Евгений Владимирович Щепетнов
Манагер


Это еще больше развеселило окружающих, и они начали развлекаться еще более откровенно: один задрал мне повязку сзади и погладил по заду, ужимками откровенно изображая свои гнусные намерения. Этого я не выдержал, схватил ублюдка и оттолкнул от себя. Он пролетел метра два по воздуху и ударился головой о столб, поддерживающий крышу барака, – там и остался лежать, как куча тряпья.

«Что-то я не рассчитал – хлипковаты они тут! – запоздало подумал я. – А ведь все выше меня на голову! Сила тяжести, да, что же еще. По ходу дела я попал…»

Толпа взирала на меня с неодобрением и угрозой, придвигаясь все ближе и ближе. Может, я какого-то их авторитета зашиб? Ну а я откуда знаю, авторитет или не авторитет? Не хрена было меня за задницу хватать, что я им, баба, что ли?

Последовали выкрики, потом на меня набросились сразу трое – один ударил в лицо, другие повисли на спине, пытаясь завалить на пол, – да хренушки вам, доходяги! Я заревел аки медведь, схватил одного из повисших и метнул его следом за угасшим первым придурком, потом второго, а третий, который бил меня в лицо, неосмотрительно оказался в пределах досягаемости моих загребущих манагерских рук и за то поплатился. Любишь бить в лицо? На! Я зажал его голову под мышкой и долбал кулаком в нос, в глаза, в губы – в общем, куда попало, пока тот не залился кровью и не обмяк у меня в руках.

С удовлетворением я отметил, что кровь у них тоже красная, – почему-то подсознательно я ожидал, что кровь окажется голубой или зеленой, ну инопланетяне же. Вот теперь мне пришлось совсем туго. Толпа, человек двадцать, взревев, набросилась на меня, явно горя желанием отомстить за поругание местных авторитетов, а может, боясь их гнева за то, что все стояли и смотрели, как тех безнаказанно избивали. В общем, меня просто задавили телами, и я ворочался под ними, придушенный и пытающийся уберечь свои правильные нордические черты лица от пинков, укусов и царапаний. Паре человек я точно сломал руки и ноги, в ярости пытаясь продать свою никчемную жизнь как можно дороже, раз так уж случилось.

Это торжество плоти прервал наряд охранников, обходивших казармы. Послышались тонкие пронзительные свистки дудок, набежало много солдат, которые палками, древками копий, мечами, бьющими плоской стороной, разогнали толпу.

На полу остались только покалеченные мной агрессоры да я, залитый кровью, ободранный, искусанный и избитый. Сознание я не потерял, а после легкого осмотра обнаружил, что повреждения, нанесенные моему телу, не очень велики – не больше, чем в обычной мальчишеской земной драке. Усмехнулся: все-таки как классический попаданец, я имею преимущество перед аборигенами – ну не маг я и не спецназер, но силы и крепости мне не занимать.

Заметив мою ухмылку, старший наряда со всей дури врезал мне палкой по спине так, что я сразу забыл о своем великом преимуществе над диким народом и завопил диким голосом: «А-а-а!!!» Честно говоря, это было ужасно больно!

Старший, не обращая внимания на мои вопли, стал расспрашивать дежурных барака, что здесь произошло, потом осмотрел лежащих. Первый, зашибленный мной охальник, так и валялся с открытыми глазами возле столба – похоже, он свернул себе шею при ударе. Старший отдал распоряжения – раненых подхватили и вынесли из барака, а меня пинками погнали вперед через весь лагерь, опять к командному пункту.

Недовольный начальник лагеря вышел из своего помещения, жуя на ходу кусок мяса, – возможно, я оторвал его от обеда, и это совсем не добавляло ему хорошего настроения. Он выслушал объяснения, угрожающе взглянул на меня, прищурился и что-то коротко выкрикнул, тут же повернувшись и забыв о моем существовании. Если сравнить бифштекс и толстого белого увальня по степени важности – конечно, приоритет за бифштексом, в соотношении один к пяти миллионам.

Меня повели к помосту, возле которого были разложены неприятные на вид предметы – кнуты, плетки, палки. Я понял, сейчас будет очень больно и несправедливо: я же не нападал на этих уродов, не приставал к ним, не издевался, почему я должен получить наказание? Этот тип сломал себе шею – и что? Это же случайность! Но нет в мире справедливости – это подтвердил один из охранников, разведя руками и произнеся витиеватую фразу, что-то вроде: мы ни при чем, это начальник велел!

