И умереть мы обещали

— И то — пища. Неси. А что‑нибудь согревающее есть? Я понимаю — пост… Но нам, воякам, можно и в пост, тем более мы с мороза.

— Медовуху, — сообразил монах.

— Неси, родимый. Выпьем во славу Господа и сей обители, приютившей нас в столь ненастный вечер. А это что за отрок? — наконец заметил он меня.

— Сын мой, Александр.

— Орёл! — моя рука утонула в его широкой горячей ладони. — К какому полку приписан?

— К дипломатическому корпусу, — ответил за меня отец. — Но желает поступить в морской.

— Славно, — кивнул генерал. — Папеньку, конечно, надо слушать, — он добродушно подмигнул отцу, — но я тоже в Петербурге, в Шляхетском кадетском корпусе обучался. Вот до генерала дошёл.

Подали суп, и генерал с адъютантом, совершив краткую молитву, принялись за еду, аккуратно поднося оловянные ложки ко рту, стараясь не замочить усы. Попросили и нас присесть, пригубить медовухи. Мне, как малолетнему, разбавили водой.

— Вот ездил к матушке в имение, — рассказывал между делом генерал отцу. — А тут приказано срочно прибыть в Петербург. Сам Аракчеев, Алексей Андреевич, требует. И что там случилось? Ох, не допусти, Господи, опять нам с Наполеоном ссориться. Уж две кампании ему проиграли, супостату.

— Дела неважные в Европе, — согласно кивнул отец. — Тильзитский мир мы не соблюдаем, продолжаем торговать с Англией. Не очень‑то это нравится Бонапарту.

— Ох уж эта Англия! Все беды России от неё. Что за союзник? Иуда — и тот надёжней был. Да… Дела. — Он недовольно покачал косматой головой. — А вы нынче куда едете в такую‑то непогоду?

— С отцом плохо. Призвал к себе. — Папенька перекрестился.

— Вот как? Беда. Что ж, на всё воля Божия. «Мы не властны над жизнью», — сказал Кульнев, доставая трубку и кисет.

Отец долго беседовал с офицерами о политике, о Наполеоне. Спорили: нападёт Франция или мы первые вступим в Европу.

— А что ему? — пожимал плечами седой генерал. — Всё под ним. Одних пушек сколько. И поляков я хорошо знаю — подленький народец, сразу под его знамёна станут. И на шведском престоле нынче Бернадот, маршал Франции.

— Но что ему делать в России? Его армия не то что до Урала — до Москвы не дотопает.

— Да, — усмехался генерал. — Россия большая. За что люблю её, матушку, так это за то, что в каком‑нибудь углу всегда драка идёт. А где драка, там и я. Но, честно вам скажу, не люблю войну. Геройства, подвиги, ордена — всё с кровью даётся. Но Наполеон, видите ли, неуёмный какой‑то. В Египет полез, чтобы Англии насолить. Ходили слухи, что с покойным императором Павлом он тайно сговорился на Индию напасть. Уже, говорят, казаки под Оренбургом в разведывательную экспедицию снаряжались.

О современном положении России я знал немного. По Тильзитскому миру, заключённому Наполеоном и императором Александром, Россия присоединилась к континентальной блокаде Великобритании. Европа после Аустерлицкого сражения попала полностью под власть Бонапарта. У него осталось два главных врага: Англия, с которой он никак не хотел примириться, и Россия, поддержкой которой он старался заручиться. Наполеон пытался ослабить экономику Англии, подняв пошлины на колониальные товары, и пробовал возродить ремесленное производство в самой Франции. Делал это весьма напористо и неумело. Напрямую торговать Россия с Англией прекратила, но множество нейтральных судов в открытом море перегружали товары с английских кораблей и развозили по портам Европы. И в Петербурге частенько появлялись суда под флагами экзотических стран, привозившие ром, кофе, чай, сукно и множество других товаров. Обратно уходили, загруженные пенькой, парусиной, рудой, лесом, зерном. Франции такое положение дел очень не нравилось. Но поделать она ничего не могла, так как флот её был разгромлен: на море господствовали боевые корабли под английским флагом. Мало того, Великобритания стала захватывать французские колонии в Африке и Америке.

Я слушал разговор отца с генералом вполуха, а сам разглядывал огромную саблю, лежащую рядом с Кульневым на лавке. Она мне напоминала двуручный меч крестоносцев. Лезвие почти прямое, широкое. Рукоять огромная — точно на мои две ладони. И ещё мне казалось, что сабля живая. У неё есть душа и характер. Она может любить и ненавидеть… Она знает своего хозяина, а чужому в руки не дастся…

— А как же вы ею рубите? — не удержался я от вопроса. — Она же, наверное, тяжёлая.

— Ты про кого? — удивился генерал. — Про мою подругу? — скосил взгляд на саблю.

— Можно её посмотреть? — спросил я, как будто у хозяина злой собаки спрашивал разрешения погладить зверя.

Кульнев приложил указательный палец к губам:

— Тише! Пусть она спит. Эта трудяга столько голов порубила, что пора бы ей на ковёр — отдыхать.

Сначала я хотел обидеться: что он меня за маленького считает? Но говорил он вполне искренне:

— Люблю её, дуру. Но характер у неё паршивый. Как проснётся, как завизжит, из ножен вылетая, сразу крови просит… Ну её. Пусть спит.

На третий день нашего невольного заточения нас поднял Степан.

— Метель стихла. Можно ехать, — сказал он, вынося из трапезной наши дорожные сундуки.

— А генерал где? — спросил я, не учуяв запах крепкого табачного духа в трапезной.

— Генерал съехал ещё за полночь.

— Почему же он не попрощался?

— Не хотел будить. А вам просил передать, что очень рад знакомству. Хороший человек. Я его ещё с Турецкой помню. Лихой вояка. Беден, правда. Заметили, мундир‑то у него генеральский, а пошит из солдатского сукна.

Я спустился в трапезную — никого. Только паломники спали в углу возле печки, свернувшись калачиками на подстилках из соломы. И вдруг я заметил на столе трубку. Старую, просмолённую трубку. Так это же генерала! Я взял её в руки. Точно — его. Простая, вересковая, с коротким мундштуком. Надо же! Наверное, расстроится, когда не найдёт. Да вряд ли вернётся. Его же в Петербурге ждут по срочному делу. Я спрятал трубку в карман своего пальто.

***

Звёзды ярко горели в чистом утреннем небе. У горизонта белёсой полосой отметилась хвостатая комета, словно художник по тёмно‑синему фону мазнул случайно кистью с белой краской.

Двое паломников в чёрных длинных зипунах, с котомками за плечами, крестились и шептали молитву. Один из них как бы невзначай обратился к нам, указывая на комету:

— Знак Божий на небе. Ох, беде быть. Ох, к погибели.

— Чего раскаркался? — рыкнул на него Степан. — К беде, к погибели… Ну‑ка пошёл своей дорогой. Без тебя тошно.

— Вот не веришь, мил человек, а я‑то знаю…

— Топай! — повысил голос Степан. — Протяну сейчас тебя кнутом по хребту — будет тебе погибель. Гадатель нашёлся. Знает он…

— Оставь его, — попросил отец. Протянул паломнику пятак. — Помолись за нас и за Отечество.

— Благодарствую! — скинули божьи люди свои суконные шапки и поклонились в пояс.

— Ух, бездельники, — проворчал Степан, сплюнул и тронул коней.

— И вправду комета к беде? — спросил я, кутаясь в пальто.

— Ну, барин, такое у меня спрашиваешь… Чай, умней мужика будешь.

— А всё же, как по твоему разумению? — не отставал я.

— Кто ж его знает, — задумался он. — У Бога для нас все дорожки кривенькие. Чему быть — тому не миновать.

Я всё глядел на комету с причудливым расширяющимся хвостом. Вроде ничего в ней страшного, даже красиво. Но что в себе таит этот знак Божий? А вдруг и вправду — к беде?

— Да брось, барин, думать о несчастьях. Мало ли что эти бродяги придумывают, — недовольно пробурчал Степан. — У них вечно: беда, погибель… Хочешь, я тебя песне одну научу про Стеньку Разина?

— Ты что! — ужаснулся я. — Знаю я эту песню. За неё тебя кнутами отходят.

— Так нет же никого. Степь кругом, — усмехнулся он.

И мы, что есть мочи, надрывая глотки, грянули: «Из‑за острова на стрежень…»

К вечеру пошли ровные заснеженные поля. Дорога — чищенная, укатанная. Проехали через небольшой сонный городок с унылой церквушкой. Вскоре показалась на пригорке большая усадьба. Красивый дом в два этажа, с высокими окнами и двумя флигелями. Насколько я разбирался в архитектуре, усадьба была построена давно, но флигели имели совершенно другой стиль — более современный.

