Записки из "Ночного ларька"

Мы посчитали кассу, а потом она добавила:

- И главное, мужчина как-то очень странно смотрит. То ли исподлобья, то ли враждебно. И они всё время оглядываются друг на друга. Посмотри, может, тебе удастся их разговорить.

Начальница с цветочным именем принимала довольство гостей очень близко к сердцу и то и дело поднимала тревогу из-за каждого неулыбчивого чилийца, поэтому я не сильно обеспокоилась. «Ночной ларёк» был полон людей из группового бронирования вип-агентства, и только когда они все стали собираться в холле, я вспомнила о пятой комнате.

- Ты что, из России? – на чистейшей родной речи вопросила дама, едва шагнув из лифта.

Невысокая ухоженная блондинка с сумочкой из бутика и пронзительным строгим взглядом была похожа на гибрид школьного завуча и свекрови из фильмов ужасов. Глаза за оправой дизайнерских очков так в меня вцепились, что вариантов не осталось.

- Ну как же, я всегда насквозь вижу, - ответила она на моё удивлённое «а как вы поняли?». – Ну прекрасно, нам наконец-то повезло. Так, ты расскажи мне честно, без вот этих иностранных сантиментов. Если мы до машины пойдём всей группой, нас ведь не ограбят? Так, Майкл, а ты где? Майкл, иди вперёд, что ты вечно у меня за спиной маячишь?

Я не сразу поняла, что последние две фразы предназначались её мужу. По сравнению с её видной ухоженностью, он выглядел гораздо более обыденно. Невысокий рост, прикрытая тремя волосинками лысина, сгорбленные плечи и массивные очки в роговой оправе, сползающие с большого красного носа с прожилками. Если бы не умело подобранная, явно дорогая одежда, его легко можно было бы себе представить на скамейке рядом с подъездом, с газетой и семечками.

В рекордные сроки супруги Петровы с паспортами Новой Зеландии решили свести со мной близкое знакомство. Я сразу же стала Сашенькой, несмотря на то что русским уменьшительным никогда не представляюсь, и сразу же была забросана горстью крайне важных вопросов. В Аргентине очень сильное солнце, а фактор солнцезащитного крема у неё всего девяносто, как проводить профилактику рака кожи? У них в номере только две капсулы кофе, это же запас всего на час, как быть? А если они оставили в сейфе деньги и драгоценности, как удостовериться, что уборщицы не залезут в сейф? Она видела, что собаки делают свои дела прямо на тротуары – в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» предусмотрена очистная система для подошв?

Группа, с которой они приехали, давно уже нетерпеливо топталась у двери, но строгой блондинке было всё нипочём. Постоянно дёргая своего мужа, чтобы он ни на шаг от неё не отходил и ни на секунду не отвлекался, она продолжала и продолжала свой допрос, с каждым вопросом невероятно сгущая краски. Когда, проигнорировав гудки трансфера у двери, она сообщила, что её кожа плохо реагирует на кондиционер, и не залезут ли беспризорники из фавел к ним в номер, если они заснут с открытым окном, мне захотелось ей ответить, что несомненно – пусть окна их номера выходят на внутренний дворик, со всех сторон окружённый домами с сигнализациями, но стоит ей на пару сантиметров приоткрыть окно, как её тут же организованными группами начнут осаждать дикие беспризорники из фавел.

- Ну ладно, мы попробуем выйти всё же, - неохотно сообщила дама, когда вся группа уже разместилась в трансфере, и даже её молчаливый супруг робко напомнил, что их все ждут. Супруг её действительно не смотрел никому в глаза. Он смотрел себе под ноги, исподлобья поглядывал по сторонам – а когда случайно встречался с кем-нибудь взглядом, обязательно на пару секунд застывал, прежде чем отвести глаза, а потом сразу украдкой посматривал на реакцию дамы. У меня создалось впечатление, что в каждом прямом взгляде он умолял собеседника его спасти. – У нас по программе дегустация аргентинских вин. Майкл! Майкл, не мельтешись. Мы вообще-то не пьём, очень плохо к винам относимся. Но в пакетной экскурсии всё же безопаснее, не можем же мы ходить по городу пешком. Да, кстати, у нас в меню указана аргентинская говядина – а даёте ли вы напрокат какой-нибудь прибор, чтобы удостовериться, что мясо не заражено ящуром?