Длинная скамья, на которой, вероятно, можно было наказывать сразу по нескольку человек, была покрыта засохшей кровью, пахнущей сладким тленом, и лежать на ней было страшно. Я чуть не описался, но сдержался – не пристало земному человеку проявлять слабость перед гнусными дикарями. Эта мысль вылетела у меня с первым ударом кнута – я визжал, орал, мочился под себя, блевал, заливался кровью, пока наконец благословенная тьма накрыла меня спасительным покровом.

Очнулся я в темноте, в неизвестном месте. Первое же движение причинило мне такую боль, что в голове заплясали красные искры, – что там было на месте моей спины, я не знал, но подозревал, что ничего хорошего там не было. Если судить по тому, что я знал о тропических странах, то жить мне оставалось максимум неделю – пока бактерии, попавшие в мои открытые раны, не сделают окончательно свое гнусное дело и не сожрут мой организм изнутри. В тропиках любая царапина может привести к фатальному результату, а тут превращенная в отбивную, исполосованная до мяса спина.

«Вот тебе и съездил на пикничок», – горько подумал я, и слезы сами собой закапали у меня из глаз. Прежняя моя жизнь менеджера по продажам теперь казалась мне райской, невозможно-недостижимой…

Ночь прошла страшно, мучительно, утро же не прибавило мне оптимизма и радости. Я находился в небольшом бараке, с закрытыми деревянными решетками окнами и дверями – похоже, это была тюремная больница или штрафной изолятор, а может, и то и другое, вместе взятое, – там было несколько десятков людей, и больных, и не очень. Разглядывать барак мне было некогда – надо было скорее подыхать, и этим занятием я был сосредоточенно увлечен.

Меня трясло, лихорадило так, что я чуть не подпрыгивал на месте, спину дергало, как раскаленным железом, руки и ноги сводило судорогой. Осознание того, что мне конец, пришло еще ночью, так что неудивительно, что я равнодушно встретил приход того, кто давал здоровье больным в этом мире. Как его назвать? Врач? Хм… можно и так. Но скорее, шаман. Если у человека в носу торчит костомаха, а уши оттягивают здоровенные черные каменюки, каким-то образом вставленные в мочки, – как его еще назвать? Его тело покрывали разнообразные татуировки, изображавшие непонятных зверей и людей в процессе охоты – то ли человека на этих зверей, то ли зверюг на человека.

Шаман внимательно осмотрел меня, выслушав объяснения окружающих, потом задал мне какой-то вопрос, на который я мудро ответил:

– Пошел на хрен, скотина, дай сдохнуть спокойно, уродина татуированная!

Видимо, шаман услышал то, что хотел, удовлетворенно кивнул и сделал знак рукой, после чего достал из мешка за спиной кувшинчик с каким-то резко пахнущим содержимым. На меня набросились сразу четверо узников, прижав к лежанке, а шаман приступил к намазыванию моей спины вонючей зеленой мазью, похожей на слизь. Меня можно было и не держать, потому что я после первых прикосновений потерял сознание от боли и очнулся только тогда, когда в глотку мне полилась горькая пахучая жидкость. Я захлебывался, но глотал – деваться было некуда, нос зажали. После того как было выпито, по моим ощущениям, не менее литра этой гадости, на меня навалилась усталость, и я снова провалился в забытье – наверное, жидкость содержала что-то одурманивающее.

В таком наркотическом дурмане прошла неделя – я просыпался, мне в рот вливали жидкость – иногда горькую, как в первый раз, иногда что-то питательное, вероятно густой бульон или жидкую кашицу. Я спал, опять спал, снова спал… в общем, вел нормальную растительную жизнь. Спина уже болела не так сильно, вероятно зажила, и я мог спать не только на животе и на боку, но и на ней.

Наконец в меня прекратили вливать горький отвар, и настал день, когда я спустил ноги с лежанки и попытался сесть.

Голова кружилась, меня штормило, но я удержался, поморгал и постарался сфокусировать глаза. Все, что я видел перед собой четко, это были двухъярусные лежанки, столбы опор, тюфяки – в общем, тот же набор, что и в большой казарме, только размер помещения поменьше. Хотя я же не видел далеко, так что, может, помещение было и гораздо больше…

Рядом со мной кто-то сел на нары, я повернул голову – возле меня находился высокий тонкий мужчина лет тридцати – тридцати пяти, в такой же набедренной повязке, с небольшой курчавой бородой. Его смуглая кожа отдавала легкой краснотой, как у индейцев, а большие миндалевидные глаза внимательно смотрели на меня.

