И умереть мы обещали

Сёстры сразу признали в ней вожака. Именно она выбирала, куда мы пойдём и во что будем играть. Во всех наших детских играх мне всегда доставались невыгодные роли злодеев или чудовищ. В конце концов я удирал из дома и играл с местными городскими мальчишками, за что меня нередко ругали. Кузен, старший брат Анны, походил на кузнечика: высокий, нескладный и точно такой же зазнайка.

— Со мной тебе будет скучно, — говорил он, когда я просил взять меня с собой в город. И произносил это таким тоном, будто: «Нужен ты мне больно! Очень надо возиться с малявкой».

Когда мы уезжали от них, я был несказанно рад. А эта маленькая ведьма специально у всех на виду сунула мне руку почти к подбородку. Я вынужден был поцеловать эту бледную холодную лягушачью лапку. А она криво, победно ухмыльнулась.

А может, и лучше, что они приезжают. Я этой Анне приготовлю сюрприз, который она надолго запомнит. Я начал выдумывать, чтобы этакое сотворить? Какую свинью подкинуть? Представлял, как скривится её большой рот и посинеет тонкое лицо в веснушках, а белёсые брови сойдутся домиком, и она захнычет.

Но что‑то ничего в голову не шло. Да и зачем делать подлости, да ещё девчонке? Что за ребячество? Просто не буду с ней общаться — и всего‑то.

***

Добротная карета немецкой работы на крепких рессорах въехала во двор. Бородатый кучер в двубортном пальто лихо управлялся с четвёркой уставших лошадей. Карета ещё не остановилась, а из распахнувшейся дверцы выпрыгнул немецкий дядька. Как всегда, в пехотном мундире полковника, в начищенных до блеска сапогах. Усы лихо закручены и напомажены. Вид такой, будто он только что вышел из гардеробной, а не проехал сотни миль.

Он подал руку, помогая худощавой даме, очень похожей на мою матушку, но чуть старше, выйти из кареты. Отец тут же бросился обниматься с полковником и целовать руку даме. Мама влилась в общее веселье.

— Соблаговолите помочь мне выйти.

Эти слова отвлекли меня от сцены семейной радости, на которую я невольно засмотрелся. Я заглянул внутрь кареты. Кто это? Кузина? Нет, не она… Да нет же — кузина. Та злая рыжая девчонка? Она выглядела совсем иначе. Узкое бледное лицо приобрело женственные плавные черты. Не до конца, конечно, но это была уже не девочка, а девушка с холодной северной красотой. Элегантная меховая шляпка с опушкой казалась ореолом. Тонкая, почти невесомая кисть, обтянутая атласной перчаткой, оперлась о мою поданную руку. От этого прикосновения горячая волна пробежала по всему телу.

— Ведите меня в дом, кузен Александр, — мягко сказала Анна. Я не узнал её голос: совсем не писклявый, а бархатный, сдержанный.

— Прошу, — пробормотал я, смущаясь.

Она шла чуть впереди, легко, грациозно. Да нет же, это не кузина! Не прежний костлявый лягушонок. Что же с ней произошло? Не иначе кто‑то спалил в очаге её лягушачью шкурку. Белая заячья шубка мягко колыхалась складками меха, источая неземной аромат. Да что это с ней произошло? Она ли это?

— Как же ты повзрослела, Анна, — обняла её моя мать.

Лакей Прохор хотел помочь снять шубку, но я отстранил его и сам принял лёгкий пушистый кокон, из которого выпорхнула бабочка в голубом атласном платье. Стройная, с тонкой талией, с красиво развёрнутыми плечами — пусть ещё слегка костлявыми, но уже принимавшими очаровательную женскую округлость. А когда она развязала ленты на шляпке и отдала её лакею, я совсем растерялся, увидев тонкую гордую шею, красиво убранные белокурые волосы.

Возможно, всё это мне показалось. Возможно, Анна — обыкновенная девчонка, коих встретишь повсюду. Но ещё никогда от вида девушки у меня не переворачивалось всё внутри. Не замирало дыхание, не холодели руки. За несколько мгновений я понял всех влюблённых героев прочитанных мной романов, над чувствами которых раньше смеялся. Теперь я их мог понять.

