Иван

— Этот Помощник будет меня высасывать в этом гробу?

— Я оценил ваш юмор, мистер Азизи, — холодно ответил колдун. Насмешливый тон Ивана его оскорбил. — Помощник не паук, а вы не бабочка, и это ложе — не гроб. Башня Силы, которая над землёй, — это дом для наших клиентов. Когда вы ляжете в центр звезды, Помощник соединится с вашей энергетикой, возьмёт её часть (количество обговорено в вашем контракте) и передаст её клиенту, который сейчас находится в Башне, в своей комнате. Система отлажена: вы не видите клиента, клиент — вас, передача энергии проходит безболезненно, без потерь и без вреда для обеих сторон. Всем управляет Помощник. Я провожу ритуал и наблюдаю за тем, чтобы вы не наделали глупостей.

— А если он ошибётся?

— Помощник не человек — он никогда не ошибается. Ложитесь на ложе. Раздеваться не надо. Закройте глаза и расслабьтесь. Если захотите спать, не сопротивляйтесь желанию — когда всё закончится, я разбужу вас.

Иван лёг на ложе, в центр звезды. Он волновался. Ещё бы! Пока он будет в отключке, какой-то «кусок пластмассы» станет им пользоваться. А если этот «паук» прикончит его? Так, от нечего делать. Кто об этом узнает? Наспех покидая Москву, он никого не поставил в известность — куда он едет и зачем. Да и кто вспомнит о нём, если он не вернётся? Подумаешь, футболист — наверняка все давно забыли об Иване Азизи — лучшем бомбардире сезона две тысячи тридцать семь. Может быть, только мама… Размышляя над горькой своей судьбой, Иван незаметно уснул.

По толстым, прозрачным шлангам, ввинченным в его тело, текла его кровь в костлявое тело уродливого старика, лежащего рядом. Старик отчего-то был зол на Ивана и, как ненасытный вампир, всё время требовал: «Ещё, ещё и ещё!» — словно желая упиться кровью Ивана. Огромный паук, хихикая и подмигивая кому-то, с помощью насоса выкачивал из него кровь. С каждой новой отобранной у него порцией крови Иван истончался — жизнь покидала его. А старик всё кричал: «Ещё, ещё…»

Проснулся Иван разбитым, с металлическим вкусом во рту. Руки дрожали как после похмелья, нестерпимо хотелось пить. Он словно бы постарел лет на десять, он это чувствовал.

— Выпейте это, — голос Соломона, как яд, влитый в уши, взорвал голову изнутри. — Полегчает.

Колдун протянул ему кружку с чем-то горьким, мутным и ужасно вонючим. Только сильная жажда заставила Ивана выпить адский коктейль. Напиток подействовал сразу: руки перестали дрожать, сознание прояснилось. Он понял, что сидит на ложе в позе проигравшего в карты деньги якудзы придурка, решающего, что лучше: повеситься или «нахрен снести поганую башку», пустив себе пулю в лоб.

Свечи погасли — все, кроме одной недавно зажжённой, и в душном сумраке комнаты было темно и тихо до боли в ушах. Помощник довольно молчал. «Объелся, собака», — подумал Иван, хмуро разглядывая притихшую жуть под ногами.

— Вы хорошо потрудились, мистер Азизи. Клиент доволен. Вас ждёт сытный обед и отдых. Больше спите, это вернёт вам силы, — скрывая улыбку, сказал на прощанье колдун.

Странные ощущения перенёсшего «процедуру» тела настолько поглотили Ивана, что он не стал ничего говорить, а просто покинул комнату без прощания и прощения тому, кто втянул его в «это дерьмо». Он плохо помнил, как вернулся домой. Впервые в жизни еда показалась ему абсолютно безвкусной. С тем же успехом он мог пережёвывать пластик, давясь мёртвой субстанцией. Гадливая мысль, что его изнасиловали, выташнивала разум, дрожью разнося по телу брезгливое отвращение к себе: «Кто я такой?»

