Патриаршие пруды – вблизи и вдали

И ещё был волнующий эпизод. Мама пошла на квартиру Туполевых, так как раньше была дружна с его женой Юлией Николаевной. Дверь открыла домработница. Мама спросила, может ли она видеть Юлию Николаевну, и вдруг из глубины квартиры раздался крик: «Симочка, Серафима Львовна»! и вбежала Юлия Николаевна, она узнала маму по голосу. Комнату нам вернули. Впоследствии и Туполев, и Архангельский очень помогали нам. Правда, мама старалась обращаться как можно реже. От Туполева и Архангельского приходили маме постоянно поздравления с праздниками…

Кстати, у папы была довольно большая родня. Так, его двоюродным братом был кинорежиссёр – Леонид Луков. Он создал такие фильмы, как «Большая жизнь», «Два бойца», «Разные судьбы» и многие другие. Мама в те страшные годы не звонила никому, а общалась только с теми, кто сам этого хотел и не боялся общаться с нами. Луков не звонил. Связи не было. Но когда я приехала в Израиль, мне рассказали, что по радио выступала сестра жены Лукова и рассказывала про нашего папу. Мне она тоже звонила. Стало почётно иметь репрессированных родственников.

Из моего «контакта» с наркоматом авиационной промышленности был такой сюжет. Как я уже писала, папу арестовали 4 июня 1941 г. 22 июня началась война, и почти в те же дни маме позвонили из Наркомата и предложили отправить меня в пионерлагерь в Звенигород. Мама согласилась. Нас собрали во дворе наркомата, там я увидела Свету Дорфман из нашего дома, но она была в старшем отряде, а я в младшем. Нас посадили в автобус, и мы поехали на… Запад, навстречу немцам! Я помню эту поездку. Параллельно с нами двигались войска на фронт! Нам махали руками солдаты (тогда – красноармейцы), которых везли на грузовиках. В лагере я пробыла дней девять, я успела увидеть ещё открытие лагеря и даже участвовать в какой-то сценке из американской жизни! Я играла девочку, а Света Дорфман мою маму. Там был какой-то забавный диалог. Зато у меня был дебют на сцене! Но шла война – немцы приближались к Москве. На каждой линейке объявляли фамилии детей, которые должны были собрать вещи и ехать в Москву. Настала и моя очередь. Я помню, что сама собирала свои вещи, и чуть не забыла всю свою обувь. (!) Мама меня встретила у наркомата. Москва готовилась к войне и бомбёжкам. Окна уже были заклеены крест—накрест бумагой.

Я хочу рассказать о том, что я знаю о наших соседях по дому, арестованных директорах авиазаводов и их детях. Как я теперь установила по Интернету, первым был арестован и расстрелян Г. Н. Королёв. Он был каким-то очень важным человеком в авиапромышленности. И был директором завода №26. Они жили под нами. Их квартира занимала целый этаж. У него была дочка Татуся, старше меня. Её после ареста отца поселили в какую-то тёмную комнатку, а у неё был туберкулёз. А их квартира была превращена в ужасную коммуналку с одним туалетом! Но Татуся сумела выучиться на рентгенотехника и впоследствии работала в 1-м Мединституте, и мы с ней общались. Она была очень добрая, и я иногда обращалась к ней за помощью и советом. Она всегда помогала. После реабилитации отца ей дали двухкомнатную квартиру.

Н. Харламов, – он был директором не более и не менее как ЦАГИ. ЦАГИ – это Центральный аэрогидродинамический институт. Без обследования на аэродинамической «трубе» не выходит в полёт ни одна модель самолёта. Этого человека расстреляли.

У меня был такой эпизод. Когда я готовилась к защите диссертации (я была в заочной аспирантуре Центрального института усовершенствования врачей), была научная конференция. Программа выступлений была напечатана и роздана заранее. После моего доклада, ко мне подошла молодая женщина и спросила: «Скажите, вы Ирина Григорьевна?» Я сказала, что в быту моего папу звали Григорий Захарович, хотя его имя было Герц Зиновьевич и, поэтому, я – Ирина Герцевна. Она мне сказала: «Я – Наталия Харламова». Я была изумлена, их семья исчезла из нашего дома после ареста её отца. Но, видимо, она знала моё имя и фамилию. Она тоже врач – мы с ней иногда перезванивались.

И. Побережский. Он был расстрелян. У него оставался сын Витя. Чудовищный парадокс! После войны в коридоре школы №125, где я училась, висела памятная доска: «Они погибли за Родину», и там было фото Вити Побережского.