Когда я захлопнула за ними гремучую входную решётку ларька, я тоже была готова молить о пощаде в каждом взгляде.

Гостей не было непривычно долго – я уже успела помыть посуду и даже отполировать половину бокалов, прежде чем в дверь позвонили. Почтенная новозеландская группа вернулась довольной – принеся с собой едва заметный винный дух и порыв мягкого февральского ветра, они проплыли сквозь входную решётку, мирно покопошились в холле и разошлись по комнатам.

Однако моих новых друзей среди них не было. Из всех ключей на стойке осталась только комната номер пять.

Признаться, я было подумала, не напали ли на них в самом деле организованные группы из вижжи (именно так в Буэнос-Айресе на самом деле называют фавелы). Всем ведь известно, что чем больше боишься, тем больше вероятности столкнуться с чем-то плохим. Но прошло совсем немного времени, и с улицы до меня донеслись странные звуки. Я сначала даже не поняла, что мне в них кажется знакомым, и почему сразу же напала тоска – и только потом сообразила, что от звуков мне сразу показалось, что мне девять лет, мама уехала на дачу, а меня отвели в музыкалку, и сквозь слёзы мне надо по нотам выводить заунывное «не слышны в саду даже шорохи».

И кто-то действительно их выводил, пусть и не совсем по нотам. Летняя буэнос-айресская ночь полнилась нестройным дуэтом «Подмосковных вечеров».

И не успела я сообразить, правда ли это или моя психика играет со мной злую шутку, как входная решётка «Ночного ларька» содрогнулась от удара.

- Сашенька! Ку-Ку! – задорно кричала дама из Хабаровска, забыв о своей чопорности. – А это мы! Кто-кто в теремочке живёт?

Я открыла дверь, и постоялица неграциозно шагнула в холл, запнувшись о порог. Я увидела, что она босая, а туфли у неё завязаны ремешками и небрежно переброшены через руку вместе с сумочкой – которая была нараспашку открыта.

- Сашуля! Ну как ты тут? – облокотившись о косяк, она улыбалась во весь рот, как будто буквально несколько часов назад не цедила все фразы сквозь зубы. – Ой, а у нас был такой вечер, такой замечательный вечер! Аргентинцы все такие добрые, такие доброжелательные – я читала, но и подумать не могла, что это про них правда! А уж как мы поели вкусно – ну просто праздник! – по-девичьи хохотнув, она обернулась и оглушительно закричала в раскрытую дверь. – Мишаня! Ну где ты, старый алкоголик? Господи, ну вот вечно он теряется, этот мой дружок. Мишаняяя!

- А я тут! – послышался из темноты голос, и я увидела, что Мишаня спрятался с другой стороны от двери. В свете фонаря ярко блестели стёкла его очков и белые обнажённые улыбкой зубы. – Куколка! Смотри, как я умею!

Он вцепился в прутья решётки руками, прижался к ним лицом и начал эмоционально декламировать: «Сижу за решёткой в темнице сырой! Вскормлённый в неволе орёл молодой», при этом он раскачивался на ней, как на качелях, пока его дама заливисто хохотала и пыталась щёлкнуть его по носу до того, как он уедет на решётке обратно.

Они дурачились и смеялись, забыв о приличиях и этикете, как дети; ещё чуть-чуть, и мне бы пришлось напомнить им, что люди вокруг давно спят. Ничего не осталось ни от брезгливо поджатых губ, ни от строгого школьного завуча, ни от осторожного молящего о пощаде взгляда.

- А сейчас мы пойдём в кроватку! – игриво сообщила мне дама, когда Мишаню удалось снять с входной решётки, и она за руку повела его к лифту, пока он продолжал декламировать стихи, на сей раз что-то из Есенина. – Чтобы завтра быть к экскурсии свежими, как розы, да, Мишаня? Мы очень хотим увидеть ещё Буэнос-Айррреса! Нам так понравился этот душевный, этот добрррый город Буэнос-Айррррес!

Винный дух, который они принесли, ещё долго не мог рассеяться, и казалось, что холл «Ночного ларька» принадлежит маленькой винодельне.

Меня постоянно спрашивали, зачем я вернулась в хаос Буэнос-Айреса из Москвы, раз жизнь там была стабильной и сытой. Иногда, когда преграды громоздились перед самой простой задачей, и неустроенность делала жизнь совсем зыбкой, я почти не могла сформулировать ответа. Но в ту ночь мне не составило бы никакого труда ответить на очередное «зачем».

