Патриаршие пруды – вблизи и вдали

Елена Алмазова

3 марта 1953 г., в разгар антисемитизма, угрозы выселения в Сибирь на верную гибель всех евреев, угрозы публичной казни врачей—убийц, полной депрессии, страха и ужаса перед надвигающимся кошмаром, вдруг раздаётся сообщение, что тяжело болен… Сталин! Это совершенно невероятно, ведь все привыкли считать его бессмертным. Впоследствии, профессор Яков Рапоппорт – патологоанатом, сидевший в тюрьме по делу врачей-убийц, писал, что его вызвал следователь и спросил: «Что должно произойти с человеком, если у него дыхание Чейн—Стокса?» На что профессор ответил совершенно однозначно: «Такой человек должен умереть, это уже агония». Словом, это чудовище всё-таки умирает! Но никто не знает, как на это реагировать и, главное, что же будет дальше, а вдруг ещё хуже…

Мы, студенты Первого мединститута понимаем, что надо идти на похороны, пройти через Колонный зал, где лежит тело вождя. О том ужасе и трагедии, которыми сопровождались похороны Сталина, написано много, но ведь мы сами это испытали.

День похорон Сталина был одним из самых ужасных дней в моей жизни. Рассказываю. Была огромная толпа, в которой мы шли к Колонному залу. Когда мы дошли до Трубного бульвара, где скопилась огромная толпа людей, вдруг взявшиеся за руки то ли милиционеры, то ли солдаты, стали придавливать людей к стенам домов. Это было ужасно! Я только помню, что мой приятель—однокурсник, очень высокого роста, выхватил меня из толпы и буквально на руках перебросил через ограду бульвара, где ещё лежал снег, и мы с ним побежали к транспорту, чтобы уехать домой. Но самое страшное ждало меня дома. Моя, тогда 15-летняя, сестра Лена тоже отправилась на похороны. Мама побоялась ей это запретить. Ведь всем надо было демонстрировать горе. Это уже теперь – в 21 веке – мы видели, что происходило в Северной Корее после смерти диктатора. Когда я пришла домой, Лены не было. Я же видела, что творилось на улице. Моему ужасу и отчаянию не было предела. Я просто металась по квартире в слезах, как раненый зверь, мамы дома не было, я не помню, где она была. Я рыдала до той минуты, когда пришла Лена. Она, плача, рассказала, что её сдавили, она стала кричать и оказалась возле милиционеров или солдат, державших цепь, сдавливающую народ. Солдаты, которые, увидев возле себя орущую девочку с огромными глазами, расцепили свои руки и выбросили её из сдавленной толпы на платформу одного из грузовиков, которые тоже давили на толпу. С грузовика Лена сбежала домой. Говорили, что на похоронах Сталина погибло две или три тысячи людей, в основном студенты и молодёжь. Как бы сегодняшняя Россия не докатилась до такого ужаса.

Репрессии ещё продолжаются, арестовали маминых друзей в Риге. УЖАС, УЖАС, УЖАС!

В таком подавленном настроении 4 апреля я еду в институт в троллейбусе. Солнечное утро. Троллейбус идёт по Большой Пироговке, где много вузов, полно студентов. Меня кто-то спрашивает: «Ты слышала, что врачей выпустили, они невиновны». Я в таком шоке, что с трудом понимаю, что произошло. Бегу в аудиторию, там все обсуждают новость, шум, галдёж. Я говорю подружке, мать которой просвещала нас, чтобы мы помнили о Лидии Тимашук: «Ты слышала»? Она тихо сказала: «Нехорошо получилось». Я не поняла, что было не хорошо, или что посадили, или что выпустили. Я была, конечно же, в эйфории, стало хорошо, очень! Хотя ещё ничего толком неизвестно. Мы узнали, что наших профессоров выпустили, они больны после пыток и страданий.

Я хочу рассказать, как началась на нашем четвёртом курсе первая лекция по терапии профессора В. Н. Виноградова. Он был одним из главных «фигурантов» дела врачей. То есть, там были и русские профессора, кроме евреев. Торжественная обстановка в аудитории. Присутствуют все сотрудники кафедры. Мы все в чистых, накрахмаленных халатах и шапочках. В аудиторию вошёл профессор Владимир Никитич Виноградов. Все мгновенно дружно встали. И аплодисменты, которые продолжались очень долго. Я, конечно, плачу. Другие тоже, это дети репрессированных, но все это скрывали.

А наш папа умер в тюрьме. Но тётя Соня вскоре вернулась. Несмотря на освобождение из ссылки, она не имела права жить в Москве. Её приняли работать в Калуге по её профессии – немецкий язык. Она там жила, лишь раз в несколько недель приезжала в Москву. Только после 20-го съезда она была реабилитирована и принята на работу заведующей отделением немецкого языка в Академии Наук. Тётя Минна же вернулась в Москву только после 20-го съезда. А ведь до 1956 г. папа, все мои тёти и дяди не были реабилитированы. Это произошло в 1956 г. после 20-го съезда. Спасибо Хрущёву, уже это было великое деяние.

Такая ужасная была моя юность. А ведь принято считать, что юность – всегда счастливое время. И ещё мои две отягощающие причины – еврейка из семьи репрессированных, очень помешали мне в личной жизни. Но из неудач и страданий тоже может быть позитивный вывод – теперь я знала точно, что семьи с неевреем у меня не будет.

Но антисемитизм явление неисчезающее. Когда я после ординатуры искала работу, то на собеседовании со мной были главврачи или заведующие кафедрой. Все они, если не были евреями, задавали мне сакраментальный вопрос: «Что это за отчество у вас»? Я – Ирина Герцевна. Я всегда отвечала, что это от еврейского имени Герц. Со мной тут же прощались.

У нас в доме тема евреев и антисемитизма присутствовала постоянно. Так как наш умненький «магнитофон» – Аня, всегда был включён, когда она была малышкой, то мы заменили слово «еврей» на «ex nostris» – по-латыни «из наших». Аня, слушая наши частые разговоры о теме и с употреблением этого выражения, стала спрашивать, когда говорили о ком-то «А он нос-рис?» думая, что это связано с носом и рисом.

Леонид Бодров

Ну вот, я уже уважаемый врач, пишу диссертацию, мой научный руководитель – самый лучший детский невролог СССР – профессор Мария Борисовна Цукер. Я с успехом защищаю диссертацию, Мария Борисовна говорит мне: «Ира, прости меня, я не могу взять тебя ассистентом к себе на кафедру, у меня и так слишком много евреев.» Это было правдой. Но меня это огорчило только, как факт, что даже легендарная М. Б. Цукер боится антисемитского начальства Центрального Института Усовершенствования врачей. Работа у меня была, она меня удовлетворяла – эта была Филатовская больница, самая престижная детская больница в СССР.

Перестройка, как ни странно, породила волну антисемитизма. Стало «легитимным» быть антисемитом. В Филатовской больнице, где евреи—врачи составляли гордость больницы, «козырь» начальства, появились неприкрытые антисемитские высказывания даже тех врачей, которых я считала «подружками».

И вот ещё эпизод. Наша главный администратор, зам. главного врача, которая в душе всегда была антисемиткой, но со мной она старалась быть «парламентарной», не выдержала и однажды мне заявила, что у меня есть плохая черта моей национальности. Я спросила – какая из возможных? Она сказала: «Цепкость». Я ей не ответила, но не забыла. Уже из Израиля я написала письмо в больницу, и там было написано: «Мы были лишены истории нашего народа. А теперь мы знаем, что наш народ очень цепкий. Так за свою историю евреи воевали с 32 народами, и все эти народы исчезли с лица земли, а евреи продолжают жить в своей прекрасной цветущей стране, и украшать жизнь в других странах, в том числе и в России».

К сожалению наша космополитичная дочь Анна тоже сталкивалась с антисемитизмом. Начать с того, что как-то в детстве, ей было лет 10—11, на катке Патриарших прудов она была с подружкой, русской девочкой. К ним подъехала какая-то девчонка и сказала аниной подружке: «Ты знаешь, она ведь еврейка?», а подружка ответила: «А я тоже еврейка!»

В возрасте 12 лет Аня была в пионерском лагере от Филатовской больницы. Она прислала нам письмо, что подружилась с девочкой, а та оказалась ярой антисемиткой. Это была дочь врача из Филатовской больницы и профессора (!) 2-го Медицинского института. И ещё, когда Аня училась во ВГИКе на экономическом факультете и работала в «Ленкоме», ей предложили работу на телевидении в Останкино, в литературно-драматической редакции, что очень подходило Ане по её профессии. Все сотрудники редакции очень хотели с ней работать. Но когда она пришла оформляться, девочки, работавшие там, пряча глаза, сказали, что им отказали в её приёме, так как там уже есть евреи.

