Первым будет Январь

Дверь в покои Января была слегка приоткрыта, точно знахарь, карауливший князя где-то неподалёку, боялся не услышать, если его позовут. Затаив дыхание, я прислушалась – не скрипнет ли где половица, не звякнет ли где склянка со снадобьем, не окликнет ли кто. Но терем спал глубоким сном после всех дневных тревог и забот.

Я неслышной тенью скользнула в княжеские покои. Мне бы только узнать, что с ним всё хорошо.

Мрачные тени плясали свою тревожную пляску на лице князя, делая каждую черту острее, глубже, выразительнее. Он выглядел таким уставшим и измождённым, а сошедшиеся на переносице брови впервые выражали не суровость, а мольбу. Точно он вновь взывал к своей матери, ища спасения в ней от всех своих бед, точно она одна могла защитить его истерзанную душу сквозь время и пространство, уберечь ото всех несчастий, обрушившихся на него с её уходом и уходом отца.

Я медленно приблизилась к нему, боясь потревожить.

Вместо рубахи его грудь стягивала тугая повязка, скрывавшая полученную рану, а к кисти правой руки и вовсе была привязана деревянная дощечка.

– Расея, – тихо позвал он.

Я испуганно вздрогнула, душа в самом прямом смысле ушла в пятки, решив, что меня рассекретили. Но князь был в забытье и видел меня глубоко в своих мыслях.

– Вернись, – вновь произнёс он. – Вернись, Расея.

В носу неприятно защипало от подступивших почему-то слёз.

– Прости меня, князь, – прошептала я, присев на колени рядом с ним. – Я не успела. Не успела предупредить тебя, не успела дать тебе знать, что Декабрь близко. Я слишком слабая для воина. Во мне нет того мужества, которое могло бы защитить людей, бывших с тобой на охоте. Я подвела тебя. Ты вновь пострадал из-за меня. Другим тоже пришлось несладко. Твои воины могли погибнуть только потому, что глупая Расея всё видела и ничего не сделала. Тебе вновь больно из-за меня.

Я всхлипнула, кусая губы, чтобы подавить рвущиеся рыдания.

– Мне жаль, что моё появление в этом мире приносит страдания многим людям, – выдавила я из себя сквозь слёзы. – Это несправедливо. Если ты знаешь способ вернуть меня раньше в мой мир, то позволь мне уйти и не причинять новых страданий.

Коснувшись его руки, я с болью заглянула в его лицо. Как я могла ничего не сделать, когда видела всё случившееся? Даже Вран сделал всевозможное, чтобы вынести своего хозяина из смертельной схватки с обезумевшим стадом туров. Фёдор и другие были готовы пожертвовать собой, чтобы вывести остальных из-под удара, слепо доверяя своему чутью. А я? Я всё видела и ничего не сделала. Что теперь будет с Басманом, получившим такой сильный удар по голове, что в покои его затаскивали четверо отроков. А Фёдор? Будет ли он ходить после той мясорубки?

– Что с тобой теперь будет, Январь? – шёпотом спросила я князя. – Ты должен встать и не позволить остальным даже мысли о том, что твой дух сломлен. Иначе я всю жизнь буду винить себя за это и думать, что всё и вправду происходит только из-за одной меня.

Рука Января была такой горячей, что я даже испугалась – не жар ли у него. Но каково же было моё удивление, когда от моей ладони по его венам скользил едва заметный глазу свет, исчезая под повязкой на груди.

Я испуганно отдёрнула руку. Что это ещё такое? Холодок пробежал по спине, заставив меня с ужасом посмотреть на собственные ладони.

– Расея, – вновь позвал Январь.

Его ресницы задрожали. А я вскочила на ноги и с колотящимся сердцем бросилась к двери.

Несясь к своим покоям, я мечтала лишь о том, чтобы то, что произошло, оказалось плодом моей больной фантазии.

Скрипнувшая позади меня половица заставила меня подпрыгнуть и прижаться к стене. Я обернулась.

В темноте перехода мелькнул знакомый силуэт. Свет единственной свечи в покоях Января, сочившийся сквозь щель, на одно единственное мгновение осветил кудрявую голову, тут же скрывшуюся в тени.

Рюен.

Моё сердце оборвалось. Видел ли он меня? Слышал ли те слова, что я шептала князю?

Сжав зубы так, что боль ударила в виски, я добралась до своей постели и без сил рухнула на подушку. Что теперь будет?

*

Спала я долго, лишь время от времени выныривая из тёплых объятий одеяла, чтобы вновь провалиться в сон. Меня никто не тревожил, лишь изредка до меня доносились голоса Весеи и Нельга, которые заглядывали, чтобы убедиться в моём здравии. А когда я проснулась, было позднее утро, стремительно приближавшееся к обеду.

Из-за двери до моего слуха долетел обрывок разговора знахаря с Малашкой.

– … ума не приложу. Уж не ведаю, какие такие силы поучаствовали во всём этом. После такого месяц не встал бы даже самый крепкий вой. А тут…

– Так хорошо ведь, – весело отозвалась Малашка. – Ему сейчас не время слабость свою показывать.

– Знаю, знаю. Но удивительное всё-таки дело, – знахарь был озадачен.

– Не болтай никому о том, – пригрозила Малашка. – И ступай давай. Некогда мне с тобой. Расеюшку сейчас проведаю и к Прасковье пойду за новой рубахой.

Из разговора со старушкой я узнала, что вечером будет суд над Декабрём, на котором соберутся все месяцы, включая Января. Князь, на удивление всем, утром поднялся с постели и чувствовал себя, по заверениям знахаря, сносно. Вот только снимать повязку, чтобы заменить на новую, отказался наотрез и настоял на том, чтобы все заботы, касательно его выздоровления, были прекращены. Я не переставала хмуриться в этот момент, но виду не подавала.

– Княжны и Август приедут к вечеру, – рассказывала Малашка. – Во дворе и так полно народу, от которого не знаешь чего и ждать. Никому и дела нет, что на охоте чуть не попрощался с жизнью не только наш князь. Рябинка вон до сих пор рыдает от потрясения. А тут ещё и эти заявятся.

– А Фёдор с Басманом как? – спросила я.

– Басманка в беспамятстве, – тяжело вздохнула старушка. – Октябрь своего знахаря к нему послал. А Фёдора ещё не видела сегодня. Но ходить будет, легко отделался из-за того, что Вран князя скинул и на дыбы встал перед этими монстрами рогатыми. А то бы туры их в мокрое место превратили – как раз к скале в тот момент прижали.

На душе у меня всё равно было гадко, не утешали даже слова Малашки о здравии охотников. И причина была в том, что мне вновь предстоит встретиться со своим врагом прямо здесь, в крепости. И я знала, что Декабрь будет всё также самодовольно улыбаться, глядя князю в глаза, точно ничего и не было, воспринимая содеянное как что-то вполне себе допустимое и оставаясь при этом безнаказанным. И именно то, что ему всё сойдёт с рук и выводило меня из равновесия. Я приходила в бешенство от одной мысли, что после всех предстоящих разборок все месяцы вновь сядут за один стол и будут пить вино и мёд, славить Января и его княжение в Колесе года. А ведь только совсем недавно погибли невинные люди из-за Декабря! Как месяцы могли терпеть такое? Хотя… Они ведь все были такими. Интересно, Февраль такой же мерзкий, как и Декабрь, или ещё хуже? О его приезде говорили шёпотом, сдерживая презрение и лютую ненависть, ещё большую, чем когда речь заходила о Декабре.

После того, как Малашка ушла, я закопалась обратно в одеяла – не хотелось даже шевелиться. Плечо страшно ныло тупой болью, наполняя меня слабостью даже не смотря на то, что в остальном я чувствовала себя хорошо. Мысли скакали, точно разрезвившиеся зайцы, не давая заострить внимание на чём-то одном. Из мрачного оцепенения меня вырвал тихий стук в дверь. Я сначала даже и не заметила этого, но стук был крайне настойчивым.

На пороге, после моего одобрения, возник князь.

Я страшно удивилась и испугалась одновременно, инстинктивно натянув шерстяное одеяло до подбородка. Что заставило его снизойти до такого поступка? Наверное, ругать меня будет за всё случившееся. А если он слышал всё, что я ему ночью наговорила?

А потом мой взгляд замер на деревянном подносе с глиняной чашкой, над которой вился ароматный пар. Что это такое? Хотя да, отравить меня самое оно! Но когда аромат достиг моих ноздрей, брови сами собой взлетели под самое темячко!

– Малашка сказала, что ты проснулась, – Январь тихо притворил за собой дверь.

– Как себя чувствуешь, князь? – осторожно спросила я, немигающим взглядом наблюдая за тем, как он ставит поднос рядом со мной, стараясь не пролить ароматный напиток и не обронить кусочки свежеиспечённого хлеба.

– Ярилко рассказал мне о твоём желании, – Январь указал на чашку. – Это малое, что я могу тебе дать за твой поступок. В твоём мире это видимо то, что тебе нравится. У нас его никто особо не любит.

– Это кофе? – с удивлением и недоверием спросила я.

– Кофе? – настал черёд Январю удивляться. – Не знаю. Калиновые косточки.

– Средней обжарки, – я принюхалась, сглотнув скопившийся ком слюны. – Не отравлено? А то…

Я прикусила язык.

Январь нахмурился, явно недоумевая почему я так недоверчиво себя веду. Но лишь молча сделал глоток калинового кофе и передал чашку мне.

Боже! Это было так похоже и в тоже время – совершенно другое. Пусть не кофе, а лишь что-то отдалённо его напоминающее, но всё же – это было так вкусно, словно я на миг вернулась обратно домой. Губы предательски задрожали, а в носу неприятно защипало.

– Ну как? – спросил Январь.

– Вкусно, – ответила я. – Почти как дома.

– Могу попросить готовить для тебя каждый день, если пожелаешь, – и он улыбнулся. – Вся дружина готова носить тебе по утрам твой кофе или всё, что захочешь.

– Но я ничего не сделала! – воскликнула я. – Наоборот! Я видела всё и ничего не сделала!

Мне стало горько от того, что это было правдой.

– Ничего не сделала? – насмешливо переспросил Январь. – Ты нарушила все законы гостеприимства, отхлестав дружинных Декабря и ранив его самого. Ты предупредила меня тогда, когда горячка охоты затмила осторожность и внимательность по отношении к происходящему вокруг. Твоё отчаяние и нелогичные действия спасли всем жизнь. После этого ты хочешь убедить меня, что ты ничего не сделала?

Я подняла на него глаза полные слёз.

– Так значит, та снежинка долетела к тебе? – шёпотом спросила я.

Январь кивнул.

– Ты была наблюдательна во время предыдущей прогулки по лесу, – усмехнулся он. – Снежинка долетела. Она изменила ход всей охоты.

– Я… – мне стало очень трудно дышать от подкативших слёз. – