2015-й: пора Пробуждений, или Проспать нельзя проснуться

- Моя жизнь в Вене, - напишет он позже, - самое несчастное время. Я вынужден был спать на лавочках, дышать пылью - выбивая чужие ковры и даже чистить снег. Но зато, рисуя картины с видами городских шедевров - я самостоятельно становился великим!

Да, самоучка придумал: на этот раз, обязательно поступлю. Тем более что и близких обманывал: как хорошо там учиться с прошлого года. И конечно, как всякая мать, урожденная фрау Пёльцл всецело поддерживала отпрыска; понимая – он австриец, а в стране прекрасные виды. Значит эта тяга к рисованию, естественна.

Эх, знала бы его больная мать будущее, когда вспоминала: - Все что он видел – пытался зарисовать. Только людей не изображал почему-то…

И произошло немыслимое – самоназванного гения снова не приняли. Хотя и был замечен экзаменаторами прогресс в манере рисования и формирования сюжета. Смех. Ему объяснили: - Мы принимаем талантливых или способных, а не тех - кто просто учился рисовать.

Итак, мощный удар состоялся. И главное, как водится: во время и точно в цель – в огромное самолюбие. Тогда, что осталось?! – спрашивал и сам отвечал: - Волочится от величественно-нарядных и праздничных, до убогих и грязных улиц; жители которых не очень спешат убирать мусор.

Отсюда, нокаутированный видел не только лицевую, но и обратную сторону города. А ведь для большинства, Вена по-прежнему считалась чудесной; и более того: домом композитора из композиторов, короля вальсов Штрауса.

- Иоганну значит “Да”, а мне снова “Нет”? – В который раз повторял парень: – Я также, захотел жить искусством… Как верил, в свое картинное будущее.

Что это было: проверка маленького человечка дополнительным испытанием; простое, случавшееся с любым невезение или чей-то, давно запланированный план? Об этом, человечество узнает гораздо позже. К моему огромному сожалению… А пока, серо-черно-пиджачный перегревшийся брюнет продолжал неистовствовать: - Ему – профессору вступительной комиссии, даже наряд не понравился. Называл “Бездарным”.... Что говорить про картины? – вспоминал разговор несостоявшийся студент:

– Он наверно подумал, что я без фантазии?! Ну, раз не понимая черно-белых основ, напялил темное? Конечно – этот цвет подчеркивает излишнюю стройность. А великий художник, обязан разбираться в образах... Эх, если бы выбрал противоположную - светлую сторону гаммы; то никакого неестественного вида бы не имел. Со светлым, меня бы точно приняли…. Что же, теперь делать??

И поразительно быстро нашелся ответ: Главное: не возвращайся назад - в этот чертов приют на “Мельдерманнштрассе”.

- Я просто не переживу еще одну ночь в комнате, где ночует триста... О, как же ненавижу этих самодовольных профессоров! Тем более, многие из них даже не немцы, а немецкие евреи. Однако указывают на несостоятельность.. Значит – они ненавидят(!), - так, за нежеланием признать истину – отсутствие таланта; непринятый в Академию объяснил произошедшее. И эта надуманная причина, начинала все больше нравиться. Так что далее, худющий решил: - Я докажу черномазым, как смертельно они ошиблись. Когда-нибудь, обязательно покажу!

Между тем, заканчивалось первое десятилетие двадцатого века: Европа развивалась. И к привычности австрийских улиц – немалому количеству пеших и в старомодных теперь гужевых повозках сограждан; добавлялись врывавшиеся в привычный быт новомодно-одинокие, но зато самодвижущиеся экипажи. Застыв памятником - пока подобное детище технического прогресса разворачивалось на перекрестке мостовых, он чуть было не оглох от выстрелов его выхлопной системы.

- Прямо как на войне, - придумал черненький, отгоняя от себя окутывающее облако; что норовило поселиться в легких. Однако откашлявшись, заметил: оказывается, я стою напротив Михайловского корпуса Императорского дворца Габсбургов “Хофбур”.