Но, слава Богу, это уже был наш последний год в Москве. А теперь мы все в Израиле, у нас в семье прибавился муж Ани Эйяль и их чудесные дети – дочь Идан и сын Амит, мои обожаемые внуки. Мы все вполне полноправные израильтяне, патриоты своей страны. Я счастлива в Израиле.

А в России появился анекдот: «Скажите, вы берёте евреев на работу? – Да, берём! – А где вы их берёте?» А многие там ещё грезят о Сталине.

Я была советской Джульеттой

В детстве и юности я была очень хорошенькая – брюнетка, с большими зелеными глазами, правильными чертами лица, очаровательной улыбкой, с хорошей фигуркой и главное, я была начитанная, с потрясающей памятью и чувством юмора. Со мной было приятно и весело, и подруг у меня было много. А еще я была способная, целеустремленная, жаждущая учиться, и добрая, готовая помочь всем друзьям. Как написала впоследствии про меня одна из моих подруг: «С таким характером не страшно одиночество».

Но при всех этих прекрасных достоинствах я была ужасно закомплексована. Арест и смерть папы, арест всех дядей, тёти Минны и тети Сони, клеймо дочери «врага народа», война, встречи с антисемитизмом, постоянный страх за маму и тётю Иду. Всё это очень повлияло на мое душевное состояние.

У меня случались «панические атаки», приступы тоски, слёзы по любому поводу. Мама, несмотря на её кажущуюся весёлость, контактность, тоже была закомплексована. Ею владели страхи. Тёти очень много ей помогали, заботились о нас с сестрой, но это не избавляло маму от постоянных страхов. А ведь по натуре она была солнечной, её все обожали. К нам с Леной она была строга, не хвалила, мы её побаивались.

Моя внешность была оценена помощником режиссера Анненского, фильма «Княжна Мери», и меня очень просили пройти пробы на эту роль. Но у меня начиналась врачебная практика под Москвой, и я отказалась приехать. А ещё во всех студенческих самодеятельных постановках мне поручали играть роли красоток, иногда даже глупышек.

Я училась в женской школе – в то время было раздельное обучение. Вопрос любви нас, уже почти девушек, очень интересовал. Мы старались, где можно, читать про любовь. Это была и русская классика, и французская: Мопассан и Стендаль, и любимая английская «Сага о Форсайтах». А потом появились трофейные фильмы. Но вся эта литература и все фильмы оставались для нас загадочными, так как были очень скромны и почти без какой-либо эротики. Ну может быть, чуть-чуть у Мопассана.

С мальчиками мы почти не общались – для нас это была другая раса. Встречались мы только на редких межшкольных встречах. И мы, и они были очень скованны, общение было почти невозможным. В те редкие встречи с мальчиками я чувствовала, что нравлюсь, но я не «раскрывалась», и меня, очевидно, побаивались.

Общаться с парнями дружески мы стали только в институте. У нас, в Первом московском мединституте, были прекрасные ребята, образованные, начитанные, весёлые. Среди них было много евреев. На курсе учились и девочки с опытом элементарного общения с противоположным полом. У некоторых начали завязываться «романы». Здесь я уже понимала, что привлекаю однокурсников, меня часто провожали до дома, но они меня не вдохновляли, я даже не пыталась, да и не умела, кокетничать.

В начале второго курса я познакомилась с Лазарем (Ляликом) Берманом, гениальным пианистом. Мы стали друзьями, даже больше – братом и сестрой. Мы много общались, разговаривали, рассказывали и развлекали друг друга. Но никакой романтики у нас не было. Лялик стал родным для всей нашей семьи.

На третьем курсе я заметила, что на меня обратил внимание самый красивый мальчик нашего курса – Сережа Лавров. Но общение наше началось очень сдержанно, с трудом. Я только помню, что он вначале всегда подавал мне пальто, говорил: «До свидания» и исчезал. Был застенчив.