За ужином моё место за столом оказалось напротив Анны. Взрослые весело о чём‑то спорили, поднимали бокалы, вспоминали свою неугомонную юность. Наверное, их воспоминания были интересными. Однако я ничего не слышал: упёрся в тарелку, но взгляд сам, помимо моей воли, поднимался, и я видел перед собой её нежное лицо, аккуратно убранные светлые волосы, длинную красивую шею, открытые худенькие плечи, удивительно красивые руки. Все её движения были неторопливыми, грациозными. Когда за беседой обращались к ней, она расцветала обворожительной улыбкой. Улыбались не только губы, но и глаза, и тонкие реснички, и светлые брови, и, казалось, даже маленький изящный носик. На щеках появлялись ямочки.

Когда же она замечала, что я пристально её разглядываю, лицо сразу становилось холодным, а взгляд серых глаз леденел. Я тут же утыкался в тарелку и чувствовал, как мои уши начинают предательски пылать.

— Кузен Александр, — услышал я тихий властный голос, — передайте, пожалуйста, соус.

Я не сразу понял, что она обращалась ко мне. Поднял глаза и встретился с пронзительным холодным взглядом.

— Ну что же вы, кузен Александр, — говорили её алые губы, а я по‑прежнему ничего не понимал.

Сообразительный лакей Прохор хотел помочь мне, потянулся за соусом… В это время я привстал и тоже потянулся. Мы неловко столкнулись, соусник перевернулся, разливая по белой брабантской скатерти тёмно‑красную лужицу. За столом повисла неловкая тишина. Прохор моментально убрал соусницу на поднос, второй лакей тут же салфеткой промокнул лужицу. Все смотрели на меня с немым осуждением, а я готов был провалиться сквозь землю от стыда. Отец выручил.

— Так, на чём мы остановились? — обратился он к доктору, возобновляя беседу.

— Экий вы неловкий, — покачала головой кузина Анна и вновь принялась за еду.

***

На следующий день утро выдалось морозное и солнечное. Яркий свет проникал в мою спальню сквозь заиндевевшее окно. Я расчистил ледяной узор на стекле и увидел, как готовят каток. Неву прихватило намертво, и теперь дворники у спуска с набережной расчищали лёд широкими лопатами. Что мне нравилось в зимних забавах, так это коньки — да ещё в такой ясный день.

После завтрака я отпросился у отца сходить на каток.

— Ты пойдёшь один? — поинтересовался родитель.

— С Жаном, — ответил я.

— Возьми Машу, она ведь тоже любит коньки, — настоял отец.

Ну вот! Придётся ещё с сестрой возиться.

— И Анну пригласи, — добавил отец.

Анну? Мной овладела какая‑то робость. А как её пригласить? Просто позвать? Разве так можно?

Комнаты девочек находились наверху. Я бодро взбежал по лестнице, но на последних ступенях ноги отказались идти. Как же её пригласить? «Не желаете, кузина, сходить на каток? Или: «Могу я вас пригласить покататься на коньках?» А если она ответит: «Нет! С вами мне не хочется. Вы — растяпа, каких свет не видывал». Может, лучше передать приглашение через горничную? Или сперва кликнуть Машу? Да где же горничная Дуняша?

Сделав несколько трудных шагов, я застыл у двери перед комнатой девочек, не решаясь постучать. Прислушался, но с той стороны не доносилось ни звука. У меня не было сил дотянуться до медной сияющей ручки. Мне казалось, что по ту сторону сейчас находится волшебное королевство, где живут феи… Там — владение прекраснейшей Анны, самой главной волшебницы…

— И что вы замерли, как статуя командора? — услышал я сбоку голос феи. Вздрогнул всем телом. Оказывается, Анна сидела на подоконнике в холле и читала книгу. Тяжёлая занавесь скрывала её. Теперь же она грациозно спустилась с подоконника и торжественно прошла мимо меня. Отворила дверь.

— Вы хотели пригласить меня на каток, я правильно поняла? — внимательно посмотрела мне прямо в глаза, отчего я действительно чуть не превратился в статую.

— Буду безмерно счастлив… — пробурчал я.

— Так подождите внизу. Мы сейчас с Машей оденемся и спустимся.

Я выдохнул. Всё оказалось намного проще.

Овал катка походил на зерцало в снежной оправе. Озябший оркестр играл фальшиво, но задорно. Тут же толкались торговцы с горячими калачами и медовым сбитнем. А на катке — множество людей. Не смолкал гомон, смех. Пузатые чиновники не спеша катили, о чём‑то важном беседуя. Молодые барышни, спрятав руки в меховые муфты, проносились, словно стайка стрижей, весело щебеча. За ними следом — их кавалеры, гордо вздёрнув носы. Низенький господин, часто перебирая ножками, толкал перед собой финские сани, в которых сидела толстая дама преклонных лет. Кто‑то неловко упал, и вокруг все засмеялись. Неудачника поднимали, отряхивали, а он снова выкидывал коленца и валился, да ещё товарищей сбивал с ног.

Мы спустились по каменной лестнице. Маша тут же пристала к Жану:

— Вы будете меня вести. Я плохо стою на коньках.

— Буду безмерно счастлив, мадмуазель, — с готовностью ответил Жан.

Степан принял наши шубы и встал в сторонке.

— Вот же странная забава, — усмехнулся он. — Эдак шлёпнешься — и зубы здесь оставишь.

К нам тут же подошёл распорядитель катка с большим ящиком, в котором лежали коньки. Подобрал нам пары. Деревянные дощечки по форме ступней с тонкими шнурками, а снизу прочно приделаны отточенные лезвия коньков. Носы изящно загнуты. Распорядитель долго возился, подбирая Машеньке пару на её маленькие ножки. Мы с Жаном сами быстренько нашли нужные коньки.

— Вы мне поможете, кузен Александр? — попросила Анна.

Я присел и аккуратно затянул шнурки коньков на её тонких замшевых сапожках.

— Спасибо. Вы очень любезны.

От этих слов, от её бархатного голоса сердце превратилось в кузнечный молот, бьющий со всей силы о наковальню.

Оркестр грянул мазурку. Подлетел какой‑то щеголь лет шестнадцати.

— Позволите вас провести по кругу? — протянул он Анне руку в лайковой перчатке с видом, не приемлющим возражений.

Я готов был разорвать его на части. Что за наглость? А Анна? Неужели она согласится?

— Мерси, — ответила девушка холодно, кокетливо склонила головку, — но я уже занята. Может, в следующий раз.

В душе у меня взорвался салют.

Щеголь пожал недовольно плечами и поехал искать другую пассию. Заметив моё напряжённое выражение лица, она звонко расхохоталась. Неужели всё поняла?

Я вёл Анну по кругу. Снял свою перчатку, чтобы лучше чувствовать тепло её тоненьких пальчиков под меховой варежкой. Она прекрасно стояла на коньках. Мы резво скользили, лавируя между грузных дам и важных господ. Анна порозовела от морозного воздуха. Она задорно смеялась, показывая ровные белые зубки. Ямочки на щеках так и играли. А когда я не рассчитал скорость и на повороте свалился в сугроб, она налетела на меня. Мы сидели в снегу и долго хохотали

Домой вернулись мокрые, разгорячённые… Я никогда до этой поры не испытывал столь странного чувства: сочетания высшего счастья и безграничной свободы, когда весь мир с его радостями и горестями теряет смысл перед одной её улыбкой. Вся философия вселенной заключена в её загадочном, манящем взгляде. Она и есть — вселенная.

Но чудеса в этот вечер не закончились. Отец вызвал меня в кабинет. Показал красочный конверт.

— Князь Аршинский, Илья Егорович, устраивает детский крещенский бал в честь своих дочерей. Вот, прислал тебе приглашение.

— Но, отец, у нас траур. Я не могу пойти. Да и что там интересного? Соберётся детвора… Какие‑нибудь глупые игры затеет гувернёр. Потом всех угостят сладостями и устроят танцы под клавесин.

— Не совсем, — качнул головой отец. — Дочерям его исполнится четырнадцать, так что приглашены отроки твоего возраста, ну и чуть постарше, но детворы, как ты выражаешься, там точно не будет. Заказан оркестр из Императорского театра, а не один пианист. И, я, конечно, этого не одобряю, но на столах выставят слабое шампанское.

Настоящий бал! Вот это — здорово! Я ещё никогда не присутствовал на настоящем балу. Пусть для подростков, но с оркестром, с шампанским! Не утренник до обедни, а настоящее ночное веселье. Раньше меня вечно приглашали с Машей на скучные утренники для малышни с шоколадными тортами и крюшоном. А тут!..

— Но, отец, у нас траур, — напомнил я ещё раз.