«Верите ли вы в Бога?» Там, где он жил, Бога не знали, а то, что можно просто верить в Него, ему никто не сказал. Он почти сожалел, что вера в доброго Бога была сейчас не с ним. Кто-то же должен был его пожалеть, ни за что, просто по безграничной любви сострадающего миру сердца.

Остаток дня он пролежал, глядя в темнеющий потолок, пока ночная тьма не стёрла чёткий рисунок комнаты, прогоняя его в спасительный сон.

Утром явившийся Джон, наверняка желая утопить Ивана в необременённых смыслом восторгах, торжественно вручил своему подопечному конверт с гонораром: четыре тысячи девятьсот девяносто девять долларов. На вопрос: «Суки, а где… (непереводимая речь) остальное?!» — мгновенно ставший серьёзным куратор сунул Ивану в руки контракт:

— В вашем контракте написано, что перелёт, проживание и питание будут вычтены из вашего гонорара. Вы же читали бумаги, когда подписывали.

— Если бы, — огрызнулся Иван, не понимая, как он мог так лохануться.

Его немного подташнивало, и тело как будто утратило прежнюю свежесть, но разум… разум его был чист и нацелен на правду. Он слишком многое вынес, чтобы дать себя обокрасть «американским ублюдкам».

— Чёрт бы побрал ваш Рай, вашу магию и вашего Соломона! Я сейчас возьму эти грязные деньги, пойду и заставлю его сожрать их вместе с моим кулаком! Разве похож я на суку, которую каждый может иметь?! Скажи, похож?!

Джон испуганно замотал головой.

— Успокойтесь, мистер Азизи. Конечно, вы не похожи на собаку женского пола, которую… э-э-э… вы очень хороший донор… э-э-э… не нужно расстраиваться. Мистер Ли сейчас занят, но завтра… — он сделал последнюю паузу и выдохнул страх, — завтра он сам к вам придёт.

— Он так сказал?

— Да, мистер Азизи. Он сказал, что, возможно, вы захотите встретиться с ним и что он сам к вам придёт. Отдыхайте, мистер Азизи, вы хорошо потрудились. Как у вас, у русских, говорят, утро вечера богаче.

— Мудренее, тупица.

День хмурился, и к вечеру пошёл дождь. Холодный ливень обрушился на Рай, смывая всё человеческое в единый, свирепый поток Божьего гнева. Где-то глубоко внутри своего оскорблённого «я» Иван понимал, что его битва проиграна не начавшись. С кем он собирается драться? Со всей Америкой, что ли? Кто он для них? Нищий Иван из чужой, пугающей мир страны, жалкий придурок, по собственной воле надевший на шею ярмо. И всё же он должен сказать своё слово, пусть и последнее.

Весь день и весь вечер, пока усталость не сморила его, он «мерился с Соломоном достоинством». Он даже мысленно врезал ему по бледной, «китайской» роже, а заодно и по роже Сергеева за то, что заставил поверить его в американское чудо. Наконец он устал и уснул почти победителем.

Соломон пришёл лишь к полудню следующего дня. Он вошёл тихо, как тать. Дверь отворилась сама, будто знала, кто здесь хозяин. От неожиданности Иван растерялся, и всё его возмущение тихо осело под ноги грозного колдуна.

— Здравствуйте, мистер Азизи. Вы хотели мне что-то сказать? Я вас слушаю, — произнёс он голосом бледным как смерть.

— Я… это… — Иван пытался собрать упавшие на пол мысли. — Я… да… деньги… они… это… того… мало. Вот, — выдохнул он с облегчением.

— Понимаю, — спокойно ответил колдун. — Вы поверили нам, отдали частицу себя и теперь хотите получить материальную компенсацию, чтобы восполнить потерю и обрести законное счастье. Это называется «восстановить гармонию или природное равновесие», и на этом построена жизнь. Я прав?