У моей подруги Иры Гальпериной был кузен – красавец, похожий на Иисуса Христа с картин, Эдуард Гальперин. Он был старше меня на год и тоже учился в нашем институте. Он мне очень понравился. Мы какое-то время встречались, иногда прогуливались, ходили в кино. Но дальше простого общения у нас отношения не сложились. У него до меня уже была подруга, на которой он впоследствии женился. Эта девушка обладала сильным характером, лидировала во всем. А я не хотела, да и не была готова бороться за него. Сам Эдик был очень целеустремлён, занимался наукой с первых курсов и стал известным ученым. Как-то, через много лет, одна из моих подруг встретилась с Мариной, женой Эдика, в доме отдыха и рассказала ей, что я дружила с её мужем. На что Марина ответила, что больше всех влюбленных в Эдика девушек, а их было много, она боялась именно меня.

У меня появились ещё друзья, например, энциклопедически образованный Игорь Рушанов. Он оставался моим хорошим товарищем очень много лет, до самой своей смерти. Был период, когда он объяснялся мне в любви, просил моей руки, но я всегда отказывалась, говоря, что у меня очень сложный характер, и он не будет счастлив со мной. Позже Игорь удачно женился. Во время свадьбы он подошел ко мне и сказал: «Ты видишь, её тоже зовут Ирочка, и она на тебя похожа». У них было трое детей. Мы продолжали общаться семьями, и наши супруги не ревновали нас. Я любила его как брата, но не более.

Во всех поездках на отдых ко мне обязательно «приклеивался» какой-нибудь парень. А когда, после окончания института, я впервые поехала одна на Кавказ, там образовалась целая свита кавалеров. Но они не были мне интересны. Целую зиму мои мама и сестра отбивались от бесконечных телефонных звонков, выдумывая различные причины, почему я не могу продолжать с ними общение. А Лена впоследствии рассказала мне, что умудрялась подделывать мой голос, «совсем как Максим Галкин».

Через много лет, на какой-то юбилейной встрече в институте, я была очень удивлена, когда ко мне подошли несколько ребят и признались, что были очень влюблены в меня в институтские годы, но не решались объясниться со мной. Да и у меня был страх, что однокурсники не захотят связываться с дочерью «врага народа».

Было ещё несколько безнадёжно влюбленных в меня парней, с которыми я сохранила хорошие отношения на много лет, так как они были мне интересны только как друзья.

Итак, я душевно свободна, не влюблена. Даже с Эдиком Гальпериным я рассталась безболезненно.

Обычно летом мы с мамой и Леной отдыхали на Рижском взморье. Там, конечно, появлялись какие-то мальчишки моего возраста, но я была беспечна и на их попытки завести какие-то отношения со мной никак не реагировала.

Туда часто мне писал Лялик, а я ему, что меня очень радовало. И никаких любовных чувств.

До XX съезда КПСС мы жили под гнетом клейма «семья врага народа». Никто не надеялся на какие-либо изменения к лучшему. Умирает Сталин. Из ссылки возвращается тетя Соня – это большая радость. Но никаких глобальных перемен в нашей судьбе не видно. К власти приходит Хрущев.

Я хочу сразу предупредить читателя, что не буду касаться интимной части моей жизни.

Моя подруга детства Инна Галинская (сейчас Фридлянд) замужем, прекрасный муж и т. д. Однажды они с мужем пришли за мной то ли взять меня погулять, то ли пойти куда-то ещё. С ними приходит их друг – Леонид Заславский. Он очень красив, блондин, умён, интеллигентен, еврей, родом из Киева, но работает в Москве. Впервые я ощущаю какие-то чувства, просыпается интерес, желание общаться. И как будто он чувствует то же. И начинает ухаживать за мной. Леонид старше меня на пять лет, уже мужчина, а не мальчишка подросткового и пост-подросткового возраста, что очень чувствуется мной. Наши встречи продолжаются не более 2—3 месяцев. Похоже, что я влюбилась.

Я ещё не думала о замужестве, понимая его невозможность. Но теперь я начинаю чувствовать, что меня любят, а если любишь то, наверное, готов на всё, даже на женитьбу на дочери «врага народа». Я была наивна. И получила удар «под дых».

В один из дней Лёня мне прямо и цинично сказал, что в связи с моими проблемами (мой отец «враг народа») он вынужден прервать наше общение, так как связь со мной может повредить (вернее, точно повредит) его карьере. Не было сказано слово «карьера», а «работа». Я была подавлена, хотя и понимала, что это правда. Но ведь, если любишь, всегда можно поменять работу и быть счастливыми. Ведь уже умер Сталин, хотя никаких настоящих изменений в жизни страны не произошло. Конечно, если бы я знала лучше историю Англии, я тогда могла бы привести в пример английского короля Эдуарда VIII – уже в XX веке отрекшегося от престола ради женитьбы на любимой женщине. Я же не сказала ни одного слова, лишь указала ему на дверь. Видимо, для него это тоже было шоком. Эта история закончилась. Я рассказала маме, она поняла и не комментировала, но было видно, что ей больно за меня. Тема была закрыта. Мне было 22 года.