Герц Зиновьевич Алмазов

Семья И. Кацва. Это были наши друзья. Они жили в соседней квартире. Исаак и Ида. У них не было детей. А они очень хотели ребёнка. В 1936 г. была война в Испании. Известно, что республиканцы были побеждены. Детей республиканцев эвакуировали в СССР. Корабли везли их в Одессу, а оттуда – в Москву и другие города. Я была совсем маленькая, но хорошо помню, что вблизи нашей дачи был интернат испанских детей. Мы с мамой поехали туда. Я только помню, что мама говорила с детьми по-итальянски, а он близок с испанским. Дети были счастливы. Наверное, они очень тосковали по дому и родителям. Так вот. Семейство Кацва искали ребёнка, ездили по детским домам. И однажды в одном из них в комнату вбежал малыш лет трёх, очаровательный, черноглазый, весёлый. Ида Исааковна рассказывала впоследствии, что этот ребёнок «вошёл к ней в сердце». Она хотела только его. Но усыновить его было не так просто. Оказывается, что усыновлять можно только детей, о которых было известно, что они сироты. Для этого «Красный крест» должен был получить всю информацию в Испании. Ведь он был испанец – Альфонсо. Они ждали несколько месяцев и, наконец, усыновили мальчика. Он стал Александр Исаакович Кацва. Они были счастливы. Но Исаак Кацва был арестован и расстрелян. Ида и Алик остались одни. Их выселили из квартиры, дали какую—то комнатушку. Они уехали в Ленинград, где жили её мама и сестра, и какие-то ещё родные. Время шло. Ида очень любила Алика. Когда ему исполнилось 15 или 16 лет, она попросила, чтобы его устроили в военное училище. Испанское землячество было особым. Этим детям, даже усыновлённым, помогали. Его взяли в военное училище. Но Ида должна была сказать ему правду. И что она – не его биологическая мать, что он не еврей, а испанец. Это было очень драматично. Алик был в шоке, плакал, сердился на Иду, зачем она ему это сказала. Он ведь так её любил, и очень чтил память отца.

Они появились в нашем доме уже после реабилитации наших отцов. Они снова стали для нас близкими людьми. Приезжали к нам в Москву. А я однажды отдыхала в Гаграх, в доме у сестры Иды. И Алик там отдыхал. Он преданно ухаживал за мной. Я ведь была ему, как сестра. Потом он женился, родился сын. Ида обожала внука. Мы встречались в Ленинграде, куда мы с Валей приезжали. Алик ушёл из армии, работал на ювелирном заводе. Мы уехали в Израиль, Ида умерла, связь прекратилась. Алик, скорее всего, вернулся в Испанию, как и другие испанские дети. Кстати, Ида очень заботилась о том, чтобы он учил испанский язык.

Выпуск Военно-воздушной Академии 1928 года. (Справа в 1-м ряду второй – Герц Алмазов)

В конце своего грустного повествования я осмелюсь высказать несколько мыслей. Во-первых, я думаю, что две вещи, произошедшие в Европе в 20-м веке, не имеют рационального объяснения. Это геноцид евреев и сталинский террор. Не может быть такой ужас следствием ума и воли только одного человека. Не может быть такого человека. Не знаю, возможно ли это, что было какое-то, «потустороннее» влияние. И ещё, что поражает. Сталин уничтожил всю верхушку армии. Известно, что генералитет составляли очень мужественные, смелые, отважные люди, доказавшие свою храбрость во время Первой Мировой и Гражданской войн. Возможно, что все были так унижены и запуганы, так как Сталин арестовывал членов их семей тоже. Известно, что даже у Микояна дети сидели в тюрьме. Но, неужели же, страх был так велик, что не нашлось никого, кто бы попытался убить Сталина?! Из истории известно, что Гитлер не уничтожал так катастрофически свой генералитет. И тем не менее нашлись смелые люди, пытавшиеся убить Гитлера. Может быть, есть кто-то, кто попытается объяснить этот феномен.

В завершение я хотела бы сказать, что, несмотря на страдания нас, детей уничтоженной элиты, в частности, в авиации, мы все вполне состоялись и стали достойными людьми. Наши отцы могли бы нами гордиться. Спасибо им, что такой генофонд мы успели получить.