- Вот, где жизнь идет… никто не перечил, только потакали, - представляя себе быт прежних хозяев – беседуя, рядом остановились брюнетки в армейской униформе.

- Точно. Ничего не запрещалось, а если что: голову гильотиной…, - и обе барышни, показав – как ему увиделось: свои скошенные на сторону лица рассмеялись. Видимо важным для них было и то, чтобы именно он обратил внимание. И тонкий заметил, услышав следом трубный – а не их “не бас”:

- А тебе указывают! Убил бы за такое…

– Точно! - зашептал стройный своим дисконтирующим тенорком: - Если бы только была возможность. Так бы и сделал, и спасибо сказал.

Сразу(!), будто этого ждало проведение: какой-то чумазый и кудрявый мальчишка-выскочка, появившись словно из-под земли - а по факту, из-за широченной спины очередного многочисленного прохожего; в общем, этот невысокий и прихрамывающий, умудрился так точно и пресильно ударить своим - будто железным бортом, более слабое и физически недоразвитое плечо несостоявшегося художника; что тот страстно завыл. Но другой, естественно не заметил – при существенной разнице контактирующих; чаще проигрывает меньший. Вот и ударивший не стал останавливаться, а также по-ребячески - проворно вбежал в этот самый дворец; что потиравшему ушибленное место почудилось: учувствуй тот в олимпиаде, обязательно установит новый порядок - вернее, новый мировой рекорд.

- Ах-ты! - вырвалось у стонущего самоучки. И нисколько не задумываясь, ноги рванули следом. Видимо захотели помочь пострадавшему телу нападдать подростку, за такое наглое обращение. А может, и случайное невежество; поскольку по существующим тогда европейским нормам, агрессию искусно скрывали. Это потом, все кардинально измениться…

Однако милая – с мелкими зубами фрау на входе; остановив - словно стальными - капиталистическими руками не тонко намекнула: - Билет нужен..., чтобы попасть в храм западноевропейского искусства. В общем, хочешь глазеть на экспонаты и интерьер, - плати!

- Я австриец и немец, - гордо - как показалось, заявил обиженный гость: - Поэтому, имею право смотреть на завещанное искусство.

Улыбка и снисхождение к глупцу совокуплялись в ее словах: - Вообще-то, у нас культурная страна. Мы не делимся по национальности: люди все равны; поэтому, заплатить тебе все равно придётся.

- Ты посмотри: снова евреи запрещают?! – в голове повторно возникали чужие слова. Переварив, обиженный заявил: - Это никуда не годится! Если запрещается видеть, зачем они здесь?

Да, понимание такого факта, превращалось в ледяной душ. Ушат - как говорят еще: был неприлично полон. И все же не остывая под ним, гражданин не заметил или просто не придал должного значения: какая-то вселившаяся сила сперва порылась в нем: в мыслях и желаниях; а затем и в тощих карманах. Следовательно, не очень удивился, когда сам(!) - выбрав оттуда последнюю мелочь; своей левой безвольной передавал ее приставучей крючко-нособразной женщине. Он только успел отметить, еще больше походя на наружное платье – то есть мрачнея: - Последние деньги. А за новые картинки, обещали в будущий четверг…

То есть, хотя парень и считался у знакомых не самым бедным; занимать ему теперь не спешили: ведь нигде не учился; следовательно, стабильной работы не получит: как рассчитается? Короче – обиженный профессорами Академии искусств попал внутрь. А вышеупомянутое искусство встречало прохладой... Застегнув свое жаркое - для улицы одеяние; становясь веселее, “шерстяной” с наслаждением принялся прогуливаться по нескончаемым залам; получая не только эстетическое, но и полноценное физическое удовлетворение.

Так как внутреннее состояние больше не перегревалось; а внешнее будоражило уже воспаленное воображение - масштаб былой власти Габсбургов завоевал очередного посетителя. Та грандиозность: от массивных колонн на входе и статуй под потолок, до огромных размеров самих обставленных комнат; все это подчеркивало величие над остальным миром.