Погружая руки по локоть в мыльную воду для мытья посуды, я так радовалась, что судьба подарила мне ещё один шанс пожить в нашем добром душевном Буэнос-Айресе. В городе, который всех на свете сможет сделать чуть-чуть человечней.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ, В КОТОРОЙ ЛЕТО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, А МЫ ВПЕРВЫЕ ВСТРЕЧАЕМСЯ С ПРОФЕССОРОМ ДАМБЛДОРОМ

Я не была уверена, что мне стоит возвращаться.

Когда-то я прилетела в Аргентину, окрылённая иллюзией, что смогу исправить ошибки и построить жизнь заново. Когда тебе слегка за двадцать, это легче представить себе, чем сделать. Тем более, что ошибку осознать я уже успела, а как уйти от неё, ещё не поняла.

Абсолютно уверенной я была только в трёх вещах.

Во-первых, мне обязательно надо было менять профессию.

Во-вторых, в ошибке своей я погрязла так плотно, что мне предстояло пройти очень долгий путь, чтобы её исправить.

И в-третьих, я безусловно и безнадёжно была влюблена в Буэнос-Айрес.

Я влюбилась не сразу. Сначала почти случайно прилетела на каникулы, будучи студенткой. Потом улетела обратно – предстояло искать себя в профессии, уже нелюбимой, и заканчивать факультет, ненавистный с самого начала. Каникулы были прекрасны, но только когда я вернулась домой, я поняла, что жизнь разделилась на до и после. Буэнос-Айрес звал меня назад, снился по ночам, стал символом надежды – и сколько бы раз я с тех пор ни уезжала, все мои чаяния и действия были направлены на то, чтоб сюда вернуться.

Мне было мало приезжать сюда туристкой и уезжать обратно. Было мало просто интересоваться и любить издалека. Мне нужно было принадлежать, чувствовать себя своей. Нужно было найти своё место, своих людей – я по-юношески не сомневалась, что они ждут меня именно там. Приняв решение уехать, я ощутила необъяснимую уверенность, что если мне удастся почувствовать себя в любимом городе своей, то и способ исправить ошибки сразу каким-то образом найдётся.

Так и получилось. Почти только приехав, я обнаружила, что могу не только жить здесь, но и могу легко поступить на факультет, о котором тайно мечтала всю жизнь, но даже не думала, что он может быть мне доступным.

Ну, то есть как «легко». Пришлось пересдать заново половину школьных предметов, чтобы перезаверить аттестат. Пришлось вспомнить математику и заново выучить химию – в моей гуманитарной школе мы не ушли дальше аш-два-о. Болтология в виде философии и теории научного знания давались малой кровью после первого диплома, а стоящие предметы вроде биофизики с биологией пришлось сдавать по два раза. Я работала весь день, а по вечерам шла в библиотеку и на ночные лекции, после которых мы с другими работающими студентами забивали под завязку единственный из дальнего кампуса полуночный автобус.

И всё равно так было легче, чем семь лет на филфаке. Учиться было интересно впервые в жизни. Преподаватели не унижали, одногруппники не казались инопланетянами, на парах не создавалось впечатления, что ты рыба, выброшенная на лёд. Работы пусть плохонькие, но находились. Появились знакомые, потом друзья. Мой любимый город впускал меня, раскрывался, понемногу позволял почувствовать себя своей. С каждым днём, полным забот и тяжестей, всё ближе чудилось возвращение и молодости, и надежды.

Потом жизнь снова забрала у меня и то, и другое, и исполнение мечты закончилось в одночасье. Жизнь, от которой я уезжала, догнала меня и сбыла самый страшный страх. Буэнос-Айрес снова стал только сниться.

Поэтому я не была уверена, что мне стоит возвращаться. Не потому, что от безысходности свыклась с московской жизнью после того, как схлынул, как разрушительное цунами, мой кошмар наяву. Не потому, что все говорили мне, что лучше синица в руках, и разрушать жизнь в третий раз ради последней попытки не стоит. Не потому, что по опыту я знала, сколько сложностей предстоит.

Сомневалась потому, что не знала, смогу ли. Потому, что сил было уже заметно меньше, лет – больше, а жизнь распорядилась так, что в любимом городе всё на свете предстояло начинать с нуля.

Возвращение в университет казалось мне задачей самой эмоционально сложной.