Наше «Пионерское» детство

«Пионерская» – это название нас буквально преследовало. В Москве мы жили на Пионерских прудах (раньше и впоследствии они назывались Патриаршими), в Большом Пионерском переулке, а все наши каникулы мы проводили в дачном посёлке Дубки на станции Пионерская, Белорусской ж.-д. в 30-ти километрах от Москвы. Но посёлок всегда называли «Пионерская». Что такое была «Пионерская»? Это были несколько прямых, параллельных улиц, которые шли от станции до леса. Их называли «просеки», и у них были номера, прямо как авеню и стриты.

Посёлок состоял из маленьких домиков, старых, и, конечно же, без всяких удобств. У всех владельцев были участки разной величины, но довольно большие. Раньше у многих жителей была живность – куры, козы, коровы, но постепенно эта живность исчезала в соответствии с указами Хрущёва. Никогда никакой логики не было в той стране. Вся жизнь протекала в соответствии с указами основного правителя. Это, к сожалению, продолжается и теперь, а на дворе 2013 год!

Первый раз мы отдыхали» на Пионерской», как тогда говорили, аж в 1940 г. До этого у нас была роскошная по тем временам «госдача» в Малаховке. Мы её имели как семья директора завода. Но так как папа был арестован в 1938 г., то у нас дачу отняли. К счастью, папа вернулся в 1939 г. (увы, не надолго). И мы отдыхали в 1940 г. в «Пионерской». Я это помню плохо, отдельные отрывки в памяти.

Были мы трое – маленькая Лена (2 года), Леня-кузен (6 лет) и я (7 лет). И жили с нами бабушка и дедушка. Из отрывков памяти я помню, что все восхищались Леной, так как она была очень кудрявая, что не было обычным. Я помню, что почему-то мы играли с Лёней так, что он был собачкой, и я ему завязала чем-то вокруг шеи и привязала к ножке стола, а он был доволен и лаял. Помню, что бабушка, увидев эту сцену, ужасно сердилась и запретила нам такую игру.

Мы четверо —внуки семьи Абезгауз: слева Лена, Тиночка, Ира, Леонид.1940 год

Как ни странно, но я отчётливо помню ещё два события: по просеке шла группа детей, очевидно их водили в лес, и я очень испугалась, увидев мальчика, у которого вокруг шеи был какой-то аппарат, типа поддерживающего голову «воротника». Я часто вспоминала этот аппарат. Как же я могла знать, что более чем через 20 лет я буду детским неврологом, и увижу такие же аппараты в Филатовской больнице.

И ещё, рядом с нами жила молодая женщина с ребёнком. Во время прогулки она разговаривала с другой женщиной и сказала ей, что в наших тюрьмах бьют заключенных. Я, семилетняя девочка, уже знала, что мой папа был в тюрьме, что в тюрьме находятся родители Лёни, и я была просто потрясена этим рассказом.

Я была развитая, читала с 5 лет и сразу запоем. Ровно в 5 лет у меня появилась младшая сестра, и с этого дня мне не прочитали ни строчки. Я помню, что были маленькие книжечки, главы из классических произведений. Так мне попалась «Козетта», отрывок из «Отверженных» В. Гюго. Я прочитала, разрыдалась и помню, что пряталась за дверью.

Снова о «Пионерской». В лесу построили дома для руководителей строительного ведомства. Там, на продолжении нашей просеки, был дом Зильберквитов. Мы тогда познакомились с Наной (Анна), моей любимой подругой впоследствии.

А вдали от посёлка было село Лайково. Обычно с московского поезда сходили мужчины и бегом бежали по дорожке через лес домой, в село. А из села в Москву женщины—молочницы возили молоко. Жаль, что об этом явлении не написали. Женщины были все в ватниках, на голове платки, на плечах наперевес спереди и сзади висели бидоны с молоком. У них были свои «анклавы», куда они возили молоко и разносили его по квартирам. У нас тоже была молочница Нюша из… Лайково. Она много лет носила нам молоко. Потом молоко стали продавать «пастеризованное» в бутылках, потом в пакетах, и этот промысел исчез.

Наша тётя Ида в молодости окончила Берлинский университет, и стала одним из ведущих врачей—педиатров во Фрунзенском районе Москвы. Её всё время ставили на административные должности. До войны она была главным врачом детского санатория по профилактике рахита – это такое нарушение обмена витамина Д и кальция. Тогда это было самое распространённое детское заболевание. У детей становились мягкими кости, и было ещё много проблем организма. Когда я работала участковым педиатром в Подмосковье, я часто видела рахит. Тогда условия жизни народа были просто ужасающими. И… не было солнца, которое стимулирует обмен витамина Д. В последующие годы я работала в больнице и рахита почти не видела.