В это время Серёжа Лавров стал не только подавать мне пальто, но и провожать меня домой после лекций. Кстати, он спас меня от гибели на похоронах Сталина, выхватив из сдавливаемой толпы и на руках перебросив через ограду бульвара.

После истории с Лёней я уже не думала о будущей жизни. В Серёжу я еще не влюбилась. Мне было очень хорошо и весело с ним. Мы шли и смеялись, играли в слова, читали стихи, словом – студенческие отношения. Кстати, количество девочек, влюбленных в Серёжу, было большим.

Последнее студенческое лето я провела в турлагере в Карелии с моими однокурсниками – Мусей Каверзневой и Вадимом Самойловым. Вадим был чудесный и умнейший парень. Был влюблен в Мусю, они вскоре поженились. Они оба дружили с Серёжей и получили от него письмо со словами «Большой привет Белоснежке» – я в то время носила ленточку в волосах, как диснеевская Белоснежка.

Наши «отношения» с Серёжей продолжались весь шестой курс. Я помню, что он ждал меня очень долго на выходе из метро в день свадьбы Муси и Вадима. Я была приятно удивлена, увидев его в этом месте, так как ехала из каких-то гостей, и он знал, что по-другому, кроме как на метро, я не приеду.

Наши прогулки были очень продолжительными, так как клиники Первого мединститута в Москве были разбросаны по всему городу, а мы старались подольше быть вместе. Пока была только романтика. Я помню многие наши прогулки. Например, он провожал меня в военкомат, где я, как офицер запаса, должна была встать на учет. Выглядела я много моложе своих 22-х лет. Я даже помню, что на мне было розовое ситцевое платье с юбкой-клеш, которое я сшила сама! Когда я подошла к окошку дежурного офицера и сказала, что я офицер запаса, тот посмотрел на меня с изумлением, кому-то позвонил и сказал: «Тут к вам девочка пришла – генерал запаса».

Иногда мы гуляли по набережной Москвы-реки. Однажды мы даже поспорили на какой-то набережной и разбрелись в разные стороны. Так он бегал и искал меня. А я влюблялась в него все больше – красавец, высоченный, с чувством юмора, умница и, вроде, влюблён в меня. Иногда он приходил ко мне домой, иногда мы ходили в кино или театры. Мне не раз тогда говорили однокурсники, что нами любуются – такая мы красивая пара. Хотя у меня был рост 156 см, а у Серёжи 182.

Мама, вроде, была довольна, что у меня такой парень. Но его мама, наверное, совсем не была довольна нашей дружбой. Девочка – еврейка. А мама Серёжи, между прочим, работала в ЦК КПСС, занимала там какую-то солидную должность. Но при встречах со мной она была приветлива. Если бы она еще узнала, что мой отец умер в тюрьме! Но об этом мы с Серёжей не говорили. Его отец погиб на войне и был похоронен в братской могиле.

Матримониальных устремлений после истории с Лёней у меня не было.

Во время нашего шестого курса прошел ХХ съезд КПСС с разоблачением сталинского террора и репрессий. Нам это зачитали в аудитории. Все были потрясены. Оказалось, что на нашем курсе было немало детей репрессированных. Меня очень удивило, что Серёжа (мы сидели на разных сторонах аудитории), когда закончилось это собрание, первый вскочил с места и выбежал за дверь, даже не оглянувшись на меня. Видимо, он был потрясен и, то ли понял, то ли уже знал, да и его мама могла выяснить, что я причастна к этому ужасу, и не хотел показать своё волнение мне.

Я уже не помню, как произошло, что у меня в жизни снова объявился Лёня Заславский с неуёмным желанием, чтобы я вышла за него замуж. ХХ съезд ему это разрешил. Но в это время я стала грустить о невозможности выйти замуж за Серёжу (это было табу). Но как-то так случилось, что я простила Лёню, понимая, что это могло произойти и с другими парнями. Серёжа не делал никаких попыток жениться, но наше общение продолжалось. Меня мучила «одна, но пламенная страсть» – я хотела замуж и детей. Ведь на курсе и в моей группе были девочки, ожидавшие детей, и свадеб прошло много.