Иван кивнул.

— Теперь по закону гармонии давайте рассмотрим нашу позицию. Мы тоже вложили в вас силы (покупка билетов, услуги куратора и т. д. и т. п.), и мы тоже хотим пребывать в равновесии. Мы просто забрали своё.

— Бизнес, ничего личного, — вспомнил избитую фразу Иван.

— Вот именно. В качестве компенсации я мог бы предложить вам новый контракт: работу постоянного донора с выгодными для вас условиями — бесплатным проживанием, питанием, медицинской страховкой.

— А что взамен?

— Два года работы на нас, двадцать четыре процедуры с месячным интервалом. Оплата та же. Через пару лет у вас будет достаточно денег, чтобы позволить себе мечту. У вас же есть мечта?

Иван от неожиданности вздрогнул. «Откуда он знает?» В детстве, прячась под кроватью от пьяного отчима, он мечтал уплыть на необитаемый остров, чтобы не видеть, не слышать… С возрастом мечта обрела милые сердцу образы уютного дома на берегу океана с красавицей женой и парой ребятишек (их он видел пока не отчётливо).

— Можно подумать? — спросил он охрипшим голосом.

— Конечно. Завтра жду вас в моём офисе в десять. Джон вас проводит.

Офис Соломона располагался на верхнем этаже четырёхэтажного здания, соединённого коротким переходом с Башней Силы. Никаких свечей, светящихся шаров, ритуальных кинжалов и прочей «магической дряни» здесь не было. Отсутствие «дряни» с лихвой восполнялось жутким минимализмом чёрно-белого интерьера. Вместо окна всю пятиметровую стену направо от входа занимала огромная плазма с движущейся 3D-моделью Солнечной системы. На полу в чёрно-белую клетку друг против друга стояли два кожаных кресла: чёрное и белое. «Ну, точно, либо чокнутый шахматист, либо актёр», — усмехнулся Иван.

— Выбирайте кресло по настроению, — предложил Ивану колдун. — Какое сегодня у вас настроение?

— Чёрное, — хмуро ответил юноша, устраиваясь в кресле.

— Вот и отлично. Я сяду в белое. У меня как раз на душе сегодня светло.

Иван не сдержался:

— А других настроений у вас не бывает? Розовое там или голубое.

— Ну, вот вы и повеселели. Может быть, поменяемся креслами?

— Спасибо, мне и тут хорошо.

Соломон вытянул ноги и согнул руки в локтях, соединив пальцы в подобие сферы. Он был в белой рубашке и сером, элегантном костюме с круглыми обсидиановыми пуговицами, похожими на пауков.

— Белое и чёрное — две доминанты, — произнёс он уверенно. — Всё остальное для меня лишь серые будни. Только в чёрном и белом я вижу смыслы: начало и конец, день и ночь, жизнь и смерть…

— Бог и дьявол.

— Да, бог и тот, кто посмел сделать вызов тирану. Но хватит об этом. Что вы решили, мистер Азизи?

— Вы сказали, два года…

— Вы сможете уйти, когда захотите. Америка — свободная страна, а вы — свободный человек и вольны сами выбирать, что для вас правильно, а что нет. Я предлагаю вам сделать правильный выбор: заработать немалые деньги и устроить себе нормальную жизнь. У вас есть талант. Вашей силы хватит на многие годы. После десяти лет работы на нашу компанию (если, конечно, вы решите продлить контракт) вы станете гражданином Америки…

Иван поморщился, вспомнив усатого зазывалу, втянувшего его в «эту хрень».

— …Вы даже не представляете, какие возможности откроются перед богатым гражданином великой страны. Но давайте пока остановимся на паре лет. Так что вы решили?

Два года без друзей и родных пугали Ивана, но… двести сорок тысяч… За такие деньги в России при его теперешнем положении пришлось бы горбатиться всю жизнь. Иван взглянул на огромный пылающий шар, вокруг которого вращались планеты, и Космос раскрылся пред ним. Иллюзия его потрясла. Ему показалось, планеты, и солнце, и вся Вселенная говорили с ним: «Мы рядом. Не бойся, Иван».