– Анам ту катан марак? – спросил меня мужчина.

– Не понимаю! – хрипло ответил я.

Мужчина досадливо поморщился, приложил к груди руку и сказал:

– Аркан.

Потом приложил руку к моей груди и изобразил всем лицом вопрос:

– Ту?

– Василий.

– Василай? Василай? – повторил мужчина.

– Василий! – кивнул я.

– Василай! – удовлетворенно сказал мужчина.

Дальше все пошло по накатанной – Аркан указывал мне рукой на предметы, части тела и все, что нас окружало, и называл их на языке этого мира. Я старался повторить и запомнить – шло довольно туго, объем информации был слишком велик, да и состояние моего здоровья все еще оставляло желать лучшего. К вечеру я уже мог оперировать парой десятков слов, таких как «идти», «есть», «пить». Кстати сказать, жрать я хотел, как из ружья, – неделя питания одной кашицей да плюс еще и лихорадка – тут поневоле захочешь есть. Я даже в весе убавил – ну не так, чтобы очень, но килограммов десять точно сбросил, и были подозрения, почти уверенность, что толстеть мне тут не дадут.

Аркан притащил глиняную миску с кашей, лепешку, глиняную кружку с водой, и я стал взахлеб пожирать густую, пахнущую мясом массу, мало заботясь о ее вкусе и происхождении. Так я еще никогда не был голоден. Ну, хотелось иногда покушать – после гуляния или в обед на работе, но чтобы вот такой всепоглощающий голод – никогда в жизни.

Запив все теплой, отдающей тиной водой, я снова плюхнулся на лежанку, исчерпав остаток сил. В животе бурчала каша, а в голове, сквозь сонный туман мелькали мысли: как быть дальше? Как выжить? Но эти мысли были отодвинуты одной: вначале надо подняться на ноги, поздороветь, получить информацию о мире, а там посмотрим. Все-таки мои предки были казаками с Дона, неужели я посрамлю их память и дам себя убить каким-то туземцам? Внутри меня вспыхнула ярость, и я решил: выживу во что бы то ни стало и пусть берегутся те, кто будет мешать мне в этом.

Скоро я узнал, чем занимались люди, уходя в лес. А чем можно заниматься в лесу? Вырубкой, конечно. Вот только шла эта вырубка мучительно медленно – у них не было стальных инструментов. Да и вообще никаких металлических инструментов! Весь металл, что я на них видел, употреблялся в виде украшений – медные пластинки, золото и… все. Железа не видал ни разу. А как же мечи? А мечи тоже были деревянными, изготовленными из какого-то дерева сверхтвердой породы, острые, как настоящие стальные.

На моих глазах охранник разрубил голову зверьку, напоминающему небольшую свинью, неожиданно выскочившему на него из зарослей кустарника. Потом он весь день жарил мясо на костре и обжирался, радостно гогоча со своими товарищами-солдатами.

В общем все – топоры, пилы – было сделано из камня. Вернее, так: топоры каменные, с деревянными рукоятями, а пилы – зубья каменные, а полотно деревянное. Впрочем, пилы применялись редко, хотя и имелись. Возможно, их использование считалось непрактичным. Я видел, что их применяли только раз пять – когда рубили особое пахучее дерево с ярко-желтой древесиной. Оно было очень мягкое и рыхлое. Вот его еще можно было как-то пилить, все остальное тупо срубалось каменными топорами – по кусочку, по волоконцу подгрызая лесных великанов. Затем эти стволы тем же варварским и медленным способом разделывали сначала клиньями, потом обтесывали и получали готовые доски, увозимые волокушами в лагерь. Куда они девались потом? Ясно дело: куда-то в города, селения – в общем, куда надо.

Узнал я, кто я тут есть и зачем: тут я, чтобы до конца жизни рубить деревья, делать из них доски, а зовут меня Белый Василай, или просто Белый, или просто Вас. Я раб его великолепия, слуги Ока Машрума Сантанадапия, первого советника Каралтана, а проще – рабочий скот советника Каралтана, ни больше ни меньше.

В сравнении с условиями на других деревообрабатывающих предприятиях этой планеты в лагере Каралтана они были еще вполне щадящими, даже со своими понятиями о справедливости, ведь меня за убийство и порчу имущества Каралтана не кастрировали и не посадили на кол, как это делалось у других хозяев, а только лишь высекли кнутом. То, что я выжил чудом, никого не волнует, не сдох же?

