И умереть мы обещали

— Постой, — вдруг забеспокоился Степан. — А как твоя Марфа поживает?

— Сплюнь! — ни с того ни с сего разозлился Фёдор. — Что енту заразу вспоминаешь? Два года, как сгинула. Не является. Может, сдохла, а может, прибил кто…

— Это вы про кого? — поинтересовался я.

— Это любовь его давнишняя, — засмеялся Степан.

— Не кликай беду! — ещё злее огрызнулся Фёдор. — Сбереги нас, Богородица! — Он перекрестился.

Мы шли сквозь сосновый бор, проваливаясь по колено в сугробы. Ружьё становилось всё тяжелее и оттягивало плечо. Фёдор знай себе шустро вышагивал впереди, прислушиваясь к лесу. Его лохматая собака мелькала где‑то меж серых стволов. Вдруг она подняла отчаянный лай. В ответ раздался рёв.

— Всё! Нашли! — обрадовался Фёдор.

— Ну, я пошёл, — тихо сказал Степан, хватая рогатину обеими руками.

— Ага, давай. Только раньше времени рожон ему в рыло не совай, — настаивал Фёдор.

— Знаю я, наставник хренов! — огрызнулся Степан. — Ты сам‑то смотри не промахнись…

— Ох‑ох! — подразнил его охотник.

Мы с Фёдором полезли в лядунки — у Фёдора была старая солдатская, медная, — вытащили по картушу. Я, подражая охотнику, зубами надорвал бумажный край картуша. Немного пороху сыпанул на полку затвора, остальное — в ствол с пулей. Сверху положил пыж и утрамбовал шомполом.

— Сохрани и помилуй… — перекрестился Фёдор, и мы осторожно двинулись на лай.

Здоровый грязно‑бурый медведь вертелся, пытаясь зацепить лапой собаку. Но та шустро уворачивалась, пытаясь забежать сзади и цапнуть зверя за ляжку.

— Сейчас Степан его подымет, так ты в голову пали, барин, — шепнул мне Фёдор и сам устроился чуть сбоку, наведя фузею на медведя.

Появился Степан.

— А ну! А ну! — закричал он, держа перед собой рогатину.

Медведь двинулся к нему, тяжело переваливаясь. Степан отпрыгнул на шаг назад. Медведь поднялся на задние лапы, громко заревел…

— Пали! — крикнул Фёдор, и я спустил курок.

Ружьё бахнуло. Впереди всё заволокло дымом. От отдачи я сел в снег.

— Эх, барин! — недовольно воскликнул Фёдор. Его фузея гулко ухнула. Он тут же бросился вперёд. Я — за ним.

Огромная бурая туша неподвижно лежала на снегу. Собака бегала вокруг и радостно лаяла. Степана нигде не было.

— Где Степан? — испугался я.

— Вон он, вытаскиваем!

Я заметил, как под медведем что‑то шевелится. Фёдор схватил его за руки, я — за зипун. Вытащили окровавленного Степана. Я едва не потерял сознание при виде крови.

— Что с ним? — закричал я и чуть не расплакался.

— Да ни хрена! — махнул рукой Фёдор. — Это кровь не его, мишкина.

Степан сел, схватил обеими руками горсть снега и обтёр лицо, бороду. Собака подбежала и принялась слизывать кровь с его лба.

— Да иди ты! — отмахнулся он и тяжело поднялся. — Что ж ты, гад… — набросился он на Фёдора, — раньше пальнуть не мог? Он как прыгнет на меня…

— Ой ты! — издевательски смеялся Фёдор. — Портки запасные взял? А то всю дорогу ароматить будешь!

— Да ну тебя.

— А где рогатина? — в свою очередь упрекнул охотник Степана. — Сломал? Что ж ты… Я же тебе говорил: в землю упри.

— Где я тебе землю найду? Вишь — снег кругом.