— Вы ведь меня не обманете? — спросил он и тут же сконфузился, понимая, что выглядит жалко.

Лицо Соломона не дрогнуло.

— Мы дорожим своей репутацией. Вы не единственный донор в Раю; если мы начнём обманывать всех подряд, кто захочет с нами работать? И кстати, для наших постоянных доноров разрешены некоторые вольности. Два раза в месяц вы сможете покидать территорию Рая. В Пауэртауне есть паб и небольшое казино — чисто для развлечения. Так что скучно не будет.

Глава 4

Бумаги были подписаны, и жизнь в Раю пошла заведённым Соломоном порядком. Для восстановления здоровья Ивану было предписано много гулять, высыпаться и хорошо есть. О нём заботились как о породистом жеребце, и ему это нравилось. Силы восстанавливались. От избытка времени и засевшего внутри недоверия к американцам Иван решил освоить местный язык, на всякий случай. Он стал чаще вынимать из уха приборчик, вслушиваясь в тарабарскую речь в телевизоре, и вскоре бессмысленные звуки стали превращаться в слова, и чудо случилось: мир, чужой и колючий, раскрылся ему, словно цветок после долгой зимы. Как попугай он старательно повторял слова, снова и снова, и однажды на избитый вопрос куратора: «How are you?» — он свободно ответил: «I am fine, and you?» Ошарашенный Джон по-доброму улыбнулся и протянул ему руку:

— Будем знакомы, Иван.

С жадностью слепого, внезапно обретшего зрение, Иван изучал территорию Рая, и место, дотоле казавшееся ему недобрым, стало простым и не страшным; бассейн и зал с тренажёрами добавили толику счастья.

Отсутствие какой бы то ни было связи с внешним миром (поначалу пугавшее его) он принял своим оправданием, освободив себя от тревоги за мать и памяти о немногих друзьях, ничего не знавших о причине его внезапного исчезновения из Москвы.

Всегда чрезмерно общительный и шумный, проживающий жизнь взаймы, он замкнулся в себе, отгородившись от прошлого обидой на земную юдоль и людей, эту жизнь ему обеспечивших. Быстро нашёлся виновник: «Пивасик! Чёрт бы его побрал. А кто же ещё?» Это же он дал ему роковую бутылку «беленькой» в тот самый день, когда Михалыч (хороший мужик) вызвал его «на ковёр». Всё встало на место. «Если бы не Пивасик, — думал Иван, без цели слоняясь по Раю, — играл бы сейчас с ребятами, купил бы машину, жил бы как все». Стало немного легче.

Обычно он шёл, погружённый в думы о несчастной своей судьбе, до парковой зоны, разделявшей Рай на два противоположных по статусу мира: тех, кто всегда берёт, и тех, кто даёт, получая взамен право на сносную жизнь, — и поворачивал обратно, хмурясь при виде подобных себе «неудачников». Другие доноры его раздражали. Каждый раз, встречая кого-то из них, он думал о собственном неприглядном статусе проданной вещи и тихо вздыхал.

«Моя хата с краю», — решил для себя Иван, тем более что «хата» его, действительно, была крайней. Дальше была стена: четырёхметровый железный забор, верхняя часть которого была согнута в сторону Рая и опутана колючей проволокой. Сложная система видеонаблюдения надёжно хранила доноров от их необдуманных поступков. Иван было взгрустнул, представив себя в темнице у злобного мага, но быстро утешился. Обследовав Рай по периметру круга, он сделал открытие: стена не была сплошной. Она «улыбалась» (как смайлик), прикрывая щербатой «улыбкой» незащищённую часть Райского места. Там, где Первый, Второй и Шестой лучи упирались в неприступные горы, забора не было. Правда, без навыков и альпинистского снаряжения, не зная гор, покинуть зону решился бы только безумец.