— Я знаю. Замолю как‑нибудь этот грех за тебя. Хочу, чтобы ты сводил Анну. Когда ещё ей удастся к нам выбраться и посетить настоящий петербургский бал?

С Анной на бал? На настоящий бал! Я буду с ней танцевать! Это — сказка! Чудесная сказка!

***

Я пребывал в полной растерянности, перебирая свой гардероб. Как же я покажусь с Анной на балу, если у меня вся одежда какая‑то мальчишеская? Мы с Жаном и гувернёром месье Де Бельте перевернули ворох одежды, но я так ничего и не подобрал. Мне казалось — всё не то: блуза слишком широкая, фрак совсем не идёт к панталонам, а башмаки с какими‑то дурацкими пряжками.

Постучался Степан, сказал, что карета готова.

— Ой, барин, так вы ещё не при параде! — всплеснул он руками.

— Я не знаю, что надеть, — с отчаянием в голосе выпалил я.

— Вы прям как покойный граф наш Пётр Васильевич, царство ему небесное. Тоже вечно, как собирался куда, не знал, во что рядиться. А батюшка мой ему говорил: «Бросьте, Пётр Васильевич, выкаблучиваться. Наденьте, что первое под руку попалось».

— И что? — не понял я.

— И получалось, — усмехнулся Степан.

Я так и поступил: что попалось — то и надел. И тут Степан оказался прав. Надо же — сработало! Платье сидело на мне ладно и в тон. Колдун этот Заречный, не иначе!

Анна грациозно спускалась по лестнице в чудесном розовом лёгком платье, перехваченном пояском чуть выше талии. Казалось, она плыла по воздуху, не касаясь ступеней. Как же она была прекрасна и воздушна! Завитые локоны, дерзко спускавшиеся на виски, делали её ещё по‑детски нежное лицо строже. Маша робко провожала её, шагая чуть сзади. Она с восхищением смотрела на кузину, улыбалась, но в глазах готовы были сорваться слёзы: обидно, что её не взяли. Но ничего не поделаешь — она ещё маленькая.

Степан подогнал карету. Я помог Анне подняться. Сам с Жаном сел напротив. Невский загадочно светился вечерними фонарями и большими окнами магазинов. Народ гулял, несмотря на мороз. Множество саней и карет проносилось мимо. Вскоре мы подъехали ко дворцу на набережной Фонтанки. Окна сияли от сотен свечей. Хрустальная музыка выливалась на улицу. Пришлось стоять в очереди из карет, пока мы не попали к парадному подъезду. Лакеи в красивых красных ливреях встречали нас.

Я повёл Анну по широкой мраморной лестнице с золочёными перилами. Наверху гостей встречал хозяин дома — князь Аршинский — и две его очаровательные пухленькие дочери‑близняшки.

— Ах, Александр Очаров, — в нос, на французский манер произнёс князь, с прищуром разглядывая нас сквозь серебряный лорнет. — Вы возмужали за последний год. А что за очаровательная спутница с вами?

— Моя кузина Анна, — представил я. Поцеловал пухленькие ручки в атласных перчатках именинницам.

— Прошу вас в зал, — кивнул князь и уже раздавал скупые комплименты следующим гостям.

Мы летали и кружились, едва касаясь навощённого до зеркального блеска паркета. Музыканты Императорского театра играли отменно. Вокруг — стройные юноши во фраках и камзолах, словно кузнечики, и хрупкие девушки, похожие на пёстрых мотыльков. Всё вертелось и дышало весельем. Настоящая феерия!

Анна попросила передышки. Я подвёл её к диванчику с полосатой атласной обивкой. Тут же лакей предложил ананасовый сок и шампанское.

— О нет, нет, — отказалась Анна от шампанского. Пригубила сок.

Перед нами вырос белокурый статный юноша в сером мундире польского улана. Он был чуть старше меня, чуть крупнее, но держался так, будто бывалый вояка, — небрежно, нагло, как мне показалось. В общем, неприятная личность. С неудовольствием я узнал в нём Яна Понятовского. Чёрт! Откуда он тут взялся?

— Позвольте вас на тур вальса, — обратился он к Анне.

— Мадемуазель устала, — холодно сказал я.

Он кинул в мою сторону взгляд, полный презрения, и вновь обратился к Анне:

— Я настаиваю. Будьте моей Терпсихорой.

Я хотел погрубее отшить этого наглеца в польском мундире, но, к моему удивлению, Анна грациозно поднялась и протянула ему руку, при этом лицо её просияло.