— Ладно, — успокоился Фёдор. — Надо шкуру снять. Ох, прости, Михаил Потапыч, но мы тебя разденем. Шкурка тебе нынче ни к чему, а барину — шубу справим. Ой, барин, а куда ж ты целился?

— В голову, как ты велел, — ответил я.

— В голову? — Фёдор нагнулся над тушей, внимательно её разглядывая. — Так ты мишке в попу попал. Вот он от боли на Степана и кинулся.

Тут охотник расхохотался, за ним — Степан и я.

— Лады, сейчас мы его «расстегнём», — сказал деловито Фёдор, доставая широкий нож с костяной рукоятью…

Он чуть не выронил тесак. Жуткий утробный вой покатился по лесу. У меня у самого затылок свело. Что это?

— Ноги! — прошипел охотник, хватая оставленное ружьё. — Скорее, вон к тому пригорку!

Мы кинулись вслед за ним, бросив медвежью тушу.

— Что случилось? — пытался я выяснить на бегу.

— Беда, — ответил Степан, помогая мне выбраться из сугроба. — Потом расскажу, если живы останемся.

— Сага! Давай! Пошла! — скомандовал Фёдор собаке, и та понеслась куда‑то в сторону. Обернулся к нам: — Что вы там плетётесь? Шевелите ходулями! Сага отвлечёт их.

Мы бежали по лесу, увязая в сугробах, падая. Грудь разрывалась от холодного воздуха. Ног я совсем не чувствовал. Сердце колотилось где‑то в горле. Наконец, взобравшись на пригорок, мы чуть не кубарем скатились вниз по откосу.

Небольшой домик едва виднелся в снегу на широкой поляне. Дощатую дверцу подпирала увесистая колода. Втроём еле спихнули колоду с места и ввалились в сторожку. Пахнуло сыростью и затхлостью.

— Дверь, дверь надо подпереть, — беспокоился Степан.

— Погодь. Сагу дождёмся, — остановил его Фёдор.

Мы все втроём выглядывали сквозь приоткрытую дверь наружу. Сумерки опускались на лес, и всё вокруг стушёвывалось серым. И чего мы переполошились? Удирали сломя голову… Никого же нет.

Вдруг с пригорка, с которого мы только что скатились, к нам метнулась чёрная тень.

— Сага! Давай! — закричал Фёдор.

Собака влетела в домик, чуть не сбив нас, забилась в угол и жалобно заскулила. А на пригорке показались серые силуэты.

— Что это? — не понял я.

— Волки, — коротко ответил Степан.

— Надо их отогнать, — предложил я.

— Как?

Я быстро зарядил ружьё, отодвинул Фёдора от двери… Но на пригорке уже никого не было.

— Ага, — усмехнулся невесело Фёдор, захлопывая дверцу. — Сейчас они под дуло будут подставляться. Эти твари умные. Ты пороху сыплешь, шомполом скребёшь, а они этот звук уже знают.

— Что будем делать? — спросил я.

— А я почём знаю, — Фёдор чиркнул кремнём, раздул лучину. — Сидеть здесь.

Убогую хижину осветил огонёк лучины. Простой покосившийся сруб. Крыша, крытая тёсом. Пол земляной. Что‑то наподобие лежанок из тонких жердей у стен. Посреди — круг булыжников с золой. В углу нашлись припасённые сухие берёзовые поленья. Степан развёл костерок. Дым заполнил хижину, но быстро улетучивался сквозь щели в крыше и через дыру над дверью.

Мы перекусили тем, что захватили в дорогу. Степан вынул трубку и принялся набивать табаком. Фёдор полез за своей. Принюхался.

— Чего это, табак у тебя какой‑то сладкий, — сказал охотник. — Дай‑ка щепоть.

Он взял у Степана турецкий табак, нюхнул и деловито произнёс:

— Не, не крепкий. С махрой надо смешать.

— Набей и мне, — попросил я Степана и протянул генеральскую трубку.