В эвакуацию тётя Ида вывозила Дом младенца, где были дети-сироты до двух-трёх лет. После эвакуации она вернула их ВСЕХ в Москву. В 1944 г. тётя стала главным врачом Детского противотуберкулёзного санатория Фрунзенского района Москвы. Санаторий находился на станции Пионерская. Так мы стали как бы жителями посёлка Пионерская.

Ида Абезгауз с племянниками Леонидом и Ирой. 1945 год

У тёти Иды был домик на территории санатория, где мы провели всё своё свободное время во все школьные годы. По-моему, тётя Ида работала там до 1955 г. Это было просто самоотверженно

Трудно теперь представить эту жизнь, в домике без удобств, почти без света, конечно же, без телевизора, с радио, которое не всегда работало. И всё это было ради нас, её любимых племянников. Ведь у нас не было отцов, их уничтожил сталинский террор. А мама Лёни, тётя Минна, до 1946 г. была в лагере. Вернулась и в 1949 г. была сослана в Сибирь откуда вернулась только после 20-го съезда партии. Наши тёти, Ида и Соня, заменили нам отцов.

С тетей Идой в санатории жил дедушка, и несколько лет жила постоянно наша Лена. Она там же училась на дому, приходила учительница из местной школы, тётя Ида ей платила. Считалось, что Лена слаба по здоровью, наверное, так и было. Ведь ещё о нас всё детство была тревога, что мы были в контакте с туберкулёзом. Это было потому, что Анца, младшая сестра в семье мамы, во время войны умерла от туберкулёза. Умерла она в городе Ставрополе – на Волге. Этот город теперь не существует, так как его залили водой при каком-то строительстве на Волге. Я только впоследствии поняла, какая это была трагедия в семье – смерть 28-летней Анци, одинокой, в чужом городе. Наша дочь Анна была названа так в её память.

В Москве маме было трудно обеспечить нас двоих теми условиями, которые бы нам подходили. Ведь была ещё война и первые ужасные послевоенные годы. Теперь стало известно, что Америка предлагала Сталину «План Маршалла», на котором так сказочно восстановилась Германия. Но Сталин предпочёл, чтобы «его» народ голодал, вымирал и в городах, и в деревнях и, особенно, в лагерях. Я отвлекаюсь, простите. Но я помню прекрасный западногерманский фильм «Мы – вундеркинды», где герои поют песню: «Нам повезло, мы побежденная страна».

Лена была на пять лет моложе меня. Но там, в санатории, было несколько сотрудников с детьми, у них образовалась своя компания, и они резвились все вместе на территории санатория.

А ещё у нас в санатории было средство передвижения – лошадь, эдакая старая кобыла. У лошади был кучер – старик Афанасий. Наш бедный дедушка, живший в том же доме, что и мы (дом главврача), видимо, был лишён возможности общения. Тётя Ида была всё время занята, а мы были ещё детьми. Так получилось, что Афанасий стал дедушкиным собеседником. О чём они беседовали, не знаю. Эта лошадь служила и «скорой помощью» для пациентов санатория, для персонала, и даже жителей посёлка, когда надо было срочно кого-нибудь везти в больницу, довольно далеко. Тётя Ида никогда никому не отказывала. С этой лошадью были связаны разные воспоминания. Например, как-то в зимние каникулы нас было несколько детей сотрудников и почему-то мы везли бочку с квашеной капустой из филиала санатория, который был за железной дорогой. Непонятно, как получилось, но мы управляли лошадью сами и, наверное, наши крики и смех ей надоели, она сделала какой-то «вираж», и мы все, включая бочку, упали в снег, а бочка опрокинулась и капуста рассыпалась по дороге. Мы как-то пытались это исправить, но не сумели, и нам был «втык» от тёти Иды. Она была права.

А ещё я помню, как-то летом мы поехали с тётей Идой на другую станцию, где были то ли ясли, то ли детский сад того же Фрунзенского района. Кстати, всех «организованных» детей летом вывозили на дачу. Как правило, эти дачи были постоянными у всех учреждений. Итак, мы в телеге с сиденьями поехали на другую станцию. Ехали мы по Можайскому шоссе, машин почти не было. Ехали как в «дораньшие» времена. Тётя Ида была нарядно одета, в какой-то красивой шёлковой накидке. Это был подарок от кого-то после войны с Японией. У меня до сих пор хранится японское шикарное кимоно, видимо, из этого же подарка. Я надевала это кимоно на сцену, когда в институте играла какую-то «красотку» в самодеятельной театральной постановке. А потом, спустя много лет, моя дочь Аня надевала его на карнавал в школу, изображая японку. И это с её огромными еврейскими глазами!