Повторно переходя в управляемый транс, юноша с жадностью проглатывал представленные экспонаты. Тем более, действительно - было на что посмотреть: роскошно-убранные - в смысле мебели помещения, оказались буквально заваленными предметами интерьера. Повыше их, сие великолепие дополнялось известными миру картинами; и довершали избранность, непрактичной дороговизны люстры да расписные потолки. Отмечая: что больше всего притягивают залы с живописью и античной лепкой, мрачный посетитель упрямо двигался вглубь. Считали минуты… Мускулы, обнаженный торс и женские прелести ушедшей эпохи – все эти застывшие боги, пронизывали старинное здание энергией.

Впрочем, самоучка это видел и раньше, считая промежуточным искусством - надеясь даже когда-то превзойти; но теперь, видимо подбадриваемый изнутри, впитывался иным смыслом: - Управлять и властвовать! Властвовать и Управлять! посыл мирового искусства.

Впрочем даже такие - бредовые идеи, требовали перерыва… Или по причине, что пеший отсчитал свои дневные возможности; или еще что-то. В общем, в голове опять возникала чужая речь: - Ты устал. Отдохни. Здесь можно: посмотри, сколько красивой мебели?!

И хотя ранее, возле любого - мало-мальски пригодного для сидения тут предмета, имелась соответствующая надпись: “Запрещено использовать по назначению”. Он видел то, чего в принципе не могло быть: мягкую мебель без запрета. Путник присел. Тотчас, на сей факт среагировала решительная смотрительница. К слову – заскучавшая, решила выговориться по полной: - Сидеть воспрещается! Это французский экспонат. Чему Вас только в школе учат?!

- А я не школьник, студент, - повторил он то, что снова подсказывали на ушко.

- И на кого тебя учат, студент? - она вставила французское: “Etudiante”.

- Стану самым главным художником, над всеми другими, - оправдывался посетитель, осматриваясь и ища поблизости подкрепление - картины со вкусом.

- Твое “художник”, происходит от “худо” - заявила женщина, вновь переходя на немецкий. В общем, она защитила мебель - отогнав ненужного в определенную сторону. Он и побрел... дорогою другой.

О том, чтобы попросту вспомнить: Что именно подтолкнуло зайти? Ну, тот -нечаянно толкнувший, похожий на чертенка подросток; и найти его, - так об этом вообще не было речи. Тот - который мечтал стать художником и которого вновь отстранили, а вернее уничтожили сокровенную мечту; больше не хотел жить: все стало не просто плохо, а категорически неудовлетворительно. Так прежняя вера заразилась, поболела в нем и умерла. А сам бедняга, перевоплощался...

“Бледный” – больше не видел искусства. Не замечал нарядно одетых искусствоведов, собирающих как и прежде - перед каждым значимым экспонатом народ. Следовательно, упускались и восхищенные, наливающиеся доброй энергией души... То есть то, что занимало в нем прежнюю сущность – художество; оказалось в небытии. Это значит и физически, теперешняя пустота требовала нового заполнения: повышая градусы перемен. Так продолжалось, шестьсот шестьдесят пять секунд...

Пришло время, а скорее - так было задумано: почти что художник возвращался – перегорев прошлым. В следующую секунду, к нему вернулись: слух, зрение, пространственное мышление и масштабная - не похожая ни на чью злость. А сам был примагничен лекцией и объектом - в зале сокровищ.

Расскажем подробней: группа молодых девушек - видимо какого-то учебного заведения, остановилась именно в том месте, где ничего не видящим стоял полуживой парень. Сошлось и время – когда зрительный туман рассеялся, стоящий напротив полный - в новеньком белом льняном костюме гид, как по команде - ткнул указательным пальцем в центр стеклянной витрины. Вот с этим выпадом, безмолвно стоящий - не обращавший никакого внимания на рассказчика; считая это присутствие лишь вторжением в интимное течение своих мыслей – ожил. Даже пытался сообразить: Что делать? И стоит ли вообще жить: когда старое сгорело, а новое кажется невозможным; как вдруг услышал. То есть не просто услышал, но и разобрал, вникая и принимая в себя - ставшие предопределяющими слова.

Так, хвастающийся отменным аппетитом бюргер рассказывал о представленной экспозиции: - Эта история – стара как сам мир: c данным Копьем, связана замечательная легенда.

С сомнением оглядев слушательниц – восторженно заявил: - Так слушайте, если не знаете главного: Тот, кто объявит своим и постигнет его тайну – поведет судьбу мира за руку.

Упитанный сделал паузу – подумал шевелящими щеками: заглядываясь на дозревающие женские формы. А пока их владелицы - смотрящие теперь в рот рассказчику не дышали; технично добавил - понижая голос до состояния полного предательства: - Совершит... Доступно все копью, что римлянин Лонгин вонзил в подреберье Иисуса; уже распятого на Кресте.

Неизвестно, понимали ли студентки суть легенды. Об этом, мировая история умалчивает. Также и гид этот, которого впоследствии все же заставят жениться на одной из многих забеременевших от него студенток - нигде более не упоминается. Но вот то, что подслушавший экскурсию уяснил, принял и начал соответствовать – тенью ложилось на светлое, в мире живое.

- Ну, наконец-то, определился, - сказал тогда молодой человек, подходя ближе к рассказчику.

Уже и гид не казался противным - с лицом, похожим на пенку вскипавшего молока. А тот, словно подтверждая неизбежное, а вернее расфуфыриваясь перед молодыми женщинами; погнал историю дальше: - В средние века, многие германские императоры владели копьем. Однако за последние пять столетий, особого доверия у властьимущих к этой истории не было. Это… если не считать Наполеона, потребовавшего копье себе - после победы при Аустерлице. И он, кстати, потом захватил полмира. На целый, у него не хватило…, - лектор еще пытался шутить.

- Дальше? – чужим голосом попросил подошедший.

Подчиненный лектор чеканил: - После разгрома наполеоновских войск, наконечник копья был тайно вывезен из Нюрнберга и спрятан у нас: в Вене. В моем любимом интимном месте...

Тут группа экскурсанток хихикнула, и продолжила путь. Разочарованный гид поплелся следом: его информация оказывалась ненужной. Но молодой Гитлер, а ведь это был именно он, завороженно прислонился к витрине. Причем глаза приобретали цвет подложки – материала под наконечником: алая кровь.

- Невероятная вещь, – отметил он. И вот тут показалось(!), что старинное копье подмигивает – поблескивая, или намекая. В общем, как теперь стало понятно: юношу удержала сила. Адольф принял: это мой знаменательный день.

Преступное копье гипнотизировало долго. Все чудилось: как убившее Иисуса оружие, расскажет страшные тайны.

Короче, случилось! Адольф покорился. Сознанием овладело новое. Оно просило? Нет, - оно приказывало!

- Ты знаешь, чего хочешь! Твои инстинкты не сломать!

Не в состоянии анализировать подсознание, Адольф промолчал. А позже скажет: “Копье было магическим носителем откровения, открывающим прозрение в тот идеал, где мое воображение казалось более реальным, чем весь материальный мир. Все было так, как если бы я столетия назад уже держал его в руках; убил Иисуса и оно вспомнив – передавало могущество”.

Так что подумать: Как это может быть? Или: Что за безумие овладело разумом и родило бурю на сердце? - юный Гитлер не смог. Музей закрывался, а бывший художник еще стоял заворожённым. Поэтому, его выталкивали сотрудницы…

Только не прошло и чертовой дюжины шестидесяти минуток; парень снова появился у здания. Дождавшись открытия, созерцал только его – смертельное оружие; ожидая новые тайны. Все остальное теперь будет ему не важным: по пути продал лучшие - предоставленные для поступления в Академию работы. Поэтому вход в музей, надолго остается свободным.