С одной стороны, это была чуть ли не главная причина вернуться – во всяком случае, объяснить её было гораздо легче и конкретней, чем «мне просто очень надо». С другой – течение времени на факультете было заметно сильнее. Это и в первый раз казалось безумием – взять и переучиваться на медика после десятилетий прозябания в гуманитариях. Стучаться в эти ворота ещё раз после того, как мне так убедительно указали на моё место, казалось сиквелом к фильму «Безумие – 2».

Первый день семестра совпал с первым по-настоящему не-летним утром. Меня никогда не переставало поражать, как смена погоды в Буэнос-Айресе совпадала с календарной сменой сезонов. Осень начиналась двадцать первого марта, и двадцатого числа ночью подул сильный ветер, температура упала на пятнадцать градусов, и прохладный рассвет после грозы ничем не напоминал, что ещё вчера было жаркое лето.

Сестринская школа находилась в здании большой больницы, одной из клинических баз факультета, где мы проходили и теорию, и практику. Все мои бывшие однокурсники давно закончили учёбу и работали там медсёстрами. В самой школе за эти годы поменялась секретарша, библиотекарша, большая часть преподавателей, и меня никто не знал. Собираясь на учёбу, я чувствовала себя Беллой Свон из фильма «Сумерки», которая шла в новый класс под дождём и тревожно предвкушала знакомства, представления и все неудобные вопросы, на которые предстояло отвечать.

Перед парами нужно было занеси зачётку с печатью старшему куратору. Я его не знала – раньше в школе работали одни женщины – но его фамилию уже запомнила. Пока я приносила документы, заверяла приказ о восстановлении, я всё время слышала, как в секретарской переговаривались, шепча: «надо спросить, разрешит ли он», и «это только если он одобрит».

В заново побелённой аудитории стоял обычный негромкий гул. Мои новые незнакомые однокурсники с удовольствием общались после каникул, новые незнакомые преподавательницы сосредоточенно пытались завести зависший компьютер, а за всем этим наблюдал невысокий человек в очках, по взгляду которого сразу было видно, кто главный.

Конечно же, я наделала шума у дверей, по законам жанра зацепилась сумкой о косяк, чуть не растеряв все бумаги, и когда подняла глаза, этот главный очень внимательно смотрел на меня. У него были короткие, почти бритые волосы, аккуратно подстриженная бородка, в которой тут и там виднелись седые ниточки, и взгляд, похожий на рентгеновские лучи.

И если бы руки от удивления не онемели – я бы точно уронила бы всё, что держала.

Я помнила этот взгляд. Помнила это лицо. Он побрился почти налысо, отпустил бороду и был одет в преподавательскую униформу вместо той, в какой я его помнила. Но ошибки быть не могло. Это был он.

- О! Знакомое лицо, - кивнул главный, принимая у меня документы и оглядывая их и меня со странным удовлетворением. Прошло пять лет, он изменился – а уж я точно не была похожа на худенькую суетливую студентку из прошлого. – Вы вернулись, Александра? Вы думали, что улетаете навсегда.

Он вспомнил меня. Даже по имени. Стоило повернуть голову, когда я шумно ввалилась в дверь. Вспомнил в ту же секунду, хотя я бы вряд ли смогла его узнать, если бы мы случайно столкнулись где-то на улице.

Но не могло быть иначе, потому что медицинский факультет Буэнос-Айреса – это ведь был мой Хогвартс. А каждому Хогвартсу, конечно, нужен волшебник.

- Я вернулась попробовать ещё раз, - сначала мне показалось, что слабость, от которой чуть не подогнулись колени – от робости. Но пока я продолжала копаться в словах и бумажках, мой первый учитель смотрел на меня очень дружеским, очень пронизывающим взглядом – и я поняла, что это не только робость, но ещё и радость, такая ясная, какой я не чувствовала, наверное, ещё ни разу с самого возвращения. – Если ничего не получится, через год мне придётся уехать снова.

- Надеюсь, не придётся, если не захочется, - не замечая или делая вид, что не замечает моего ошеломления, главный вернул мне зачётку и протянул мне руку. – Я очень рад. Меня зовут профессор Альбус Дамблдор, и я куратор вашего курса. Добро пожаловать обратно!

И все вопросы, почему мне так нужно было вернуться, отпали сами собой.

ГЛАВА ПЯТАЯ, В КОТОРОЙ ЛЮБОВЬ ЖИВЁТ ТРИ ГОДА

Три года на удивление спортили предмет моей пылкой и нежной любви.