— Тебе, барин, с махрой или чистый табак?

— Давай с махоркой.

Я затянулся едким дымом. Точно, как будто ежа проглотил. Меня чуть не вывернуло от кашля.

— Аль не курил ни разу, барин? — усмехнулся Фёдор.

— Нет, — еле смог выговорить я.

— Осторожней с этой дрянью…

Он не договорил. Вой послышался снаружи, совсем рядом, — протяжный, тоскливый, угрожающий. Ему ответил такой же, с другой стороны. Ещё и ещё голоса вливались в эту страшную песню.

— Она? — хмуро спросил Степан у Фёдора.

— Она, — невесело согласился охотник. — Марфа — тварь.

— Расскажите, что за Марфа? — потребовал я. Мне было страшно. На лицах моих товарищей я тоже видел страх.

— Это он её так прозвал, — Степан кивнул в сторону охотника. — Любовь его давнишняя.

— Ну, что ты треплешь, — сплюнул Фёдор. — Дело было годков семь назад. Волки в нашем лесу объявились, да овечек стали резать. Тогда мы с мужиками сделали облаву, да барин помог с собаками. Волков постреляли. Всё наладилось.

А я ходил как‑то по лесу, капканы проверял, да набрёл на волчье логово. Волчицы не было — одни щенки. Ну, я, как водится, их и перебил. А через день утром вышел во двор — ахнул. Все утки, все куры… Собаку нашёл свою с горлом перекушенным.

Взял я ружьё и пошёл в лес. Ох, дня три мы плутали. То я по её следу, то она по моему. Подкараулю… Вот она — сволочь серая. Только ствол наведу — эта, как чует, — шмыг в кусты. Потом пропала.

Зимой пришла со стаей. Опять собрал я мужиков с собаками — и в лес. Целый день гонялись. Пару серых разбойников подстрелили. Вечером вернулись в деревню, а волки там уже побывали. В двух дворах коров зарезали. Тогда‑то я эту Марфу и приметил. До чего умная, сволочь! Когда чувствует, что её загоняют, заставляет кого‑нибудь из стаи на охотников бросаться, а сама уходит.

Летом пропадает, а зимой вновь появляется. Однажды меня подкараулила у самой дороги. Как, сволочь, учуяла, что у меня заряды для ружья кончились — понять не могу. Видать, ей чёрт — брат. Я как белка на сосну вскарабкался. Целую ночь прокуковал. Сидел, обняв ствол, дрожал от страха и холода, а волки всё прыгали, стараясь меня достать, зубами клацали, подвывали. Ох и натерпелся я тогда… Хорошо, утром обоз фуражный шёл с охраной. Солдатики спугнули стаю, да меня с сосны сняли еле живого, водки залили в горло, да до дому подвезли.

— Так а нам что делать теперь? — как‑то мне стало не по себе от его рассказа.

— Утра дождаться надо, — поразмыслив, сказал Фёдор. — Утром, может, уйдут. При свете и целиться сподручней. Сейчас разве их разглядишь?

— В два‑то ружья — прорвёмся, — подтвердил Степан.

— В одно, — мрачно поправил Фёдор. — Вон, гляди, пружина взводная на моём сломалась.

— Что ж ты, едрить… — выругался Степан.

— А кто ж знал? Ружьё старое. Моя фузея ещё в Шведскую воевала.

— В Шведскую! Да хоть в Татарскую… Следить надо.

— Я слежу…

— Не ссорьтесь, — попросил я. — Фёдор, ты лучше стреляешь, возьми моего туляка, а мы с ножами да с головешками.

— Спасибо, барин, — просиял Фёдор, поглаживая цевьё моего туляка. — Знатное! С такого не промажешь… — Он прислушался к вою. — Вот, это Марфа петь начинает. Я её голосок из тысячи различу. Недобрая охота получилась, — вздохнул он. — Дьявол по наши души пришёл.