Сентябрь растаял как дым. От Британской Колумбии до самой границы Рая осень окрасила землю всеми оттенками жёлтого, и только в Раю пришедший на смену октябрь так и не внёс значительных перемен в облик застывших в июле деревьев; листва не падала вниз, цветы и трава — всё оставалось нетронутым.

Менялись лишь доноры: ямайцы, малайцы, китайцы, арабы… Долго в Раю никто не задерживался. Иван это знал, потому что много гулял и видел, как изменяют пространство люди: разноязыкие приливы сменялись отливами, смывая суетный гам с тихих, стерильных улиц.

Как-то возвращаясь с Джоном с очередного обследования (время от времени проводимого компанией в целях проверки уровня силы), они наткнулись на группу ямайцев с разноцветными дредами, ждущих своей отправки обратно на родину. Любезный Джон, как всегда о чём-то болтая, случайно заметил:

— Ямайцы — хорошие спринтеры. Надолго их не хватает. Ломаются после первого раза.

— А я? — мгновенно спросил Иван.

По глупому виду куратора юноша понял, что тот ляпнул лишнего. Смутившись, Джон что-то промямлил в ответ и попытался увести Ивана от неправильных мыслей, переведя разговор на деревья с вечнозелёной листвой.

Но было поздно. Мысль, брошенная не слишком умной рукой на сверхблагодатную почву: «Может, я избранный?» — стала тревожить Ивана. Он плохо спал и сбросил в весе. «Куколка» ёжилась в нём, кряхтела и однажды, после бессонной ночи, пройдя сквозь узкую щель пылающего «Я», выползла в мир большим, уродливым тараканом: «Если я избранный, я должен стоить дороже».

Утром, встретившись с Джоном, Иван узнал ещё одну горькую правду: «тараканов» в Раю не любили.

— И думать забудьте. Вы, конечно, нестандартный экземпляр, ваше аполло… очень сильно, но поверьте мне, если вы хотя бы заикнётесь об изменении контракта, в тот же день вас отправят обратно в Россию ни с чем.

Больше странные мысли Ивану не досаждали.

Осенний, жертвенный огонь, пылающий за колючим забором, на воле, чуть слышно гас, и вместе с ним догорал интерес Ивана к райскому месту; юноша понял — Рай себя исчерпал. Всё, что можно было узнать или увидеть, он видел и знал, и знакомые мысли: «А не пойти ли развлечься?» — нетрезвой гурьбой зашли к нему в душу.

Неполных пятнадцать тысяч долларов совершенно без дела лежали в маленьком сейфе внутри прикроватной тумбочки. В десятке правил, полученных им от Джона, после: «Ни при каких обстоятельствах не бить куратора», — стояло: «У нас не воруют». Нарушение правил строго каралось.

В далёкой России он жил в единственном времени — настоящем, здесь и сейчас, не помня о прошлом и не парясь о будущем. Деньги, которые он зарабатывал, гоняя мяч, мгновенно тратились на могущественное «хочу», сомнительных друзей и девиц-однодневок без стыда и обязанностей. Его решение откладывать деньги для чего-то более важного, чем сиюминутная радость от купленного, выпитого, съеденного, с каждым днём отдалялось от него, как призрак богача, горящего в пламени открывшейся истины, осуждённого видеть, как родная кровь идёт по его стопам.

«Эх, слетать бы на денёк в Москву, — думал Иван, любуясь стодолларовыми бумажками, — увидеть бульдожью рожу Михалыча, который на все его просьбы простить и вернуть в команду лишь зло отмахнулся: „Ты слишком много думаешь о себе. Таких как ты, у меня — пол-России“, — подъехать к нему на чёрной Bugatti и в лоб так сказать: „Может быть, ты и хороший мужик, Михалыч, но дура-а-ак“.