Во-первых, он чрезвычайно поскучнел, полюбил сводить разговоры к неконструктивному ворчанию на политиков и озанудел до уровня, который уже нельзя оправдать даже его по-прежнему восхитительным интеллектом.

Во-вторых, он превратился в одного из глупеющих на глазах подкаблучников, которые прерывают любой разговор, чтобы чмокнуть свою девочку в щечку или пробормотать ей вполне стандартный комплимент, и от идиотского вида и скачка в тембре голоса его не спасает ни интеллект, ни редкая начитанность, ни врожденная порядочность.

В-третьих, он стал носить обтягивающие штаны. Чудовищные, ярко-синие, облегающие штаны, как у балеруна. На меня как будто бидон холодной воды вылили, когда мы встретились. Зачем весь этот интеллект, если он не помогает понять, как ужасно выглядят на его фигуре эти штаны? Зачем ему новая всятакаястильная девушка, если она не укажет ему, что такие узкие штаны делают его похожим на стилягу и прощелыгу?

Если меня спросят, какая основная причина того, что когда-то родной человек стал чужим - я отвечу, что причина кроется в ярко-синих обтягивающих штанах.

На то, чтобы всё вспомнить, у меня была одна минута.

В разные годы мы проходили практику в одной и той же больнице, я сестрой, а он - врачом. Мы полюбили друг друга, а потом расстались, когда я улетела хоронить маму, а он остался здесь хоронить отца. Романтика между нами закончилась, а дружба нет, и наш диалог в вотсаппе содержал долгую хронику взаимной поддержки, личных новостей и мемов.

Я долго избегала встречи с ним. Его новая девушка была нашей общей подругой, и когда мы встретились, она была единственной, казалось, кто искренне радуется, что мы снова обедаем вместе в факультетской столовой, как будто ничего не изменилось.

А потом что-то кликнуло.

Мы вышли из здания факультета и пошли к метро; солнце золотило квадратный сквер перед университетом, и ветер был дружеским и приятным. Мы заговорили о медицине и отвлеклись наконец от всех изменений прошлых лет, от политики, комплиментов и некрасивых выпуклостей ярко-синей ткани неудачного покроя, когда зацепились за длинное интересное обсуждение чего-то в дерматологии. Таких интересных бесед, увы, часто вести не приходится. Мы спрашивали друг друга о деталях, и спорили, и вдавались в узкоспециальные рассуждения, и лазили за статистикой в гугл, и изображали друг другу вычурные произношения пациентов, и начали нагромождать сарказмом шутку на шутке, пулеметно, по очереди, как всегда было раньше, и взрывались хохотом так, что на нас оглядывался народ.

Поезд как раз подъезжал к платформе, и, бросив шутку на полуслове, мы побежали вниз по лестнице, чтобы успеть. Он выпустил руку своей девушки, на мгновение мы поровнялись и бежали рядом, вместе смеясь на бегу.

И эта минута, пока мы бежали и смеялись вдвоём, была пока лучшей минутой с самого начала моего нового аргентинского года.

ГЛАВА ШЕСТАЯ, О ЖУРАВЛЯХ В НЕБЕ, ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ НОСТАЛЬГИИ И ЧЕЛОВЕКЕ ПО ИМЕНИ БАКЛАЖАН

Начинать жизнь с чистого листа – дело довольно похвальное. Все лайфкоучи скажут, что свежий старт тонизирует, и не нужно бояться выходить из зоны комфорта.

Я начинала с чистого листа уже в третий раз и готова была утверждать, что это не только тонизирует, но и страшно утомляет. Особенно когда зона комфорта отдаляется всё дальше, а лист, на котором ты только-только написала строчки по душе, периодически сбрасывается до нулевого уровня, как в компьютерной игре.

Лайфкоучам наперекор, я бы с удовольствием бы пожила с уже хоть как-то исписанным листом и начала бы пресыщаться зоной комфорта, мифической, как оазис.

Вместо этого я выбрала новые битвы с миграционными службами, полные тараканов коммуналки, сидение за партой вместе со вчерашними школьниками и бессонные ночи в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк».

Худо-бедно всё складывалось, и я была благодарна. И всё же это была большая разница: стабильная жизнь в родном городе и полная зыбкости, сложностей и переменных беготня студентки-эмигрантки.