Как мне рассказали, на мое счастье, в лагерь завернул известный шаман, который направлялся к соседнему помещику для лечения его беременной жены. Он остановился на отдых у начальника и пожелал испытать свое новое снадобье на каком-нибудь подыхающем от ран рабе – вот его и привели ко мне. Шаман заинтересовался странным пациентом и оставил запас снадобья для моего лечения. Если бы не его академический интерес, я бы подох на месте. Шаман обещал заглянуть в лагерь через месяца два-три – посмотреть, выжил я или нет.

На работе в лесу я оказался уже через дней десять после порки – раны зажили, силы потихоньку восстановились, так что разлеживаться мне не дали. Штрафной барак оказался более дружелюбным, чем общий, – ни наездов, ни издевательств в мой адрес никаких не было. А может, они узнали, чем закончил последний из тех, кто захотел надо мной подшутить?

Мы ходили связанные по десять человек одной веревкой – типа командой. Подъем с рассветом, завтрак – миска каши, лепешка, вода, потом нас связывали в команды – и в лес. До обеда долбим по стволам деревьев, в обед едим похлебку с мясом, фрукты, неизменную лепешку – их привозили на чем-то вроде волокуш, в деревянных котлах, потом до вечера опять долбим деревья, и так каждый день, каждый день, каждый день… за вычетом одного дня в неделю. В этот день мы занимались уборкой лагеря, стиркой своих нехитрых пожитков и отдыхом.

Не могу сказать, что кормили нас плохо, – рачительный хозяин заботится о своей скотине. Не будешь кормить – передохнут. А рабы стоят денег, надо за живым товаром отправлять экспедиции в леса, плыть через море, надо покупать их на рынке, – не проще ли этих содержать более гуманно, нормально кормить.

Через месяц я уже сносно общался со своими товарищами по несчастью – метод погружения всегда способствовал быстрейшему изучению языка. Жрать захочешь – на любом языке залопочешь. Язык Машрума напоминал что-то вроде смеси языка ацтеков и суахили – это я могу утверждать с полной ответственностью, так как поймать меня на вранье некому, ни одного землянина на этой планете больше не было. Языка ацтеков и суахили я не знал никогда, да и знать не хочу, а вот язык Машрума выучить пришлось.

В штрафном бараке содержались все, чье поведение вызывало опасение, однако убивать их было нецелесообразно. Как правило, бунтари были сильные и крепкие рабы – и что с того, что они постоянно хотят кого-то прибить или сбежать на волю? На то есть солдаты, чтобы следить за порядком, иначе за что они жалованье получают.

Некоторые из моих «коллег» пробовали бежать по три-четыре раза, за что были так сильно покалечены, что жить им помогала только их несгибаемая вера в освобождение и ненависть к хозяевам. Они лелеяли мечту вырваться и поотрезать башки всем солдатам и охранникам лагеря, а также работорговцам, которые их силой и обманом сюда засунули.

Выяснил я устройство этого мира, насколько мог. Этот мир назывался Машрум, что в переводе… правильно! Мир!

Материк, на котором я сейчас отбывал срок за свою похотливость (не побежал бы в кусты с Катькой, не попал бы в беду), назывался Арканак – так же, как и государство, в котором я имел честь быть рабом. Во главе его в настоящий момент стоял Око Машрума Сантанадапия – что-то вроде императора или султана. В тонкости я не вдавался, но было понятно, что Арканаком управляют несколько знатных семейств – около пятидесяти, из числа которых и выбирают Око Машрума. Название громкое, но на самом деле это что-то вроде президента, выбранного, правда, пожизненно, а семейства – не что иное, как прототип парламента. Каждое имеет там один голос, а место передается по наследству. Какой-то кастовой системы я не уловил. В принципе любой житель страны мог стать и жрецом и солдатом – по мере сил и ума, а также наличия денег. В остальном – и какие-то законы были, и жизнь шла, вот только одно «но»: вся система была построена на труде рабов, которых тащили откуда придется – ловили прохожих, нападали на другие страны, использовали заключенных, разводили, как скот, – в общем, обыкновенный рабовладельческий строй. Металлы тут считались огромной ценностью, то-то они набросились на мои очки – дужки-то были металлические! Я столько не стоил, как раб, сколько стоили мои очки.