Моя история с распределением после института была тоже незаурядна. Меня хотели отправить в какую-то «тьмутаракань». Маме пришлось пойти к зам. министру здравоохранения. Теперь у мамы был «козырь» – отец выпускницы был репрессирован. Но реабилитации еще не было – это особая история. Меня «помиловали» и послали куда-то в конец Московской области. Я поехала туда одна, посмотреть. Впала в депрессию, плакала всю дорогу до дома и продолжала дома. Лёня заявил, что мы должны срочно пожениться, и он меня никуда не отпустит.

Он очень старался, был нежен, было видно, что он влюблён. На работе он уже занимал какую-то большую должность. Словом, меня «добил» и я дала согласие. Были цветы, просьбы моей руки у мамы, её согласие. Колец ещё в ту пору не дарили. Но почему-то у меня стало «падать настроение». Я стала подавлена, временами были элементы депрессии. Вроде должна быть счастлива, а я тоскую.

Как-то я оказалась у Никитских ворот, и вдруг вижу Серёжу. Стали разговаривать. Я понуро говорю, что выхожу замуж, а он мне отвечает, что женился, но еще не расписался. И тут я начинаю рыдать. Иду к своему дому на Патриарших и рыдаю. По дороге я понимаю, что не должна выходить замуж, наверное, я Лёню не люблю. Приходит Лёня, я плачу. Он в ужасе – что случилось? Я уже не помню точно, ведь более пятидесяти лет прошло, но, наверняка, я ему говорю, что не пойду за него замуж! Он в шоке, но видит мое состояние и уходит.

Когда я поняла, что не иду замуж, у меня сразу поднялось настроение. Ведь Серёжа сказал, что он женится не на мне. Что ж, это его право, его мама никогда не позволила бы ему жениться на мне.

В итоге, меня распределяют в Реутово. Это почти Москва. Я каждый день возвращаюсь домой. Учусь французскому на курсах. Я весела, счастлива. Я свободна!

Меня всячески опекает мой лучший друг Лялик (Лазарь Берман). В его компании я отдыхаю то в Крыму (Никитский сад), то по его «наводке» еду в Палангу – там прекрасная компания, за мной кто-то ухаживает, но меня это не трогает. Меня считают «девушкой Лялика», но мы только друзья.

Все родные, знакомые в шоке – первая красавица всего окружения и не замужем. Я всех появляющихся «женихов» отвергаю.

Но ведь время идёт. С Серёжей иногда говорим по телефону. Меня гложет тоска, но разговоры мы не прекращаем. Он вовсе не женился, врал мне. Рассказываю ему, что меня ждут в Гаграх, там, где у знакомых есть дом и они сдают комнаты летом. Я еду туда. Там Алик Кацва – сын маминой подруги, офицер и, вообще-то, усыновленный испанец. Его отец также был репрессирован, как и мой папа. Алик привязывается ко мне, опекает. Мы гуляем по морю, ездим в Пицунду.

Однажды мы идём с Аликом по Гагре, смеёмся. И вдруг!.. Я головой упираюсь в чей-то живот. Поднимаю голову – Серёжа! Я чуть не теряю сознание. И тут же заявляю Алику, что покидаю его. Алик обижен и грустен. Но!

Серёжа говорит, что живет в пансионате ЦК КПСС (мама!) и он оставил открытку на почте «До востребования» для встречи со мной. Не буду рассказывать о нашем времяпрепровождении с Серёжей. Это было прекрасно.

Дальше, в Москве, продолжается дежавю. Мы опять встречаемся, но никакого серьёза, хотя я очень надеюсь.

Мой день рождения после приезда из Гагры (25 января). С хронологией проблема – ведь наша история Ромео и Джульетты тянется много лет. На дне рождения много народа – и!.. – Серёжа. И вдруг у меня появляется дикая тоска и я начинаю не просто плакать, а рыдать. Тут компания, веселятся, на лестничной площадке поют песни, а бедная виновница торжества рыдает и не может говорить.

У нас в гостях был Алеша Акимов, сын наших близких друзей. Его родители тоже были репрессированы. Он моложе меня на пять лет и после армии. Алеша без разговоров берет меня, рыдающую, на руки и носит так по квартире, пока я не успокаиваюсь. Но при взгляде на Серёжу у меня снова текут слезы.