— Это она? — изумился я. Конечно, предполагал, что барский дом в Крещенках должен быть большой, но тут — целый дворец…

— Она, — гордо подтвердил Степан. — Крещенки. Да, хоромы. Это не ваш тесный домик в Петербурге.

Мы проехали сквозь аллею из стройных, ухоженных елей. Сани подкатили к полукруглому подъезду с высокой парадной лестницей. Античный портик поддерживали стройные коринфские колонны. Я открыл рот от изумления: как всё здесь было величественно, словно у стен Эрмитажа. Лакеи в красных ливреях и в напомаженных париках встречали нас. Горели фонари с сальными свечами. Всё торжественно и важно.

Пока маменька и сёстры вылезали из саней, на пороге показалась высокая статная женщина. Отец подошёл, поцеловал её бледную костлявую руку. Она тут же бросилась к нему на шею и разрыдалась.

— Кто это? — тихо спросил я у маменьки.

— Тётка твоя из Москвы, Мария, нынче графиня Преображенова.

Наконец женщина оторвалась от папеньки, с плачем обняла матушку. После вытерла слёзы и с притворным удивлением стала восхищаться, какой же я большой. С облегчением вздохнул, когда она переключила внимание на сестёр.

Меня познакомили с мужем её, графом Преображеновым. Он оказался невысокого роста, пузатенький и в летах, намного старше отца. У него были пухлые, холодные руки, дышал он шумно. От широкого бугристого лба к макушке тянулась проплешина, поросшая жиденькими волосами. Зато бакенбарды — густы и ухожены.

Три кузины: старшей на вид лет шестнадцать; вторая — примерно моего возраста; младшая — Машина ровесница. Они показались мне некрасивыми и какими‑то усталыми. Мою сестру Машеньку я не считал красавицей, но и то у неё всегда были живые глаза; а задорная улыбка, казалось, вот‑вот прорежется на розовощёком личике. Кузины же казались какими‑то облачными, хмурыми, как осенние лужи на мостовой, к тому же костлявыми — уж точно не в отца.

Мы прошли в большой тёмный зал, где пахло ладаном и горячим воском. Народу — не протолкнуться. С высокого расписного потолка свисала тяжёлая хрустальная люстра. Кругом горели свечи. Священники в праздничном облачении вели службу. Посреди залы, на постаменте, стоял деревянный гроб, украшенный резьбой.

Тётка Мария положила сзади мне руки на плечи и подвела ко гробу. Старик с крупными чертами, бледный, разрумяненный, с подкрашенными чёрными густыми бровями, покоился на белой атласной подушке. Седая грива была густо напомажена. Бакенбарды тщательно расчёсаны. Толстые восковые руки сложены на груди. Свечка горела, потрескивая. Воск стекал и застывал на окоченевших пальцах. Огромный перстень с красным рубином сиял на руке. Я так понял, это и был мой предок. У меня не возникло никаких эмоций: скорби или жалости, только небольшое отвращение ко всему, что связано со смертью.

Тётка Мария мягко надавила мне на плечи. Я наклонился и поцеловал локоть покойного.

— Во имя Отца и Сына… — прошептала она и отошла со мной в сторону, где стояли отец и мама. К маме жались сёстры с испуганными лицами.

— Вьюга нас задержала, — произнёс отец, как бы оправдываясь.

— Да, знаю, — согласилась тётка. — Видать, на всё воля Божья. Он тебя очень хотел видеть. Не дождался. Но умер спокойно, во сне.

— А Василий? — огляделся отец, ища кого‑то. — Где брат?

Тётка Мария вздохнула, развела руками.

— Послали за ним… Не приехал ещё. Но ждать не будем. Завтра схороним. Уже в склепе место подготовили…

***

После похорон в большом обеденном зале накрыли столы. Множество окрестных помещиков с семьями съехались на поминки. Меня представляли старикам в старомодных платьях, пропахших нафталином. Те вздыхали, говорили, каким был замечательным покойный, как честно служил Отчизне. Наставляли, чтобы я помнил о нём и подражал во всём великому деду. Старушки в траурных кружевах пускали слезу и шептали слова соболезнования.

Когда последний гость прошёл к столу, дабы помянуть усопшего, я попросил отца отпустить меня подышать на улицу. Ужасно утомили все эти нудные церемонии. Да и в зале дышать было невозможно от чада сальных свечей и приторных духов старушек. Отец согласился.

Обходя заснеженный парк в английском стиле, я набрёл на низкое длинное строение конюшни. Какова же была моя радость, когда я увидел Степана! Он, скинув полушубок, в одной длинной холщовой рубахе, подпоясанной красным кушаком, гонял по кругу великолепного гнедого скакуна. Таких стройных коней не у каждого вельможи увидишь: грудь широченная, ноги высокие. Шёл он гордо, стремительно.

— Ай да красавчик! — подбадривал его Степан, всё больше отпуская повод. — Ну же! Дай огня! Ох, чертяга!

Конь храпел, высоко подбрасывал копыта, разбрызгивая снег. Увидев меня, Степан коротко поклонился:

— Здравия, барин.

— Кто это? — спросил я, любуясь скакуном.

— Это? О‑о! — многозначительно протянул он. — Чудо нерукотворное. Гром его звать. Ваш дядюшка Василий, улан лихой, его в карты у какого‑то венгра выиграл. Тот после чуть пулю себе в висок не пустил — до того коня жалко было. А денег нет — проигрыш отдать.

— А что же дядька его в конюшне держит? В армию с собой не взял?

— Жалко, говорит. Да разве такому красавчику можно в конюшне застаиваться? Ему воля нужна, простор…

— Степан, а мне можно на нём проехаться?

— Ох, барин… Узнает дядька, Василий Петрович, браниться будет…

— Я же его не загоню. Я хорошо в седле держусь, — начал канючить я: уж так хотелось промчаться на этом высоком чудо‑коне. — Немного, только до леса…

— Ай, давай, — поддался Степан на уговоры. — Сейчас оседлаю, да свою кобылку тоже. Проведаем окрест, — подмигнул он мне и повёл Грома в конюшню.

Вскоре я взобрался в седло, погладил коня по крутой упругой шее — и словно растворился в нём. Умное животное всё понимало. Даже не приходилось работать поводом: чуть сжал бока — и он перешёл на рысь, а потом в галоп. Летел так быстро, аж дух захватывало. Степан на своей поджарой пегой кобыле еле поспевал.

Я отпустил поводья, давая коню полную свободу. Вот это бег! Вот это счастье — мчаться с ветром наперегонки, чувствуя под собой сгусток силы! Дробь от копыт отдавалась в животе весёлым стуком. Я и конь — единое существо, сильное, быстрое, непобедимое!

Поля заканчивались. Впереди чернел густой сосновый лес, который надвое резала неширокая дорога. У самого леса ютилась деревушка, утопающая в снегу. Хаты — белые бугорки, из которых торчали дымящиеся трубы. По дороге из леса шла вереница людей. Подскакав ближе, я увидел девок лет двенадцати‑четырнадцати в пуховых платках и овчинных тулупах. Заметив меня, они сбились в кучу, о чём‑то шушукались, а после задорно рассмеялись.

Я придержал коня. Он недовольно захрапел, но сбавил шаг. На меня уставилось с десяток горящих любопытных глаз.

— День добрый, барин, — сказала самая бойкая.

— И вам Бог в помощь, — ответил я, стараясь говорить твёрдо.

— Неужто теперь вы у нас будете за хозяина?

— Возьмёте в горничные? — весело спросила другая, рыжая, веснушчатая.

Они вновь прыснули, а я почувствовал, как густо краснею.

— А ну, пигалицы, брысь по хатам! — гаркнул Степан, подоспев мне на подмогу.

— Ой, Степан Фомич, мы же на барина молодого только посмотреть хотели…

— Вот, Парашка, я твоему родителю скажу, чтобы он по заду тебе валенком отходил.

— За что это?

— За язык длинный.

— Прощевайте, барин, — поклонились девки и со смехом побежали дальше.

— Зачем ты с ними так строго? — пробубнил я смущённо.

— Строго? — насупился Степан. — Этим бестиям только дай волю… Язык без костей, да дурь в башке.

Навстречу попался низенький возок, запряжённый старой клячей. На возке покачивалась куча хвороста. Извозчик шёл рядом с лошадкой. Мальчишке было лет восемь: в зипуне, явно не по росту, в огромных валенках. Войлочная шапка надвинута на глаза. На плече он нёс большой старинный пистолет.

— Эй, малец, — окликнул его Степан. — Ты никак Сольцов, младший?

