И умереть мы обещали

— Папенька, давайте Степана возьмём, — тут же нашёлся я. — Лучше него никто не справится. Да и человек он ладный.

— Степана? — отец призадумался. — Пожалуй, ты прав. Но если Зигфрид Карлович приболеет, кто за имением следить будет?

Я недослушал и побежал на конюшню. Как раз Заречный выводил двух поджарых коней для нашего выезда.

— Степан! — накинулся я на него.

— Что случилось, барин? — испуганно воскликнул он.

— Степан, ты поедешь с нами в Петербурге.

— Фу ты… Барин, да что я там забыл? — усмехнулся Степан.

— Ну как же. У нас теперь будет другой дом и выезд…

— Это ж мне бороду надо будет стричь да ливрею носить, — недовольно покачал он головой.

— Степан, ну пожалуйста, — взмолился я.

— Как скажете, — улыбнулся он. — Коль табачок найдётся добрый…

— Да найдётся, найдётся, — успокоил я его.

— Это кому? — спрашивал у кого‑то отец.

— Так благодетелю моему, Александру. Шубейку справить, али коврик сделать.

Мы со Степаном обернулись. Фёдор с туляком за спиной показывал отцу выделанную и уже почищенную медвежью шкуру.

— Я её отваром дубовым вывел, да щёлоком потом — не пахнет.

— Ну, спасибо, — нехотя согласился отец.

— Спасибо, Фёдор! — крикнул я, вскакивая в седло.

— Это вам! Громаднющее! Я теперь с таким ружжом столько добуду, столько…

Сани тронулись. Степан на облучке посвистывал, подгоняя тройку. Я скакал рядом, ведя на поводу ещё одну лошадь. На минуту придержал коня, обернулся, посмотрел на пригорок, где оставалась большая, красивая, но какая‑то неуютная усадьба. Дворовые столпились на крыльце, провожая нас. Горбатая сука Матильда мчалась вслед. Но, добежав до ворот, борзая остановилась, словно наткнулась на преграду, жалобно залаяла, переходя на вой. В окне, там, где была моя спальня, сидел грустный рыжий Маркиз.

Нет, это не мой мир. Я не принадлежу вам, и вы — не мои. Мой мир там, на брегах Невы, в каменном тесном городе, который я люблю безумно. Там я знаю каждый угол, каждый кирпичик, каждый булыжник мостовой, и они меня знают. А здесь, в этом чёрном лесу, я — чужой.

Сани уже далеко отъехали. Я помахал рукой, прощаясь с угрюмым, великолепным домом, и поскакал вслед за санями. Самый приятный путь тот, который ведёт к родной обители.

А ещё я почувствовал, что возвращаюсь немного другим, каким‑то повзрослевшим. В Крещенки въезжал Сашенька Очаров, а уезжает Александр Андреевич Очаров. Глупо, конечно, так думать. Мы пробыли в Крещенках чуть меньше двух недель. Но мне показалось, будто я возвращаюсь из далёкого, долгого странствия.

Глава четвёртая

Рождество мы не отмечали — в связи с трауром. Похоже, и в моё четырнадцатилетие праздника не будет. Я очень огорчался. Понимал, что не прав, но всё же было грустно. Оленьке всё равно — она маленькая, а Маша меня понимала.

Няня проболталась, что сестра выклянчила у мамы деньги якобы для рукоделия, а сама купила мне подарок. Узнав об этом, я тайно от всех прикупил у лавочника Андреева два кулёчка конфет и отдал их няне, чтобы она положила кулёчки на Рождество под подушки сёстрам.

В мой день рождения не происходило никаких чудес. С самого утра я занимался с месье де Бельте французской литературой. На этот раз мы изучали нуднейшего Дидро. Месье де Бельте требовал от меня хорошего произношения, по ходу чтения задавал каверзные вопросы, а если я мялся — подробно их разъяснял. Ближе к обеду я уже начал плохо соображать. Ну что за день рожденья? На душе было гадко и грустно. Так хотелось созвать друзей! Наняли бы пианиста, устроили бы небольшой вечер с танцами и угощениями… Но траур есть траур.

Маша юркнула в приоткрытую дверь кабинета, пока месье рылся на книжной полке, положила передо мной маленькую бархатную коробочку, обслюнявила мне щёку и быстро выбежала. В коробочке оказалась недорогая булавка с бронзовым конём. Безделушка — а так приятно! Как‑то вдруг стало хорошо на душе. Надо же, есть сестра, которая помнит, что у тебя сегодня праздник.

Раньше я не особо придавал этому значению. Ну, есть — и есть. У всех есть сёстры, что с того? А тут вдруг подумал: какая же у меня Маша замечательная! Пусть только кто посмеет её обидеть.

Месье продолжал гундосить по‑французски и заставлял меня произносить согласные «в нос». Пришёл Степан, присел у двери на низенькую скамеечку для ног. Он частенько вот так приходил на мои занятия, что сильно раздражало месье де Бельте. А Степан не обращал на него внимания: сидел и что‑нибудь чинил — то сапог дырявый, то заплату на портках ставил.

Я делал Степану тайный знак: мол, всё, больше сил моих нет. Степан медленно встал и важно произнёс:

— Мосье, мальчонка устал. Ему пора на воздух.

— Но мы только подобрались к сути! — возмущался гувернёр.

— Никуда она, твоя суть, не денется, — возражал Степан.

— Вы не должны прерывать занятия. Я пытаюсь из Александра сделать грамотного человека.

— Вот и делайте. А я должен следить за его здоровьем. Вон, дитяте совсем побледнел после вашего Дидро. Надо перед обедом совершить, как вы там говорите, променад.

— Я доложу о вашем несносном поведении! — погрозил месье.

— Да что вы, ей‑богу, такой неуёмный? — усмехался Степан.

***

В этот день разобраться в себе я до конца так и не смог. Почему‑то представлял себя колодцем где‑то на краю заброшенной деревни: снаружи камни, покрытые мхом, а внутри — бездна с тёмной водой. Странное чувство. Когда я так себя чувствовал, то сразу направлялся на Васильевский остров. В церкви Трёх Святых служил мой духовный наставник, отец Никодим.

В небольшом помещении с низким потолком было тепло; с мороза мне показалось даже, что слишком натоплено. Обеденная служба уже окончилась, и, кроме пары молящихся, никого не было. Горбатая старушка в чёрном платке убирала огарки перед золочёным иконостасом. Я перекрестился, несмело шагнул внутрь. Дощатый пол мягко скрипнул. Увидел отца Никодима, как всегда, в простой чёрной рясе. Он как раз закончил службу.

— Никак, сын Божий, Александр пожаловал? — приветливо сказал он, поглаживая седую бороду, разделённую надвое.

— Здравствуйте, отче.

— Рассказывай, сын божий, Александр, опять заблудился в собственных чувствах?

— Как в лабиринте Минотавра, — подтвердил я.

— Что ж, где‑то у меня был клубок Ариадны, да слово Господне. Рассказывай.

Я ему изложил всё, что со мной произошло за последний месяц: о нашем путешествии, о похоронах. Особо меня волновало то, что я совсем ничего не чувствую к покойному деду — ни капельки жалости. Да ещё этот траур приходится соблюдать… Знаю, что это неправильно, что надо предаться скорби и оплакивать покойного… Но ничего не получается.

— Ну что ж ты хотел, Сашенька, — рассудил отец Никодим, хмуря высокий лоб. — Сам дед твой виноват в сём. Бог же ему сказал наверняка: «Прости сына, иначе внуки чтить тебя не будут». Он сделал выбор. Но и ты его теперь прости: за себя прости и за него прости. А то сердишься на усопшего за свой испорченный день рождения, а его там, на небе, апостол Пётр бранит на чём свет стоит.

— Правда, что ли? — глупо спросил я.

— Конечно. Прости ему всё. А праздники у тебя ещё будут, вот увидишь. Да и этот день рождения просто так не пройдёт. Пойди сейчас поставь угодникам свечку за деда, да помолись. Давай и я с тобой.

Мы стояли у иконостаса и молились. Свечки потрескивали. Отец Никодим шептал молитву и крестился. Я — вслед за ним. С каждым произнесённым словом молитвы мой дух обретал спокойствие. Внутри устанавливалось равновесие, и я уже ни на кого не злился, а в моём колодце плескалась свежая вода, играя солнечными бликами.

— Послушай, отец Никодим, я же тебе ещё кое‑что не рассказал, — выпалил я после того, как мы закончили. — Я же в лесу со слугой дьявола повстречался.

Горбатая старушка‑свечница испуганно вскрикнула, услыхав мои слова, и принялась неистово креститься.

— Сашенька, да что ты такое говоришь? — недовольно покачал головой отец Никодим.

Я рассказал ему об охоте и ночной встрече с волчицей. Священник слушал меня внимательно. Потом задумчиво сказал:

— Это, Сашенька, знак. Ждут тебя большие испытания. Готовься. И не забывай, чему я тебя учил. Наше оружие — молитва. Наш оплот — Вера. Наш защитник — Господь. Коль будешь помнить мои слова — выдержишь все испытания.

Я вышел из церквушки спокойный и уверенный в себе. Прежние обиды теперь казались сущей глупостью. Я раздал медяки нищим и пошёл тёмной морозной улицей домой.

«Отче наш, конечно же, Ты есть на небеси… Как есть солнце днём, а луна ночью, как вот эта комета, распушившая хвост среди звёзд».

Я вошёл в свой двор и облегчённо вдохнул полной грудью. И чего переживал? Подумаешь, четырнадцать исполнилось. Без подарков, конечно, не останусь. Наверняка папенька прикупил мне новые сапоги для верховой езды или ещё что‑нибудь. И Машенька булавку подарила. Надену её завтра, обязательно.

Дворник скреб снег широкой лопатой. На серой улице редкие прохожие шли не спеша, о чём‑то разговаривали. Как‑то обидно вдруг стало совсем за другое. Вот исполнилось четырнадцать, а я в жизни ещё пока ничего не достиг. Вроде бы уже не маленький, а все за мальчишку считают. Даже Степан, наверняка, тоже так думает, хоть и виду не подаёт.

Вдруг в памяти всплыл один случай, произошедший со мной ровно год назад. До сих пор остались светлые воспоминания о тех днях, но и неприятный осадок в душе.

Машеньку и меня пригласили в «Польский дом» на детский праздник Ангела по католическому календарю. «Польским домом» называлось дворянское собрание герцогства Варшавского в Петербурге. Располагалось оно рядом с костёлом Святой Екатерины на Невском. После органного концерта выступал детский хор. А затем под аккомпанемент клавесина пела удивительно красивая девушка, года на три старше меня. Чудесный голос звенел под сводами костёла, словно трель жаворонка. Взгляд так и притягивало к её слегка вытянутому красивому лицу. Глаза светло‑карие и как будто искрились. Открытые белоснежные плечи казались чуть широкими для девушки, но этот маленький недостаток скрашивали красивые длинные руки, затянутые по локоть в шёлковые перчатки. Белое атласное платье стягивал розовый поясок чуть выше талии. Как же она завораживающе пела! Я слушал её и забыл про всё на свете. «Ave Maria». Звуки её голоса вибрировали во мне, отрывали от земли и уносили куда‑то в небеса, где нет горя и страданий — есть одно блаженство и бесконечная радость. Нет, она была не земной, она была ангелом.

После концерта нас позвали в просторный зал с высокими стрельчатыми окнами и зеркалами в массивных рамах, где накрыли столы с угощениями. Там же была и чудная певунья в окружении подруг. Но все подруги казались блёклыми осенними мотыльками по сравнению с ней — весенней бабочкой. Влюбился я или нет — не знаю. Всё же она была заметно старше меня. К ней подходили юноши, восхищались её голосом, целовали руку. Она всем приветливо отвечала. Ни разу никого не наградила холодным взглядом или даже искоркой высокомерия. И я хотел было подойти, но не смел. Кто я и кто она? Мне казалось, она так далеко от меня: Афродита на склоне Олимпа, а я — простой пастушок в долинах Фессалии.

Лакей подал мне фужер с ситро и предложил пирожные. Я отказался от сладостей. Но и ситро мне не удалось пригубить. Маша подбежала, дёрнула меня за рукав и заговорщицки шепнула:

— Сашенька, пойдём скорее.

— Куда? — сопротивлялся я.

— Да оставь ты этот бокал! Пойдём! — требовала сестра.

Я поставил фужер на сервировочный столик и последовал за сестрой. Всего обдало холодом, когда я вдруг понял, куда она меня тянет.

— Прошу познакомиться с моим братом. Александр Очаров!

Передо мной стояла та самая обворожительная певица и смотрела прямо в глаза своим ангельским взглядом. Я растерялся и даже не в силах был сердиться на Машу. Хоть предупредила бы… Потом сообразил, что сестра представляет мне княжну Ядвигу Понятовскую из Варшавы. Чудесница протянула руку. Я не сразу сообразил, что надо её поцеловать.

— Что ж вы так растеряны? — услышал мягкий голос.

— Простите, — пробубнил я. — Вы… Вы чудесно пели… Сопрано…

— Меццо‑сопрано, — поправила меня Маша. И тут же выдала: — А Александр петь не умеет. Его пытались на скрипке учить, но маэстро сказал, что ему медведь на ухо наступил.

Вот обязательно ей надо было это сказать! Маша набрала полную грудь воздуха, готовая говорить бесконечно.

— Ничего страшного, — дружеским тоном остановила её Ядвига, не дав прорваться бурному потоку слов. — Не всем же дано знаться с Каллиопой. Возможно, Александр преуспеет в чём‑то другом.

— Конечно! — согласилась Машенька и вновь набрала полные лёгкие воздуху, чтобы выдать очередное описание моих занятий. Но, поймав взгляд, которым я красноречиво просил её помолчать, только произнесла: — Ой! Я, наверное, много болтаю. Меня всегда за это ругают.

— Ну что вы, Машенька. Я очень рада с вами познакомиться, — успокоила её Ядвига. Она говорила с мягким польским произношением.

Мы о чём‑то беседовали тогда. Трудно даже вспомнить. Для меня всё происходило как в тумане. Кажется, она рассказывала, что приехала ненадолго и скоро опять отправится в Варшаву. Спрашивала меня о чём‑то. Я отвечал невпопад. Подходили девушки и юноши. Она перекидывалась с ними короткими фразами, и они отходили. И Машенька нас оставила в покое, смешавшись с детьми, для которых тут же устроили танцы. А я не столько слушал, сколько с удивлением смотрел на красивое лицо, светлые тонкие локоны, спускавшиеся на стройную шею, и на белые плечи. «Неужели, — думал я, — есть такие красивые девушки?» Месье де Бельте восхищался мраморными статуями в Летнем саду, объяснял мне совершенство линий. Что за вздор! Разве может хоть одна мраморная красавица сравниться с этим совершенством — с Ядвигой Понятовской!

— Ну что же вы, Александр, — засмеялась Ядвига, чувствуя, что со мной творится. — Пригласите на мазурку, иначе сейчас меня уведёт какой‑нибудь другой кавалер.

Я очень старался, ведя её по кругу. Но от чрезмерного усердия постоянно сбивался. Ядвига была чуть выше меня, но двигалась легко, словно пёрышко под дуновением ветра. Нисколько не огорчалась моим ошибкам и делала вид, что вообще не замечает, какой я увалень.

Когда вечер закончился, Ядвига позволила проводить её до кареты. Я весь бурлил, находясь под впечатлением от столь чудесного вечера. Когда она уехала, ко мне подошёл высокий статный юноша и тихим, наглым голосом сказал:

— Послушайте, вы.

Я повернулся, встретив холодный взгляд.

— Да, я к вам обращаюсь. — Он был высок, красив, года на два старше. Одет в элегантный французский камзол из коричневого бархата с золотыми пуговицами. Лицо — бледное, с правильными чертами. Белокурые волосы вились чуть ли не до плеч. — Не много ли вы себе позволяете?

— Простите, — не понял я.

— Только что отсюда отъехала карета польской княжны Ядвиги Понятовской. Вы слишком долго, дольше, чем позволяет приличие, общались с ней.

Удивление сменилось гневом:

— Кто вы такой, чтобы меня упрекать? — вскипел я.

— Её брат и польский шляхтич. Запомните моё имя: Ян Понятовский.

Здоровенный слуга подвёл к нему высокого коня. Он легко вскочил в седло и небрежно, с высоты добавил:

— Надеюсь, вы впредь не будете досаждать своим обществом моей сестре.

— Это почему же?

— Почему? — криво усмехнулся он, стараясь быть сдержанным. — Ещё раз повторяю: Ядвига — польская княжна. А вы кто, сударь? — И ускакал вслед за каретой.

«Я, между прочим, русский дворянин», — хотел крикнуть наглецу вслед, но не сделал этого. Он всё равно не обратил бы внимания на мои слова.

Месяц спустя я ходил в Гостиные ряды, чтобы купить книгу. Я давно к ней приглядывался. Наконец попросил у отца денег. Книга была дорогая — о героическом морском путешествии Америго Веспуччи, написанная известным итальянским автором Бандини. Проходя мимо костёла Святой Екатерины, вдруг увидел знакомую карету. Сердце так и замерло. Карета только подъехала, и лакей в зелёной ливрее слезал с задка. Он распахнул дверцу, откинул ступеньку. Я подошёл ближе и увидел, как из кареты выходит высокая худощавая дама в собольей шубке. А за ней…

Ядвига заметила меня, лучезарно улыбнулась и подозвала:

— Александр, я не ошиблась? — сказала она по‑французски с мягким польским произношением.

Я тут же подлетел и подал ей руку, чуть не сбив лакея.

— Мама, это Александр Очаров, — представила она меня даме в собольей шубе.

— Чудесный ребёнок, — безразличным тоном сказала дама, позволив поцеловать её руку в шёлковой перчатке, и направилась по лестнице в храм.

«Почему ребёнок?» — про себя обиделся я. Хотя она была права: мне тогда только исполнилось тринадцать.

— Вы не спешите, Александр? — спросила Ядвига.

Я? Спешу? Да я готов был забыть про всё на свете, лишь бы лишнюю секунду побыть рядом с этим очарованием!

— Будьте так любезны, проводите меня в костёл, — попросила она.

Княжна оперлась на мою руку, в другой несла букет из красных и белых роз. Я воспылал от счастья и гордости. Сзади раздался стук копыт и ржание разгорячённого коня, которого резко, грубо осадили. Мы невольно обернулись. Всадник спрыгнул на землю, бросив лакею поводья, и поспешил в нашу сторону. На всаднике был красивый венгерский костюм для верховой езды с золотыми шнурами. И этим всадником оказался тот самый Ян, которого я уже успел возненавидеть.

— Где вы задержались? — накинулась на него дама.

— Прошу прощения, — вежливо поклонился он.

— И сколько раз я вас просила: не носитесь так в городе. Зашибёте кого‑нибудь.

Он вдруг заметил меня, и взгляд его вспыхнул гневом.

— Не волнуйтесь, мама, — сказал он со злой улыбкой. — Уж если зашибу, то кого надо.

— Хватит нести ерунду, — надоело старой княгине вести пустой разговор. — Доведите меня до храма.

Внутри, в правом пределе у входа, покоилась мраморная плита, покрытая флагом Речи Посполитой: красное полотнище, в центре которого скакал белый рыцарь с занесённым мечом. Тут же лежало множество белых и красных роз. Ядвига положила сюда же свой букет. Я подождал, пока княгиня, Ядвига и её брат совершат молитву, преклонив колени на бархатные подушечки. После помог Ядвиге подняться, и она отвела меня в главный зал базилики, где стояли ряды скамеечек, а в главном алтаре не было иконостаса — лишь возвышался огромный деревянный крест.

Пока старшая Понятовская беседовала со священником, Ядвига шёпотом рассказала мне, что сегодня день смерти последнего короля Речи Посполитой — Станислава Августа Понятовского. Он захоронен здесь, в Петербурге. Понятовских много в Польше и в России, но их семья принадлежит к королевской ветви этого рода. Сама Ядвига не любит заниматься политикой, она больше расположена к искусству, но мама — ярая сторонница возрождения Великой Речи Посполитой, поэтому каждый год приезжает на могилу Станислава Августа и совершает молебен.

Я посадил Ядвигу в карету. Она попрощалась со мной, сказав, что уезжает надолго в Варшаву и неизвестно, когда вновь посетит Петербург. Мне стало грустно, когда карета отъехала.

— Я вижу, вы не понимаете слов, сударь, — услышал я ледяной голос брата Ядвиги. — Мне кажется, вас предупреждали.

Я повернулся и бесстрашно посмотрел прямо в его серые глаза. Он был всего на полголовы выше меня и задрал подбородок, чтобы казаться ещё выше. Но я ему ответил:

— Не старайтесь запугать меня, сударь. С кем хочу, с тем и общаюсь.

— Моя сестра, возможно, станет королевой Польши. Вы хоть это понимаете?

— Возможно, — подчеркнул я. — И, насколько мне известно, на данный момент такого королевства не существует.

Все мышцы его лица окаменели. Он быстро стянул перчатку с правой руки, намереваясь дать мне пощёчину, но с паперти его окликнул падре и приказал немедленно прекратить ссору.

— Думаю, наши дороги когда‑нибудь пересекутся, — холодно бросил он, запрыгивая в седло. Дал шпоры, и бедное животное рвануло вперёд, чуть не поскользнувшись на мёрзлой мостовой.

Да. Всё это происходило год назад. И чего вдруг я вспомнил об этом? Захотел ещё раз увидеть Ядвигу. Наверняка она стала настоящей красавицей. А я за этот год сильно подрос, наверное, теперь выше её, и, если вновь выпадет счастье танцевать с ней, я не буду испытывать неловкости.

Мои воспоминания прервал всадник на высоком белом коне. Он влетел в наш двор, чуть не сбив меня. Высокий кивер с султаном, голубой ментик с золотыми шнурами, отороченный мехом, синие расшитые чикчиры. По форме — гусар, только я не мог вспомнить, в каком полку носят голубые ментики. Да и самого всадника сразу не признал. Но лишь только он лихо спрыгнул с коня, конечно же, перенеся ногу спереди, я сразу понял, кто это. Дядька! Василий! Я обрадовался, кинулся к нему. Он меня обнял.

— Что за форма у вас? — удивился я. — Это же гусарская. Да странная какая. Вы же уланом были.

— Перевожусь, брат, в Гродненский гусарский.

— Здорово! — искренне обрадовался я. — В гусары?

— В гусары.

— А у нас долго будете?

— На денёк заехал, — разочаровал он меня.

— Почему?

— И без того еле отпросился. Я ж не просто так заехал. С днём рождения тебя решил поздравить.

— Так… Мы же не справляем, — погрустнел я. — Нынче — траур.

— Знаю. Но не могу же без подарка оставить любимого племянника, да простит меня Господь. Захар, где ты там запропастился? — крикнул он.

— Здесь я, — старый казак на гнедой кобыле въехал во двор, ведя за собой расседланного Грома. Конечно же, это он — широкогрудый, высокий, гордый.

— Бери. Он — твой.

Я застыл на месте с раскрытым ртом. Не мог поверить. Мне? Это чудо? Но почему?

— Я помню, как ты на него глядел. Бери! С днём рождения, племянник!

***

Василий и мой отец всю ночь просидели в диванной. Перед ними на столике покоилась в серебряном ведёрке бутыль шампанского. Два тонких бокала, две оплывшие свечи, две просмолённые трубки. Они разговаривали о чём‑то, смеялись, иногда вздыхали, попыхивая турецким табаком или потягивая игристое вино. Никто не смел им мешать. Два близких человека встретились после столь долгой разлуки. Как будто жили на разных берегах, грустили друг о друге, а руки протянуть не могли.

А наутро, чуть свет, Василий ускакал в полк.

Папенька заглянул со мной в конюшню.

— Ух! — только и смог сказать он, увидев Грома.

— Ладно, дам тебе прокатиться как‑нибудь, — пошутил я.

— Дерзишь! — в шутку погрозил он мне пальцем.

Глава пятая

За ужином мама объявила, что к нам в гости на новогодние праздники приезжает её старшая сестра Ильза из Риги со всем семейством. Утром с посыльным пришло письмо. Отец одобрительно кивнул. Конечно, ему будет теперь с кем коротать вечера. Муж тётки был известным в Риге доктором, к тому же военным в чине полковника. Сёстры завизжали от радости: приедет их любимая кузина Анна. Я тоже сделал вид, что радуюсь, хотя в душе сильно разочаровался. Ох уж эта кузина Анна!

Позапрошлым летом мы ездили в Ригу к этим самым родственникам. Небогатые немецкие обрусевшие дворяне, добродушные, но со строгими, никому не нужными правилами: завтрак ровно в семь, гулять только с гувернанткой, кучера звать по имени‑отчеству, ложиться спать ровно в девять — и прочее, к чему я был не совсем привычен.

Но самое ужасное — это кузина. Рыжая костлявая девчонка на два года младше меня. Зазнайка, каких мало встретишь. Как вспомню её курносенький нос, усыпанный веснушками, и холодные светлые глаза, да ещё как она свои белёсые брови нахмурит, так и хочется треснуть её… Была бы мальчишкой — ох, получила бы.

Увидев меня впервые, она окинула взглядом мой костюм и поучительным тоном произнесла:

— Такие жабо уже не носят, а чулки по тону не подходят к вашему сюртуку.

Я даже оторопел после такого приёма. Она протянула мне свою тонкую руку для поцелуя. Но я не стал этого делать, а лишь поклонился, чем разозлил девчонку. С этого дня мы стали врагами.