Как же так? Моё неожиданное счастье так же неожиданно рухнуло, словно подпиленное дерево. Я растерянно следил, как этот наглец повёл Анну чуть ли не в центр залы и закружил, понёсся по кругу, словно в галопе. Движения небрежные, развязные, но умелые. А она? Она подчинялась каждому его шагу. Мне он представлялся отвратительным пауком, поймавшим в сети несчастную бабочку…

— Ах, какой красавец! — услышал я слова князя Аршинского: сквозь лорнет он разглядывал танцующих, и говорил он именно о «пауке» в польском мундире. — Статен, ловок… Экий жених…

— Ну что вы, папа, — смущённо отвечали близняшки‑дочери, краснея.

— Говорят, у его матери огромные имения в Малороссии, с неплохими доходами, — продолжал размышлять князь уже для себя, прикидывая, как бы можно было выгодно пристроить одну из дочерей.

Музыка плавно стихла, и этот «паук‑красавец», вместо того чтобы проводить свою даму ко мне, повёл Анну в другой конец зала и усадил на неудобный маленький стульчик. Я поспешил к ним. Анна, счастливая, раскрасневшаяся, обмахивалась веером. В танцах объявили перерыв, дабы дать музыкантам минутную передышку.

— Позвольте пригласить вас на мазурку, — сказал я.

— Ах, Александр, — растерянно произнесла Анна, — но я уже обещала мазурку.

— Кому? — моему возмущению не было предела.

— Мне, — вновь возник польский наглец и протянул Анне бокал с искрящимся шампанским.

— Но, Анна, вы приехали со мной! — в отчаянии воскликнул я.

— Я же не могу теперь отказать, — в её голосе послышались металлические нотки раздражения.

— Не расстраивайте девушку. Пойдите поищите себе другую пассию, — ухмыльнулся поляк.

Негодование обуяло меня после столь наглого предложения. Да как он смеет мне указывать!

— А не пойти бы вам поучиться вежливости? — заявил я.

Лицо поляка напряглось, на бледных щеках проступила краска.

— Уж не вы ли хотите стать моим учителем? — прошипел он.

— С удовольствием. Люблю учить наглецов. Только вот перчатки сменю на другие, чтобы не запачкать.

Его всего перекосило. Он очень тихо произнёс:

— Извольте следовать за мной.

— Александр! — кузина вскочила со стула. Она не на шутку перепугалась: грудь её часто вздымалась, губы дрожали.

— Не беспокойтесь, мадемуазель Анна, — нагло‑вежливо поклонился поляк. — Мы лишь на пару слов… — и он величественно зашагал к выходу.

— Александр, не смейте! — пыталась удержать меня Анна.

Я обернулся и холодно взглянул на неё:

— Поздно! — отчего она чуть не потеряла сознание.

На крыльце гулял холодный ветер, пытаясь задуть пламя фонарей. Никого вокруг — только голые чёрные деревья и высокие сугробы.

Поляк, шедший впереди, резко обернулся.

— Будьте добры объясниться! — потребовал он.

— Это вы будьте добры объяснить своё наглое поведение!

— Если мадемуазель Анна — ваша кузина, это ещё не значит, что вы должны ей указывать, с кем танцевать.

— Если на вас военный мундир, это ещё не значит, что вам всё дозволено.

— Мой мундир! — прорычал он, багровея. — Мундир великого Войска польского!

— И что с того? Да вы на коне хоть умеете сидеть?

— Я — корнет уланского полка! — затрясся он от злости.

— Всего лишь корнет, — зло усмехнулся я.

— Хотите испробовать мой удар?

— Когда угодно и где угодно, — горячо выпалил я.

— Здесь и сейчас. У меня в карете есть сабли. Вам — первый выбор.

— Кого выберем в секунданты?

— С моей стороны — мой ординарец.

— Хорошо. А с моей — кучер.

— Что? — возмутился он. — В секунданты — мужика?

— Можно подумать, ваш ординарец из благородных кровей.

— Он — поляк, и этого достаточно.

— И что с того? — зло усмехнулся я. — С каких это пор польские мужики стали выше русских мужиков?

— Довольно! — зло прошипел улан. — Это смешно — в секунданты мужиков. Что за варварство!

В это время в дверях показался Жан. С растерянным видом глядел на нас.