— Оно так, — ответил мальчик, поправляя шапку. Увидев меня, поклонился: — Здрасте.

— Это что у тебя за пужало? Кто разрешил?

— Староста дал, — ответил малец, снимая пистолет с плеча.

— И зачем он тебе?

— А позавчерась Дыбовы, графья, охоту в лесу устроили на лося, да медведя подняли из берлоги у Красной горки. Он по лесу теперь шатается.

— И что, ты этим пугжалом убить его вздумал?

— Я так… Вдруг на дорогу выйдет, так я его — щас! — он сделал вид, будто прицеливается в зверя. — У меня здесь жакан.

— Жакан у него… Дурень, — выругался Степан. — Ты хоть удержишь его?

— Удержу, — обиженно ответил мальчишка.

— Чертёнок, ну‑ка домой ступай быстрей. А старосте скажи: я ему голову сверну за то, что сопляку такому пужало доверил.

— Что ругаетесь, дядь Степан? Думаете, я стрелять не умею?

— Дурень, у тебя кремния нет в затворе. Как ты стрелять вздумал? Марш домой, тебе говорю.

— Чего встала? Но! — грозно прикрикнул мальчишка на лошадёнку и широко зашагал дальше.

— Беда, барин, — недовольно покачал головой Степан. — Медведь‑шатун дел может натворить. Поломает кого, а то и на почтовых набросится. Эй, малец! — обернулся он к маленькому извозчику.

— Ну, чего? — недовольно откликнулся тот.

— Фёдор знает про медведя?

— Наверное. Ему‑то первому сказали.

— Кто такой Фёдор? — спросил я.

— Охотник наш, Березкин. Надо, барин, к нему заехать.

— Конечно, поехали, — согласился я.

За покосившейся плетнём курилась низенькая хата, крытая тёсом. Из хозяйственных построек — только кривая сараюшка да нужник в конце огорода из почерневших досок.

— Фёдор, пугало огородное! Ну‑ка выгляни! — крикнул Степан.

Косая дверца скрипнула, и к нам метнулась чёрная лохматая собака, хрипло залаяв.

— Цыц, курва! — вслед за собакой появился невысокий коренастый мужичок. — Чего орёшь, как на пожар? — недовольно крикнул он. Заметив меня, поклонился: — Доброго здравия, барин.

— Про медведя слыхал?

— А как же. Вот… собираюсь.

— А с кем пойдёшь?

— Один. С кем ещё?

— Сдурел?

— Так кого брать? Дьяка, что ли? Или твоих лакеев ряженых из барского дома? Так они в рейтузах дорогих. Обделаются, как косолапого увидят, потом не отстирают.

— А мужики где?

— Здрасте‑нате, — развёл руками мужичок. — Зима. Все на заработки подались: кто в Псков, кого в Петербург отрядили. Вон, на заимке дальней лес валят. Одни старики да дети малые по хатам сидят.

— И что теперь?

— Что? Цыплячье как‑что… Простите, барин, за мою латынь. Вот ружьё навострил, пойду.

— Погодь, давай хоть я с тобой. Рогатина имеется.

— А как же. Сдюжишь? Штаны широкие?

— Не боись. Я перед янычарами не дрейфил. Те пострашнее твоего косолапого.

— Давай, — коротко согласился Фёдор.

— Дозвольте, барин, вас проводить, да… вот, вишь, работёнка подвалила, — начал извиняться Фёдор.

— И я пойду с вами, — решил я. Не хотелось мне в доме сидеть на этих нудных поминках. Взрослые сами с собой, а меня опять к сёстрам подсадят… Кузины на меня будут таращиться, как овцы на сено, Маша приставать со всякими глупыми вопросами, Оленька хныкать…

— Что вы, барин, — заговорили разом мужики. — Мы же в лес. Пешком по сугробам. Да там зверя травить…

— Я с вами! — твёрдо сказал я. — Ружья есть в усадьбе?

— Так там целая оружейная, — почесал затылок Степан. — Мне‑то немчура‑управляющий не даст, а вам — другое дело… А что, Фёдор, в два ружья — он спокойней, — обратился он к охотнику.

— Ой, смотрите, барин, — предупредил Фёдор, — это не псами зайцев травить. Медведь!

— Я не буду вам обузой, — пообещал я. — И стреляю хорошо.

***

Степан поставил лошадей в конюшню и провёл меня в дом с заднего крыльца. В зале всё ещё шёл поминальный вечер: горели свечи, пахло жареным мясом и ладаном. Гости тихо переговаривались, тихонько стучали вилками и ножами по тарелкам.