— Да с чего ты брешешь? — недовольно спросил Степан, улёгся на лежанку из жердей и отвернулся к стенке.

— А вот погляди: мы ушли охотиться, даже не помолясь, ни свечку у иконки не поставили. Рогатину сломали. Пружина в затворе лопнула… Вот чего ей лопнуть‑то именно сейчас?

— Ой, хватит тебе, — отмахнулся Степан. — И так тошно.

— Во‑о! — не унимался Фёдор. — Где‑то тут чёрт ходит. Его проделки. И Марфа из его слуг.

Несмотря на все переживания и страхи, я как‑то неожиданно провалился в дремоту. Среди ночи очнулся и сразу не смог понять, где нахожусь: холодно, темно. Угли еле тлеют на полу. Воняет чем‑то. Я понимал, что просыпаюсь, но до конца ещё не проснулся…

Вдруг ужас заставил меня похолодеть. Я явственно почувствовал, что на меня кто‑то смотрит. Смотрит сквозь стену, видит меня, слышит мой страх. Я потянулся к крестику на груди, но рука не слушалась. Кое‑как поднял её к животу. Хотел прочитать «Отче наш», но язык не ворочался. А страх давил, словно мешок с песком. Дыхание перехватило. Несмотря на холод, я покрылся потом. Хотел закричать, но лишь захрипел — и окончательно очнулся. Сел, вжавшись в угол. Страх отпустил не сразу, словно волна медленно откатывает от берега.

Я попытался прийти в себя. Похлопал по щекам. Ну и дурак же, так напугаться! И тут услышал скрип снега прямо за дверью. Кто‑то очень осторожно подошёл к сторожке. Это не человеческие шаги. Вспомнилось причитание Фёдора про дьявола. Сердце тяжело ухнуло и замерло.

«Мне нельзя бояться, — вдруг прорезалась мысль. — Я крещёный. Я православный. За мной — Бог. Моё оружие — молитва. Христос смог победить дьявола в пустыне, и я должен идти по его стопам. Нельзя бояться! Страх расшатывает веру! Именно так наставлял меня духовный отец Никодим».

Я решился на безумный поступок: выйти наружу и смело встретиться лицом к лицу с тем, кто пришёл за нами. Пусть там сам дьявол. За мной войско ангелов и святой Георгий. Я медленно поднялся. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…» На негнущихся ногах пошёл к двери. Почему собака не лает?

— Сага, — позвал я. Она жалась к Фёдору и смотрела на меня жалостливыми глазами. — Сага, пошли, — поманил я. Собака заскулила и задрожала всем телом.

— Фёдор, — шёпотом окликнул я. — Степан… Степан, вставай! — Тишина.

Как будто кто‑то посмеялся надо мной: «Они не проснутся, сколько ни буди». Значит, мне выпал жребий… Какой жребий? Что я должен сделать?

Я попробовал снять запор с двери. Руки дрожали. Глубоко вдохнул, задержал дыхание и попытался собрать все душевные силы. Дверь чуть приоткрылась.

«Ну! Вот он — я! Подходи, кто бы ты ни был! Я никого не боюсь!» Пахнуло морозной свежестью леса. Створка открылась шире…

За дверью — никого. Огромная луна висела над чёрными верхушками сосен. Поляна перед сторожкой казалась тарелкой с манной кашей. На пригорке что‑то зашевелилось. Меня прошиб озноб. Две красные точки блеснули в темноте.

Первое, что пришло в голову, — броситься назад в сторожку, запереть покрепче дверь… Нет! Я должен выдержать испытание, посланное мне Господом.

Серая тень с горящими глазами медленно двинулась в мою сторону. За ней — ещё одна, и ещё… Сколько же их?

Наконец я хорошо рассмотрел в холодном лунном свете большую волчицу. Она остановилась в десяти шагах от меня и оскалила пасть, показывая огромные белые зубы. Жёсткая шерсть на холке встала дыбом. Я явственно почувствовал её желание: вцепиться мне в горло. Лишь только исчадие ада заметит, что меня одолел страх, хоть на капельку, — мне конец.