Изредка у нас бывал праздник. Это когда приезжали «шефы» на машине и катали нас на этой машине в замечательные места. Это было Успенское шоссе, а за ним, через Москву-реку, было самое элитное по тем временам место – Николина гора. Там были дачи самых знаменитых людей в СССР, где жили Михалковы—Кончаловские, семья Нобелевского лауреата Петра Капицы и многие другие известные люди. Там мы купались в реке и были счастливы. Иногда мы ездили кататься по шоссе, доезжая до совершенно эксклюзивной теперь Рублёвки. Но и тогда, в 40—50 годы, здесь уже витал дух «гламурности», так как были элитные посёлки. Где-то поблизости была даже дача Сталина, и поездка по тем местам становилась не то, чтобы опасной, но напряжённой, так как было много милиции и другой охраны по всей дороге.

В санатории летом я много занималась с детьми – моя всегдашняя любовь. В основном, конечно, в старшей группе. Я готовила праздники и проводила их с детьми. Мы читали стихи, танцевали. Я не решалась только петь, зная свою полную неспособность к пению. Вообще же эта была «та ещё» самодеятельность, но всем нравилось. Ведь «на безрыбье и рак рыба». С другими развлечениями у детей было бедно. Но тётя Ида очень старалась их лечить и хорошо кормить. Ведь дети были, как правило, из неблагополучных, бедных семей. Из пребывания в санатории, видимо, выросло моё неуёмное желание быть детским врачом.

Мы много времени проводили на просеках, играли в разные игры с мячом. Никакого транспорта ещё не было, понятия о педофилии тоже не было. Тётя Ида могла о нас не волноваться. Единственное, чего она от нас требовала – не поздно являться домой. Калитки в санатории запирались часов в 8—9 вечера. На большой территории находился ночной сторож Яков и собака. Но мне не раз приходилось кричать у калитки: «Дядя Яков, откройте!». Когда у нас в компании появлялись мальчики, они помогали мне перелезть через забор. Тётя Ида всегда в таких случаях сердилась. Но мы её, хоть очень любили и уважали, совсем не боялись. Правда, с персоналом она была строга. Она мне много раз говорила, когда я уже училась в Мединституте: «Только не становись администратором». Я и не пыталась. Наверное, наша дочь Анна унаследовала эту жилку от тёти Иды и от своего дедушки, моего папы, который был директором авиационного завода. Анна – прирождённый администратор.

Личность тёти Иды была тем примером, на котором я формировалась. На вопрос: «Сделать жизнь с кого?» я точно знала ответ, что с тёти Иды. Когда у Ани родилась моя чудо—внучка, и Аня, всегда идущая против любого течения, выбрала имя Идан, что тогда было ещё только именем мальчиков, я была рада этому имени.

А ещё «на Пионерской» я научилась кататься на лыжах, даже съезжать с горок. Везде было спокойно, тихо, и главное – совершенно безопасно. Я даже одна на лыжах гуляла по лесу. Лыжи были широкие, тяжёлые, как говорили «охотничьи», но я как-то с ними справлялась. В дальнейшем, все годы жизни в Москве я каталась на лыжах или с Валей или с подругами.

«На Пионерской» я обрела своих подруг на всю жизнь. Это были: Ирочка Файнзильберг, Наталья Гранберг, Нана Зильберквит, Лора Гаусман. Все, кроме Ирочки, были дачники, приезжавшие только на лето. Мы с Наной были еврейки на 100%, Наталья и Ирочка на 50% – по отцам.

Национальность Лоры выяснить не удалось. Фамилия у неё была Гаусман, но непонятно, была ли это фамилия еврейская или немецкая. Во всяком случае, Лора сменила эту «подозрительную» фамилию на русскую фамилию её мамы в 16 лет при получении паспорта. Это был период страшного антисемитизма в СССР.

С Ирочкой мы познакомились ещё до войны, они постоянно жили «на Пионерской». Её папа погиб на фронте, остались три девочки. Мама, Клавдия Васильевна работала в санатории у тёти Иды. Жили они в те годы после войны очень бедно. Тётя Ида, чем могла, помогала им. У них была часть большого дома и там мы все встречались. Это был наш «клуб». Семья была очень гостеприимная. Девочки выросли, учились, удачно завели семьи. Появились дети. Словом, уже в конце 50-х годов всё было хорошо. Мы часто приезжали к ним из Москвы в более поздние годы.