Иван вздохнул. Не было рядом друзей, которые разделили бы с ним переполнявшую его гордость; выгнанный ни за что из любимой команды, дошедший до ручки, всеми оставленный, пропащий человек без права на будущее смог вырваться из нищеты, вновь обрести себя, он… он… был один-одинёшенек.

Новые американские деньги он бережно положил обратно, решив, что ещё успеет потратить кровные гроши. Подумав немного, он всё же достал американскую сотку, «на всякий случай».

Городок Пауэртаун, построенный специально для обслуживающих Рай людей, плавно вытекал из лона Райского места единственной дорогой, прямой и гладкой, как дорога в ад. От стены до первого дома было ровно тысячу шестьсот шестьдесят метров, которые с лёгкостью преодолевались двумя различными способами: древним как сам человек — ногами, и менее полезным, но более привычным для современного homo piger, предпочитающего медленно умирать от ожирения — гольф-каром. Иван выбрал первый. Сменив халявные райские шорты на дармовые джинсы и тёплую куртку (в Пауэртауне было прохладно), впервые с тех пор, как с ним распрощался Сергеев, он вышел за Райскую зону.

Бодрящий осенний воздух едва не сбил его с ног; утратившие бдительность лёгкие, глотнув морозного счастья с ароматом мокрой листвы, познавшей близость холодного ветра, быстро пьянели, наполняя разум Ивана своей эйфорией. Он так привык к вечному лету, что несколько минут просто стоял, наслаждаясь морозной свежестью. Только вдоволь напившись живого коктейля, он сделал свой первый шаг.

Неподдельная радость вошла в его грудь; ноги несли его прочь от стерильного места: второй, третий, четвёртый шаг… На тринадцатом радость, презрительно фыркнув, бежала прочь от Ивана; дюжий «Шварценеггер» с автоматом наперевес, выждав положенные тринадцать шагов, двинул за ним, соблюдая дистанцию.

— Ебическая сила, — выругался Иван, не выдержав разочарования от потери на миг обретённой свободы. — Этот американский мудвин и в сортир за мной с автоматом ходить будет?

Юноша так и не понял, что его возмутило больше: сам факт, что к нему приставили охрану, или наличие оружия у охранника. Он даже подумал, не вернуться ли ему обратно, но решил не показывать слабость. «Русские не сдаются», — сказал он себе и быстро затопал дальше, решив, что отомстит поганым пиндосам, напившись в стельку.

Пауэртаун, гордо именовавшийся городом из-за находившихся в нём банка и казино, стоявших первыми к Райским воротам, был рабочим посёлком с единственной улицей в три километра и шесьтьюдесятью домами — по тридцать на сторону. Кроме перечисленных зданий, в городе имелись паб, пара магазинов, школа, полицейский участок и морг.

Сумерки коснулись усталого дня темнеющим небом, топя осеннее солнце в малиновой дымке за пиками гор, когда гордый собой Иван вступил на порог питейного заведения.

В пабе было почти безлюдно. Мрачный интерьер в стиле «Убиенного агнца»8[8]немного смутил Ивана. Особенно не понравилось чучело монстра на дальней стене, зубами-кинжалами рвущее тряпичную Барби. Взглянув на «Шварценеггера», по-хозяйски развалившегося на стуле в углу, он подумал, что лучше поцелует монстра в чудовищный зад, чем даст повод мудиле смеяться над ним.

За почерневшей от времени дубовой стойкой стоял старый индиец в полинявшем дастаре цвета мёртвой земли. Иван так увлёкся монстром, что не сразу заметил его, и вздрогнул, когда бармен, выдохнув из себя череду непристойных звуков: «Апка свагат хэ нарак»,9[9]— строго взглянул на него. Ни взгляд, ни этот «апка» Ивану не понравились. Он решил, что этот брыластый старик с коричневой, пористой кожей, носом картошкой и острым, колючим взглядом из-под нависших бровей просто не любит доноров, поэтому и воззрел на него как на грешника, которому дали возможность напиться до положения риз, чтобы с гордо поднятой головой прыгнуть в адскую бездну.