- Картины больше не понадобятся. Разве, только батальные…, - вот как мысли толкали к оружию. И поселившийся – уже обустроившийся в сознании голос, чревовещал: - Не переживай! Копья действительно не понадобятся. У нас с тобой будет другое: современное и массовое вооружение.

Адольф стал тереть пальцами информацию – медную табличку витрины: “Сие копье, принадлежало Византийским императорам - первый век нашей эры. Затем, императорам германских наций: Генриху птицелову, Барбароссе. После: Мамаю, Наполеону Бонапарту… Австрийскому фельдмаршалу Блюхеру.

- Стоп, – приказал голос, – это важное. Запоминай! Сам видишь – только великие полководцы. Прежние властители мира. Главнее, еще не жили на этой земле…

Он даже вопрос выдал: - Ты желаешь быть следующим?!

Действительно, это лето было горячим. Адольф Гитлер не заморачивался: каким образом появляется голос? Но сообщаемую информацию усваивал. Тем более что ранее, ничего подобного не знал, не читал и соответственно вспомнить, что когда-то забыл – не мог. Данные оказались вставленными – прожитая история человечества:

Этот Злосчастный день также был солнечным: 5 апреля 33 года. Вспомнил Гитлер и как сотник Лонгин, желая узнать: жив ли сын Бога - от нечеловеческой жары и чудовищных мучений; или отдал отцу душу - не укольнул, а вонзил копье между кварта и квинта ребром. Так завершилась мелодия самой мирной жизни...

- Эта реликвия особой важности, – напоминал вкрадчивый голос, не забывая как тогда – именно он заставлял Лонгина взяться за копье и подойти к Иисусу. Поэтому, одурманенный сотник не рассчитал силу укола. Помогли извне…

- Мы смогли тогда победить Добро, - хвастался тембр: – Теперь сам видишь, возможности почти безграничны!

Этот настойчивый, принуждающий все и вся так полюбился Гитлеру - ведь оказался сильнее, а силу новый Адольф уважал. Может быть, что сам несильный: часто обижали. Посему, слушая захвативший и переваривший под себя его тело звук, Адольф понял - все поменяли. С таким нововведением, пропала прострация – заявилась уверенность. Уверенность в завтрашнем дне. И дно это, было предопределено.

Внутренний голос теперь не шептал, выкрикивал: - Это, приносящее силу копье – твое. А здесь, на хранении. Так легче контролировать…

- Значит тот, кто владеет, может стать самым-самым?! И справится с самим Богом, а не то что с какими-то людишками, - об этом думал молодой Гитлер.

Хотя, разум мог попытался возразить: - Природа всегда уравнивает шансы: ребенок, что родился богатым – нередко бывает глуповатым. А тот, что послабей здоровьем - всех обхитрит, стараясь выжить в неприспособленном теле.

Только захвативший голос настаивал: - C этим копьем, вся ваша Дарвинская конструкция рушится… Зачем, тебе приспосабливается? Оно дает безграничную силу.

В общем, будущий фюрер предвкушал уготованное. Однако “Этот”, отрезвил: - Только есть одно Но… Завладеть им необходимо в войне! Поэтому нельзя выкрасть, купить, получить или обменять. Иначе, сила не переходит. Для Вас, закон Вселенной неизменный: “От себя не убежишь - и Бога, никогда не обманешь”. Да, такова Истина. Мир поделен на Добро и Зло также, как сутки на день и ночь. Я знаю - злое тело сильнее; однако доброе – с Духом и Верой живет. Паритет...

- Хочу силу, – попросил Гитлер, вступая в диалог.

Действительно, он не забыл: как избивал часто спивавшийся отец... до полусмерти. Получается, в нем также сидело нечеловеческое. Короче, Адольф окончательно выбрал, озвучивая написанные для его новой жизни слова: Сила рождает право! Я стану новым Лонгином.