— Он будет секундантом, — указал я на Жана.

— Что произошло? — не понимал мой друг.

— Этот мальчишка хоть разбирается в правилах дуэли? — высокомерно ухмыльнулся поляк.

— Он — дворянин, к тому же француз. Или этого вам тоже недостаточно? — спросил я сквозь зубы.

— Co się stało, panie Janek? — из темноты вышел здоровый улан с длинными свисающими усами. Его шинелью можно было укрыть лошадь, а в один сапог поместилось бы две мои ноги.

— Doprowadź szable, Piotr, — скомандовал пан Янек.

— Panie Janek, po co ten hałas?

— Nie pytaj, a wykonuj! — прикрикнул он требовательно.

Piotr приложил два пальца к своей конфедератке и отправился выполнять приказ.

— Ну? — оценивающе оглядел он меня с ног до головы. — С чего начать? Ухо обрезать или сами прощение попросите?

— Чьё ухо окажется на снегу, тот и просит прощения, — небрежно ответил я.

— Предупреждаю, — высокомерно произнёс пан Янек. — Я отличный фехтовальщик.

— Поэтому побоялись стреляться?

— Польский улан ничего не боится! — вновь вышел он из себя. — Хотите пистолеты — будут вам пистолеты.

Появился Пётр, неся в руках две сабли.

— Ровно минуту бьёмся на саблях. Если сможете устоять против меня — стреляемся. Прошу, — позволил мне наглец первому выбрать оружие.

Я вынул из ножен тонкий, почти прямой клинок. Этот подойдёт. Второй больше напоминал палаш — тяжёлый и длинный. Поляк уверенно вынул его из ножен и мастерски продемонстрировал владение столь грозным оружием, со свистом рассекая воздух

Вот тут я вдруг осознал всю безнадёжность моего положения. Меня учили красиво фехтовать шпагой, но с саблей я дела не имел. А по тому, как мой противник уверенно держит оружие… Я представил, как моё ухо окровавленным кусочком мяса шмякается в снег.

— К чему тянуть? Приступим, — уверенно сказал поляк. — Вон там, внизу, под фонарями — отличная позиция.

Мы спустились и стали друг против друга на расстоянии двух шагов.

— Господа, господа! — жалобно пищал Жан. — Давайте поговорим о примирении!

— К чёрту! — рявкнул на него поляк. — Следите за дуэлью — и покончим на этом!

— Ага, — довольно хихикнул Пётр, покручивая ус. — Вы только, пан Янек, этого воробушка не загубите. Так, огрейте его пару раз плашмя по башке, чтобы мозги на место встали.

— Господь с вами! — запыхавшийся Степан встрял между мной и моим противником. — Христом‑Богом прошу — остановитесь!

— Мужик, тебе чего надо? — скривил в презрительной усмешке полные губы пан Янек. — Здесь благородные господа выясняют спор. Это твой слуга? — крикнул он мне. — Убери его!

— Степан, — тихо сказал я.

— Барин, опомнитесь! — пытался он вразумить меня.

— Степан, не позорь меня. Вызов уже сделан. Я не могу отказаться от поединка.

— Но, барин!

— Уйди, — твёрже сказал я. — Я защищаю свою честь. Не мешай.

Степан отступил, растерянно разводя руками.

— Платочек чистый приготовь! — издевательски крикнул ему Пётр. — Ухо отрубленное завернуть.

— Может, хватит болтовни? Приступим, наконец! — осадил я наглеца.

— Действительно, — согласился Янек. — Скоро продолжатся танцы, а мне Анна обещала мазурку.

— Прекратить! — к нам быстрыми шагами приближался князь Аршинский, хозяин дома. За ним двое лакеев несли фонари. Из‑за его спины выглядывала испуганная Анна.

— Что вы здесь устроили? Как посмели в моём доме? Мальчишки! — грозно кричал он, брызгая слюной.

— О, князь, я просто показал моему другу оружие, что мне прислал дядя из Персии, — поляк подошёл ко мне и крепко обнял за плечи, как хорошего друга. Меня всего перекосило от отвращения.

— Не смейте врать! — погрозил кулаком князь. — Вы, надевший мундир, смеете устраивать дуэли, да ещё с кем? С неоперившимся юнцом! Вы подумали о последствиях?

— Простите, князь, но мы взрослые люди и способны сами отвечать за свои поступки, — вмешался я.