Весь этот месяц в Буэнос-Айресе самым частым вопросом, на который я отвечала, был вопрос «зачем?»

Часто его задавали, проецируя на мой случай истории своих знакомых иностранцев, либо чтобы продемонстрировать напускную толерантность. Случалось, что с расспросами набрасывались в первую очередь те, кто в принципе мало что понимал.

- Ты приехала учиться, потому что здесь, бесплатно, да? А, тогда потому, что любишь сериалы с Наталией Орейро, она же у вас очень популярна там. А когда доучишься, уедешь в свою страну? Аргентина – страна очень щедрая, видишь. А ты учишься на медсестру, потому что у вас там нет медсестёр, правильно?

Конечно, всегда хотелось ответить мне – во всей огромной России, самой большой стране мира, «у нас там» вообще отсутствует профессия медсестры.

Но вопрос «зачем» задавался далеко не всегда из праздного любопытства. Он звучал не только в светских беседах и странных диалогах, но и у меня в голове – и каждый раз я отвечала на него по-разному.

Иногда светило солнце, телефон был полон шутками друзей, город был улыбчивым и тёплым, перегруз не ощущался, и всё было легко. Тогда вопроса «зачем» почти не существовало.

Но время шло, новизна тускнела, запас сил подтачивался рутиной, наступала осень. И когда отдыхать совсем не получалось, и группы в вотсаппе молчали, и жизнь превращалась только в бесплотные попытки и беготню – я осматривалась вокруг, и мне казалось, что всё упущено.

Пока я убегала с ночной смены на утренние уроки, в университет и снова в «ночной ларёк», мои подруги в Москве обновляли гардероб в моих любимых магазинах и собирались тусить на выходные в Питер. Пока я вспоминала в метро химические формулы и побочные эффекты медикаментов, в моей танцевальной школе в Москве проводили новые концерты, и наша группа по-прежнему ходила по субботам в караоке, которое я любила.

Пока чужие люди подозрительно прислушивались к моему акценту и спрашивали, планирую ли я вернуться после диплома «в свою страну», бывшие ученики в соцсетях по-детски жаловались мне на новую классную, которая никогда не улыбается и заставляет учить патриотические стихи; а где-то там, у метро, был дом, который был когда-то моим, а сейчас в нём вили гнездо другие.

Я оглядывалась назад не потому, что раскаивалась. Просто я уже прошла один раз этот путь, а двадцатилетнего задора во мне уже не было, и тяжело было работать в две смены, учиться в третью, а в перерывах хоть как-то жить. Выходных в расписании пока выделить не получалось, я не успевала даже разложить в комнате вещи, чтобы как-то её обжить, и ботинки от беготни уже сносились, а купить новые пока было нельзя.

И я каждый раз по-новому отвечала себе на вопрос «зачем». Но меня слышал только один человек.

Совсем, казалось бы, недавно мы с моим другом по прозвищу Баклажан сидели за неубранным столом, полным недоеденных салатов, и обсуждали планы на будущее, пока Москва встречала первое утро Нового года неторопливым хмельным рассветом.

Это была моя идея: всем вместе отпраздновать Новый год у меня. Я уезжала ещё до конца январских праздников, и новогоднее застолье совпадало с прощальной вечеринкой, прощанием с квартирой, прощанием с Москвой. Баклажан просто примазался – он вряд ли устроил бы хоть какой-то финальный сбор сам, а большая часть друзей у нас совпадала. Сам он улетал в феврале.

Ёлка в углу умиротворяюще мигала разноцветными огоньками. Пол был покрыт обёрточной бумагой, бутылками из-под шампанского и прочей пост-праздничной мишурой. Застолье выдалось весёлым, шумным, мы успешно справились с привычно промышленным количеством угощений, сыграли в десяток игр, напугали оглушительным смехом соседскую собаку, обменялись подарками; устали, выпили литры чая, обсудили сплетни, шутки и политику. А потом все постепенно начали уходить, ночь заканчивалась, и перед рассветом мы с Баклажаном остались вдвоём.

Нам было, что предвкушать, но ни он, ни я начинать этот год особенно не торопились. Мы устроились с разных сторон стола так, чтобы можно было в любой момент дотянуться до чего-нибудь, что надо было обязательно доесть. Поддавшись ленивому ритму ёлочных огоньков, мы сидели в сумерках и смотрели на отражение комнаты в тёмно-синем окне.