«Ну и чёрт с тобой», — подумал Иван, садясь на высокий стул напротив «туземца».

— Водка есть? — спросил он с разбега, как будто боясь, что его ударят за простое желание выпить.

— Русский? — вопросом на вопрос ответил «туземец» на ласкающем уши родном языке.

Иван опешил.

— Так ты по-нашему балакаешь? Узбек, что ли? Из Баку? Откуда узнал? — бурлящий поток бесконечных вопросов поглотил могучего сикха. Последний вопрос прозвучал как открытие. — Что, из-за водки? Да?

— Глаза.

— Что не так с моими глазами?

— Взгляд. Взгляд у тебя затравленный. Я вначале ошибся, подумал, ты египтянин, из-за кожи, но эти смотрят зло, даже когда боятся. Русский человек не любит жить.10[10]Вы готовы любить весь мир, но не готовы любить друг друга. Широта вашей души прямо пропорциональна вашей ненависти к себе. None are more hopelessly enslaved than those who falsely believe they are free.11[11]

Без наушника Иван не всё понял и на всякий случай решил обидеться:

— Врёшь ты всё. Откуда американский бармен может знать о русской душе? На себя посмотри, турок несчастный.

Старик не стал обижаться.

— Я учился в Советском Союзе, — спокойно ответил он.

«Шварценеггер» в углу напрягся, но с места не встал. Бармен вытер стакан и громко поставил его на деревянную стойку возле Ивана.

— Водки нет, — сказал он тоном отца, наказывающего своего непослушного отпрыска за невыученные уроки.

Иван вздохнул.

«Вот и поговорили, — хмурился он, крутя и разглядывая предложенный, чистый стакан. — Затравленный взгляд. Совсем эти турки обнаглели. Ещё чурбан нацепил… Смотрите, я самый крутой чувак на этой земле. Я буду учить тебя, как любить эту грёбаную жизнь».

— А что есть? — спросил он довольно грубо, всё ещё дуясь на «наглого турка».

С ближней полки бармен достал бутылку греческой Ouzo и привычным движением руки налил в стакан прозрачную жидкость с приятным запахом аниса. Ивану дотоле незнакомая «Узо» понравилась. Он не бросил её в себя, как русскую водку. Словно лаская женщину, через нёбо с выдохом из арабских ноздрей (чтобы все оттенки мужского счастья проникли в него, совокупившись с чувственной плотью), он пил ароматный напиток. Глаза сползли к переносице, не в силах противиться волшебству. Он так увлёкся процессом, что не сразу заметил, что дно у стакана чем-то измазано. «Что за…?» — Иван застыл в изумлении. Последний глоток анисовой «Узо» обжёг ему глотку. На дне стакана красными русскими буквами было написано слово: «Беги». Иван читал и перечитывал слово, пока не заболели глаза. Поставив на стойку стакан, он вперился взглядом в бармена, требуя объяснений. Что-то внутри подсказывало ему, что слово было суть тайна и предназначалось только ему.

Он прожёг бы глазами дырку на некрасивом лице онемевшего вдруг индийца, с безразличием памятника смотрящего куда-то поверх головы Ивана, если бы не спускавший с них глаз «Шварценеггер», заподозривший что-то неладное, не подошёл бы к ним и угрожающе не сказал, глядя старику в глаза:

— И не думай, Аша. Мы не будем больше гоняться за беглым донором.

Не отрывая взгляда от бесконечности, Аша равнодушно спросил:

— О чём это ты, Уолт? О чём я должен не думать?

— Ты знаешь. Считай, что я тебя предупредил, — сдержанно ответил Уолт, отворачиваясь от стойки и возвращаясь на своё место в углу.

Сгорая от любопытства, шёпотом и на всякий случай по-русски Иван задал первый (по списку) вопрос: