театроведении, искусстве и т. д. Точку над i поставила тётя Ида. Она категорически сказала: «Ты должна идти только в медицинский. Врач всегда нужен, даже в лагере». К какой же жизни нас готовили?!

Во время нашей учёбы в школе, в 1948 г., состоялась печально знаменитая сессия ВАСХНИЛ – сельскохозяйственной академии, где царил лжеучёный академик Т. Д. Лысенко. Он загубил советскую генетику, которая тогда успешно развивалась. Всё это было сделано, конечно же, с одобрения Сталина. С «подачи» Лысенко был арестован и расстрелян великий учёный – генетик Н. И. Вавилов. По иронии судьбы, а главное, по любви Сталина к демоническим ситуациям, брат Н. И. Вавилова – С. И. Вавилов стал президентом Академии наук СССР. Эта сессия ВАСХНИЛ показала, что начались гонения на евреев, «открывали» псевдонимы для разоблачения «скрытых» евреев. Всё это было ужасно. Надо сказать, что практически ни одна сторона жизни людей в те годы, а тем более наука, искусство, музыка, не остались без следов страшных сапог Сталина и его пособников.

Так как я собиралась в медицинский, тётя Ида сказала, что абитуриенты должны знать об этой последней сессии ВАСХНИЛ, что мне надо ознакомиться. Я честно старалась читать материалы сессии, но не поняла ничего. Тётя Ида пыталась что-то мне объяснить. Я лишь поняла, что «Генетики больше не существует». По чьему-то выражению «Генетика – продажная девка капитализма». Как же этот факт «отсутствия» генетики чудовищно отразился на нашем образовании!

Кстати, дочь Лысенко Люся училась с нами на одном курсе. У нас на курсе была такая группа, где учились дети членов правительства. Там училась и Люся. Наш любимый староста группы Эдик Бинецкий, с большим чувством юмора, давал всем какие-то прозвища. О Люсе Лысенко он сказал, что «она воспитывает своего ребёнка квадратно—гнездовым способом». Этот способ посева растений Лысенко пытался ввести в сельское хозяйство! А Веру Булганину, отец которой после смерти Сталина был премьер-министром, Эдик прозвал «Дочь тамбур—мажора» – в те годы была оперетта с таким названием. А меня он прозвал «Ирондель» – «Ласточка» по-французски. Но это было потом, когда мы уже учились в институте.

А пока, 1950 г., август месяц. Медалисты—абитуриенты не сдают экзамены, но должны пройти «собеседование» – встречу с членами ректората института. Мы, еврейские дети—медалисты, даже не понимали, что нас ждёт немалое испытание. И вот началась эта экзекуция – собеседование абитуриентов—медалистов в Первый Московский ордена Ленина Медицинский институт – I МОЛМИ. Моё поступление, как и почти все этапы моей жизни, было незаурядно. Мы заметили, что всех еврейских детей—медалистов соглашались после уговоров принять только на санитарно—гигиенический факультет, но не на лечебный. Когда я вошла – маленькая испуганная еврейская девочка перед этим ареопагом великих профессоров, включая ректора, – мне тут же стали говорить, что я должна идти на санитарный факультет, что будущая медицина профилактическая и прочие «доводы». Я заплакала, но не соглашалась. Меня отправили домой «подумать»! Вызвали опять, снова стали уговаривать идти на санитарный. Я снова плакала, но не соглашалась. Со мной уже говорили довольно раздражённо. Велели уходить. Я поняла, что дело плохо, но идти на санитарный всё же не соглашалась. Словом, мне прислали мои документы. Но меня спас протекционизм, процветающий там, где нет справедливости. Моя великая тётя Ида была в то время главврачом детского санатория, относившегося к Фрунзенскому району Москвы. К тому же району относился и I МОЛМИ. У райздрава были связи с райкомом партии (большевиков), словом, моим делом занималась чуть ли ни сама Е. А. Фурцева, бывшая в то время секретарём райкома. Меня приняли в институт. Happy end!

Моя ещё одна великая тётя Соня, зав. отделением немецкого языка в АН СССР, была на приёме у ректора института по моим делам, и он ей сказал «Ваша племянница плакса, но упрямая». Я всю жизнь была упрямой, но и очень чувствительной. Много слёз было мной пролито по самым разным поводам, а их хватало. Моё упрямство же играло в моей жизни, как ни странно, только позитивную роль.

Итак, я студентка I МОЛМИ! Всё замечательно, хорошая группа, мальчишки, общение с которыми непросто. Мы, девочки, учившиеся в девичьих школах, были совсем непривычными к этому общению. Постепенно привыкли друг к другу. В группе – почти все медалисты, почти половина евреи. Но в институте как бы не было явного антисемитизма, хотя какие-то приметы его были: отношение некоторых профессоров не было равным ко всем студентам.