— Что тебе надо? — тихо произнёс я, пристально глядя в два кровавых огонька.

Она оскалилась ещё больше, высовывая широкий синеватый язык. Я почувствовал её смрад: запах псины, дикости и смерти. Вот она — совсем рядом. Этот порог, переступив который, уже не возвращаются. Один неверный шаг — и я там…

Очень осторожно я распахнул тулуп и вынул испанский тесак из‑за пояса. Волчица тут же припала на передние лапы, готовая ринуться в схватку. Но я отбросил нож в сторону и показал открытые ладони.

— Видишь, у меня ничего нет?

Она выпрямилась и прекратила скалиться.

— Что ты хочешь? Крови? Тебе мало? Я знаю всё: твоих волчат убили, но и ты много бед натворила людям. Пора остановиться. Леса большие. Ты можешь жить в глуши, и никто тебя не тронет. Хватит мстить! Мы не для того живём на свете.

Волчица стояла неподвижно, как будто вслушиваясь в мои слова. Она втянула носом воздух, повернулась и затрусила в лес. И вся стая последовала за ней.

Ничего не соображая, я зашёл в сторожку, подпёр дверь и улёгся на прежнее место. Собака подошла ко мне, улеглась рядом, преданно положив голову на мою грудь. Я тут же забылся сном.

***

Сквозь ускользающий сон я услышал голоса:

— Да где же? — спрашивал Степан. — Где?

— А я почём знаю? — недовольно отвечал Фёдор.

Я приоткрыл глаза. Почувствовал, что ужасно замёрз. Угли в очаге давно простыли, а эти горе‑охотники ещё и дверь приоткрыли, впуская утренний мороз.

— Да вон, шевелится что‑то, — указывал Степан.

— Где шаволится? И точно… Так это же зайчик!

— Ты сдурел? Волки кругом, а тебе зайцы мерещатся.

— Точно тебе говорю — беляк.

— Это что, Марфа нам подарок принесла?

— Ушла она, — сказал я.

Они оба обернулись и посмотрели на меня как на сумасшедшего.

— Мне приснилось, что я ночью выходил и разговаривал с ней.

Охотники переглянулись.

— Но то ж приснилось, — безнадёжно махнул рукой Фёдор. — После того как мы вчера удирали да песни их слушали, ещё не такое привидится. Пальнуть надо разок.

— Давай собаку выпустим, — предложил Степан.

— А давай тебя — лучше, — передразнил его охотник.

Я кое‑как поднялся, трясясь от холода, не чувствуя ног, подошёл к двери, растолкал охотников и вышел на свежий воздух.

— Барин! — ахнул Степан.

У меня у самого коленки подкосились от страха. Что же я делаю? А если поблизости волки? Вообще, что вчера было? Неужели мы на самом деле завалили медведя, а потом едва ушли от волков? А что мне привиделось ночью?

От сердца отлегло, когда Сага выбежала вслед за мной и принялась деловито обнюхивать ближайшие бугорки. Заметив зайца, кинулась к нему. Но тот дал такого стрекача, что собака посчитала за разумное оставить бесполезную охоту.

— Ой, барин, а что тебе приснилось? — допытывался Фёдор, выходя из сторожки, но держа заряженный туляк наизготовку.

— Не помню. Бред какой‑то. Словно я вышел и разговаривал…

Тут я заметил в двух шагах от себя в снегу рукоять испанского тесака.

— Ой, барин, Александр, ты не заболел? — испугался Степан.

— Нет, — ответил я уверенно и поднял из снега тесак. — Ушла она, Марфа ваша.

— Ой, барин… — Фёдор упал на колени и перекрестился. — Сохрани нас, Матерь Божья! Аль правду говоришь?

— Правду, — успокоил я его. — Не придёт она больше. А нам домой пора.

Всю обратную дорогу Фёдор поглядывал на меня, как на Серафима, всё крестился и приговаривал: «Барин Александр, святой заступник. Не поверит же никто».

— Ты бы не трепал языком, — мрачно предупредил его Степан. — Кто спрашивать будет, скажи: охотились, медведя завалили. Про волков — ни слова.

— А чего так?

— Сам знаешь. Вдруг кому в голову мысля дурная вскочит.

— Это какая? — удивился я.

— Да в народе говаривают, что с оборотнями только ведьмаки общаются. Сдуру начнут болтать всякое…

— Ненадобно никому знать об ентом, — согласился Фёдор.

— А я читал жизнь и деяния святого Франциска Ассизского. Тот волков умел приручать, — вспомнил я.

— Так то — католик, — махнул рукой Степан. — Католики, они все с придурью. Вон хоть Зигфрида нашего возьми… — Дальше он не смог ничего придумать и замолчал.

После, не проронив ни слова, мы добрели до самой деревни. Утро было тихое. Из труб вверх поднимались столбы белого дыма. На пригорке виднелась усадьба. Даже не верилось, что столько пережили за эту ночь.

— Ну, прощайте, барин, — Фёдор поклонился. — А шкуру медвежью я вам ещё добуду.

— Пужало сперва почини, — усмехнулся Степан.

— Починю, не боись, — недовольно буркнул Фёдор.

— Знаешь что, — остановил я Фёдора. Мне казалось, что я вполне здраво поступаю. Я снял с плеча тульское ружьё и лядунку с картушами. — Бери. Тебе нужнее.

— Да как же это? — растерялся Фёдор, не смея протянуть руку к туляку.

— Возьми. Я уеду скоро. Оно пылиться будет в шкафу. А тебе без ружья как в лес ходить?

— Так оно же деньжищ стоит немерено, — всё удивлялся Фёдор. Глаза его растерянно бегали то на меня, то на туляк, то на Степана.

— Бери, дурень, — гаркнул Степан, — коли барин говорит, то говорит — дело. Как ты нынче без ружжа будешь?

— Да я… Я вам дичи настреляю к ужину… — Он не знал, как благодарить. Лицо его засияло детским счастьем.

— Прощай, — я повернулся и зашагал к усадьбе налегке.

Глава третья

В доме стояла тишина. Свечи потушены. Лакеи спали. Я скинул тулуп в прихожей и поднялся к себе. Усталость внезапно навалилась на плечи. Хотелось упасть в кровать, прямо не раздеваясь, и уснуть. Наверное, так бы и сделал, но вдруг заметил, как из щели под дверью кабинета пробивается жёлтая светлая полоска.

Я приоткрыл тяжёлую дубовую створку. Папенька сидел за столом точно так же, как у себя в кабинете в Петербурге. Вокруг — стопки бумаг, перья, чернильницы. Он поднял глаза, увидел меня и резко встал.

— Слава богу! Куда ты пропал?

— Разве Зигфрид Карлович тебе не доложил?

— Доложил. На охоту, говорит, ушёл. Ночью тебя нет. Я уже хотел всех на поиски поднять. Зигфрид успокоил, сказал, что ты со Степаном ушёл и с каким‑то бывалым охотником, который лес как свою хату знает.

— Так и есть.

— Ну и как охота? — немного успокоился отец.

Я пожал плечами:

— Медведя‑шатуна завалили.

— Медведя? — глаза у отца округлились от удивления. — Шутишь?

— Нет, — просто ответил я, как будто медведя убить — обычное дело.

— А шкура где?

— Фёдор потом принесёт.

— Какой Фёдор?

— Березкин, охотник здешний.

— А где же вы ночевали?

— В лесу. Да ты не беспокойся. Там у Фёдора сторожка есть.

Отец быстро подошёл, взял меня за плечи и заглянул в лицо.

— Что‑то я тебя совсем не узнаю. Случилось что?

— Да что со мной могло случиться? — через силу улыбнулся я. — Живой. Руки — вот. Ноги целы. Устал немного.

— Ты как будто повзрослел сразу лет на пять. Нет, не внешне… Голос другой, и манера речи совсем не мальчишеская.

— Папенька, это я, Александр, — натянуто рассмеялся. — Ну о чём ты?

— Ох, и ароматы от тебя идут, — усмехнулся отец и вновь сел за бумаги. — Костром пахнет, табаком… Курил, что ли?

— Один раз затянуться попробовал. Думал, горло сгорит.

— Ну да, ладно. Ступай, отдохни. Охотник.

Я взялся за ручку двери.

— Постой, — отец вновь внимательно оглядел меня. — Зигфрид сказал, что ты взял дорогое ружьё. Обратно поставил?

— Нет. Я его отдал Фёдору, — честно признался я.

Отец не сразу понял, что я сказал.

— Как? Почему? Отдал попользоваться?

— Нет. Совсем отдал.

— Объясни, — потребовал родитель. — Ты знаешь, что оно делалось под заказ и стоит очень дорого.

— У Фёдора сломался затвор на старом ружье. Я ему отдал туляка. Он охотник и должен иметь исправное.

— Но постой. Разве нельзя ему было дать какое‑нибудь другое, попроще?

— Послушайте, папенька, — я подошёл ближе. — Это ружьё несколько лет пылилось в оружейной. Из него ни разу не стреляли. Поставь я его в шкаф, оно бы ещё пылилось до скончания века. Ни я, ни вы, никто другой охоту не жалует. Фёдор же не просто развлекается — это его ремесло. Мало того, он деревню охраняет. Вот нынче медведь‑шатун по лесу шлялся. А если бы к людям вышел? Беды не миновать. Завтра волки в окрестности объявятся, а мужики все на дальней делянке лес валят. Вся надежда на Фёдора, а у него хорошего ружья нет.

Я говорил спокойно, но твёрдо, как раньше не говорил никогда. Да будь я неделю назад, да даже вчера уличен в неправедном поступке, стоял бы с опущенными глазами, сопел и оправдывался. Но теперь я был уверен в своей правоте. Отец глядел на меня с открытым ртом. В руке он держал перо, с кончика сорвалась капля и испачкала какие‑то важные бумаги. Он поздно это заметил, стал искать промокашку.

— Не понимаю, почему ты не хочешь идти в дипломатический корпус? — сказал он, стараясь вывести кляксу. — У тебя явный талант убеждать.

Я ничего не ответил. Вышел из кабинета и остановился в нерешительности. Что‑то спать расхотелось. И душно было в доме. Истопник явно перестарался. Я спустился вниз. Буфетчик проснулся и звенел посудой в столовой.

— Изволите что‑нибудь подать? — спросил он.

— Сварите, пожалуйста, кофе, — попросил я и направился к выходу.

На дворе хорошо. Светлело. Мороз бодрил и пробирал до костей.

— Барин, тулупчик накинули бы. Простудитесь. — Мимо проходил Степан, неся на плече попоны. Он сбросил их на снег и вынул из кармана трубку, намереваясь закурить.

— А ты чего не спишь? Не устал разве? — удивился я.

— Тю, — сплюнул он. — С чего уставать? По лесу прогулялись, да я в сторожке выспался. Мне ж не привыкать. Вот сейчас покурю и делами займусь…

— Степан, расчади и мне, — попросил я.

— Пожалуйте.

Я протянул ему генеральскую трубку, которую теперь вечно таскал с собой. Он набил её табачком, по‑солдатски присыпал сверху порохом, чиркнул кремнём.

Я затянулся едким дымом, еле сдерживая кашель. Рот заполнила горечь.

— И всё же наденьте тулупчик, — посоветовал Степан, поднял попоны и зашагал к конюшне.