На просеке я познакомилась с Натальей. Эту сцену знакомства я помню очень хорошо. Год 1944 или 1945, на просеке сидит компания девочек, и среди них новая, очень хорошенькая пухленькая девочка. Я подошла и спросила: «Ты родственница Покровских?» Все сидели возле дома Покровских. Девочка взглянула на меня с невероятным презрением: «Мой папа кинодраматург, моя мама кинооператор, как я могу быть родственницей Покровских?» Это была Наталья Гранберг, после замужества Аскоченская. Но рассказ о Наталье был бы неполным, если бы я не рассказала об её родителях и их доме, что было важно для меня и моего развития. Отец Наташи – Гранберг Анатолий Семёнович – интересный человек, по образованию юрист, по призванию – литератор. Он стал кинодраматургом и был автором и соавтором нескольких известных фильмов – «Сердца четырёх», «Гранатовый браслет», «Дело пёстрых» и других. Великолепный рассказчик, с юмором, саркастичный, общение с ним было безумно интересно. Мама Наташи, Клавдия Филипповна Красинская, была красавица, умница, острая на язык. В её биографии был такой незаурядный факт, то, что она была одной из первых женщин-кинооператоров, окончивших по этой профессии ВГИК. Она участвовала в съёмках у великого Сергея Эйзенштейна, когда он творил «Иван Грозный». Дома у Гранбергов хранятся фотографии, где Клавдия Филипповна вместе с Эйзенштейном, Николаем Черкасовым и другими участниками съёмок. А съёмки происходили в Алма-Ате, столице Казахстана, где «Мосфильм» был в эвакуации.

По образованию Наталья была биолог. Безусловно, что она была одним из наиболее ярких и своеобразных людей, встреченных мною в жизни. Сложная, с не всегда приемлемыми для меня особенностями характера, она была очень образована, с яркой речью, юмором. Могла быть безумно обаятельной или, наоборот, отталкивать от себя. У неё было какое-то особое отношение ко мне, неоднозначное. Мы часто ссорились, я злилась на неё, а она звонила мне, как будто ничего не было. Наталья была разносторонне талантлива. Но, возможно, по состоянию здоровья, не смогла достичь желаемых ею высот. А вернее, она родилась раньше своего времени. Сейчас она могла бы процветать, иметь свой бизнес, быть владелицей дизайнерского бюро или что—то в этом роде, со штатом работников, миллионами и т. д. Увы! – это не сбылось.

Наталья вышла замуж за Сашу Аскоченского. Он был прекрасный парень – высокий, красавец, умница, добрый, моногамный, прекрасный отец. Был сыном А. Н. Аскоченского, академика аж даже двух академий – сельского хозяйства и Узбекской ССР. Саша по образованию был физик, он работал в Академии наук СССР, а после крушения СССР очень успешно преподавал физику в Тимирязевской Академии и в школе. У них родилась очень хорошая девочка Настя, супер-образованная, журналистка. Мы с ней часто общаемся по телефону.

В годы моего детства дом Гранбергов был очень привлекательным, хотя они жили в коммуналке. У них были четыре комнаты, очень красиво обставленные антикварной мебелью. Стол всегда был сервирован в соответствии с этикетом, всегда было вкусно. В квартире жили ещё родители Анатолия Семёновича, дедушка и бабушка Натальи, чудесные люди. Фаина Павловна была прекрасной акушеркой, оказалось, что она всем нам помогла появиться на свет.

Главное в доме Гранбергов – это были застолья. В доме бывали интереснейшие люди, удивительные беседы, для меня это всё было увлекательно. В этом доме я встретила просто уникальных людей. Михаил Михайлович Морозов! Это ведь очаровательный мальчик, Мика Морозов с известнейшего портрета В. Серова. Конечно же, это он, Мика, те же чёрные удивленные огромные глаза. Тот же мальчик, который опирается на ручки кресла, и вот-вот вскочит с него, и побежит играть. Он из знаменитой семьи Морозовых—Мамонтовых, предпринимателей и меценатов. Это его родственница – Верочка Мамонтова, изображена тем же В. Серовым – «Девочка с персиками». А ведь это – профессор М. М. Морозов, ведущий в СССР специалист по шекспироведению и переводчик.