— Зигфрид Карлович, — позвал я управляющего, — откройте оружейную.

— Зачем изволите? — вежливо, но с насторожённостью поинтересовался немец и косо глянул на Фёдора, будто подозревая, что тот опять какую‑то беду затеял.

— Мне нужно ружьё для охоты, — объяснил я.

— О, как вы можете! — скорчил он плаксивое лицо и чуть не пустил слезу. — Все скорбят об ушедшем графе, а вы будете развлекаться охотой?

— Не твоё дело, — прорычал из‑за моей спины Степан. — Барин сказал: надо ружьё — иди и открой.

— Не смейте мне указывать! — покраснел от гнева немец.

— И всё же я настаиваю, — твёрдо сказал я.

— Прошу следовать за мной, — обиженно произнёс управляющий, задрав кверху свой крючковатый нос. — Но знайте, я доложу вашему отцу.

— Это ваше право, — спокойно согласился я.

В полутёмной комнатке стоял огромный резной шкаф. В углу покоились рыцарские латы, рядом — стойка с саблями и шпагами. Тут же виднелись пики — то ли уланские, то ли ещё со времён стрельцов.

— А где ружья? — спросил я.

— В шкафу, — прогундосил немец, отпирая ключиком тяжёлую дверцу.

Вот это да! Чего тут только не было! Отличные пистолеты с гранёными стволами, штуцера с позолоченными рукоятями, ружья — длинноствольные и короткоствольные, кавалерийские карабины… Даже фузея была — старинная, наверное, ещё с петровских времён, чуть ли не с меня ростом.

— Да, любил барин Пётр Васильевич оружие, — с уважением произнёс Степан. — Вон сколько насобирал.

Я сразу увидел то, что мне надо! Отличное ружьё с надёжным боевым механизмом: ствол длинный, но тонкий, цевьё удобное.

— Вот это!

— Ух ты! — одобрил мой выбор Степан. — А ты, барин, разбираешься! Это ружьишко тульское. Во, видишь табличку бронзовую? Эту пужалу специально графу сам мастер Соколов делал. Восемь канавок нарезал в стволе.

— Оно не подойдёт вам, — с видом знатока возразил немец. — Видите, какой ствол длинный? Если много насыпать пороху, будет сильная отдача. И целиться из него надо уметь. Возьмите лучше английский «Энфилд». Надёжнее ружья нет.

— Ой, много ты понимаешь, — махнул рукой Степан. — Ствол ему не такой… Да лучше туляка ничего не сыщешь. Вон, гляди, затвор какой. Где ты на «Энфилдах» такие механизмы видел?

— Его возьму, — настаивал я, взвешивая на руке тульское ружьё с полированным ореховым прикладом.

— Картуши вон те, — указал Степан на кожаную лядунку с зарядами.

— Как угодно, — услужливо поклонился немец.

— Шпагу, наверное, надо ещё? — спросил я у Степана.

— Гы! — оскалился он, показывая крепкие зубы. — На медведя со шпагой? Тесак надо. Вон тот, — указал он на стойку в углу, где покоилось холодное оружие. Достал из неё широкий испанский кинжал длиною в локоть.

Вооружившись, мы прошли в буфетную и набили торбу съестным: хлебом, салом, пирожками — то ли с грибами, то ли с капустой…

— Барин, Александр Андреевич, табачку бы ещё, — взмолился Степан. — У Фёдора одна махра. Горло дерёт, что ежа проглотил.

Мы поймали буфетчика, который сновал с графинами туда‑сюда, и приказали дать нам табаку — да не какую‑нибудь заплесневелую пачку, а свежего.

— Ох, что вы, что вы! — обиделся буфетчик. — Графу из лавки купца Алексеева турецкий табак всегда привозили. Плохого он не курил.

Фёдор уже ждал нас на окраине леса со своей лохматой собакой.

— На, — вручил он Степану короткую пику с небольшой перекладиной у наконечника. — Ого, барин, хороша пужала! — оценил он ружьё. — Вот с таким‑то стволом — да! — Он вздохнул, поглаживая свою старую фузею.

— Пошли уж, — поторопил его Степан. — Скоро смеркаться начнёт.

— Успеем, — успокоил его Фёдор. — Мельник медведя на старой засеке видел. Это как раз возле моей лесной сторожки.