И умереть мы обещали

— Эх, фасад надо править, и ограда покосилась местами, — деловито сказал Фёдор, разрушив все мои фантазии.

Огромные клумбы перед подъездом цвели и благоухали. Зигфрид Карлович встречал нас в новом зелёном сюртуке — румяный, любезный. Старый седой лакей в отглаженной ливрее помог маменьке выйти из кареты. Тут же буфетчик выскочил с подносом, а на подносе дымилась горка пирогов. В нос ударил хлебный аромат, от которого забурлил живот, требуя угощения.

— А где борзая? Кажется, Матильдой её звали? — спросил я у старого лакея.

— Издохла. От тоски издохла, — сказал он грустно.

— А Маркиз, тот толстый рыжий кот?

— И Маркиз сдох. Нашли его по весне в склепе графа. А там, рядом и схоронили.

Как‑то печально стало. Это значит, мне одному придётся ночевать в той жуткой спальне. Но на этот раз комната мне показалась светлой и уютной. Я приказал поставить книжный шкаф, а из библиотеки подобрал себе с десяток томов, которые решил прочитать за лето.

Раздвинул тяжёлые шторы, впуская в комнату солнце, устроился с книгой за столом — как вдруг за окном раздались крики и знакомый лай Саги.

— Куда прёшь по газону, лапоть ты эдакий! — ругался садовник.

— А я не к тебе. Понял? Я к барину молодому! — это Фёдор.

— Так сойди на дорожку, не топчи траву.

— Тьфу ты, господи! Травы ему жалко. Я тебе из поля в следующий раз целую копну сена свежего принесу.

— Ох, ну и дурак ты, Фёдор.

— Да сам такой! Иди кустики стриги.

Я высунулся из окна:

— Фёдор, чего шумишь?

— Здрасте, барин, — поклонился он. — Так я же до вас дело имею.

На нём был серый зипун без воротника, подпоясанный синим кушаком. Сапоги хромовые. На голове — старый потёртый цилиндр с муаровой выцветшей ленточкой. Парень — хоть куда! Если б не ружьё за плечом да борода нечёсаная.

— Как ружьё? — спросил я.

— Ого‑го! Столько дичи настрелял! Бьёт, что молния разит, — довольно ответил он. — Я вот что, барин, пришёл: для вас охоту приготовил. Где лоси, где медведи — всё отметил, — он постучал указательным пальцем себе по лбу. — Если надумаете…

— Конечно! — обрадовался я. — Завтра и сходим.

— Так я приду с рассветом. Вы уж будьте наготове.

— Хорошо!

Ужин выдался на славу! Мы сидели на открытой веранде и пили чай с пирогами. В начале июня вечера стояли ещё прохладные, но темнело поздно. На розовом горизонте слабо блистали редкие звёзды. Птицы умолкали, но зато кузнечики продолжали концерт. Пахло разнотравьем и хвоей. Здоровенный медный самовар дымил, в брюхе у него сердито булькало. Степан подкидывал еловых шишек в топку, отчего бульканье становилось ещё сердитее.

Отец читал газету и с блаженством попивал из старинной фарфоровой чашки. Маленькая Оленька не капризничала и вся перемазалась в варенье. Маменька наслаждалась любимыми пирожками с клюквой. Даже вечно неугомонная Машенька притихла и о чём‑то размышляла, молча глядя в лиловые небеса.

Спал я спокойно, как младенец. Никакие страхи меня не беспокоили. Чуть свет услышал лай Саги и сердитый голос старого лакея:

— Чего припёрся, дурень? Уйми собаку.

— Сам — дурень, — отвечал ему Фёдор. — Я за барином молодым, за Александром пришёл. Мы охотиться идём.

— Ещё рано. Барин спит. Уходи. Разбудишь весь дом.