Но вот снова начались несчастья. Весной 1951 г. арестовали мою тётю Соню. Для всех в нашей семье это было ужасно. У меня снова начались приступы паники. Я была так подавлена и травмирована, что все годы, пока тётя Соня не вернулась, я не могла даже приближаться к улице Полянка, вблизи от которой она жила. После страшных Бутырок её приговорили к 5 годам ссылки, и отправили в село Тюхтет, где уже жила тётя Минна. А между прочим, сейчас, в Израиле, в нашем городе Кфар-Саба, живут две «девочки», которые жили тоже в ссылке, где были мои тёти. Они все жили в одном доме. А девочки Катя и Саша Сонгайлло были крошками. Их семья жила там с моими тётями в одном доме, они дружили. А спустя много—много лет эта дружба продолжается теперь уже в Израиле.

Тогда в 1951 г. мною всё время владел страх, что с мамой и тётей Идой может случиться такое же. Маму однажды вызвали в КГБ, эта была страшная для нас, детей, ночь, но, слава Богу, её отпустили. Тётя Ида жила в своём санатории, а на неё уже писали письма в КГБ из-за постройки дома. Дом пришлось продать.

Боже, как же мы выжили в той страшной жизни?! Жизнь была просто чёрной. И это в мои 18 лет, а Лене всего 13. Но это ещё было только начало. На втором курсе стали исчезать наши профессора. Всякие слухи, разговоры об арестах. Кошмар! Мы потом узнали, что в 1948 г. арестовали членов Еврейского Антифашистского комитета (ЕАК). Это была паранойя у чудовища. ЕАК был образован во время войны для получения помощи СССР со стороны евреев мира. Члены этого комитета во время своих поездок по американскому континенту собрали многие миллионы долларов для Красной Армии. Но вот почти всех членов ЕАК арестовали, объявив их, естественно, шпионами. Несколько лет их продержали в тюрьмах. К ним же «присоединили» и уже убитого Соломона Михоэлса, который был председателем ЕАК. А в августе 1952 г. расстреляли 13 человек из этого комитета! Среди них были: наш любимый детский поэт Лев Квитко (помните: «Скок лошадка, стук—стук дрожки! В лес поедем к бабке Мирл, по кривой дорожке!»). Я это читала много раз своей маленькой внучке уже в Израиле.

Убили В. Зускина, прекрасного актёра ГОСЕТа. Я его видела на сцене и в общаге за кулисами этого театра. Убили замечательного главного врача Боткинской больницы – Б. Шимелиовича. Впоследствии я познакомилась с его сыном Львом Борисовичем, чудесным человеком и блестящим врачом, и с его женой, тоже врачом и учёной, очаровательной Мариной Ходос. Они сейчас живут в Иерусалиме.

Среди уцелевших членов ЕАК была Лина Соломоновна Штерн, единственная женщина—академик в СССР. В детстве почему-то мне прочили, что я буду, как она – учёной. А может, это и получилось?

Начинается 1953 г. Мы на третьем курсе. Многих профессоров нет, их арестовали. Но об этом пока не пишут.

13 января 1953 г. Сообщают о деле «врачей—убийц». Ещё одно чудовищное деяние Сталина. Нам объявляют, что наши профессора—гиганты, великие врачи, основа советской медицины, были шпионами, убийцами и замышляли… ну, конечно же, убить Сталина. Я никогда не забуду этот день. Серый, почти тёмный. У моей подруги Майки Бушканец в этот день родился племянник, мы с ней идём в акушерскую клинику, проведать её сестру. У меня было ощущение, что это серое небо упало на меня, такую тяжесть в душе я чувствовала.

Страшные, окаянные дни. Мама в ужасе, вздрагивает от каждого звонка по телефону и в дверь. Кругом слухи об арестах. В это время по Майкиному поведению и частым появлениям у нас в институте её подруги Нэры Зарубинской стало ясно, что родителей Нэры арестовали. Прошло очень много лет, но я помню, как моя Майка мужественно и бескорыстно помогала Нэре. По решению Майкиной мамы, Надежды Марковны, они взяли её к себе в огромную коммунальную квартиру, несмотря на угрозы их многочисленных соседей. Уже здесь в Израиле, где Нэра живёт с мужем Мишей Маргулисом, узником Сиона, она рассказала мне, что каждый раз, когда её вызывали в КГБ, разыскивала Майку и говорила ей, куда она идёт, на случай, если её арестуют. Это ужасно, что люди в юности должны перенести такое!

А в это время в институте идут сплошные митинги. Наши преподаватели произносят речи, клеймящие «врачей—убийц», которые были их коллегами, их учителями, их научными руководителями, и призывают их убить?! Уже ходили слухи, что евреев вывезут в Сибирь, а врачей казнят публично на Красной площади. И всё это в «цивилизованной» стране! Мама потихоньку собирала тёплые вещи. Была сплошная безысходность.

Я помню как мы с Майкой пошли к нашей общей подруге, однокурснице, её мать была большой «партийной дамой». Так она торжественно произнесла: «Вы должны запомнить фамилию этой героини» – имея в виду пресловутую Лидию Тимашук. Я чуть не потеряла сознание от ужаса при этой речи. Неужели эта дама ничего не поняла! Кстати, эта подруга всю жизнь была счастливо замужем за евреем. Но это будет через много лет, а пока мы в жуткой депрессии и страхе.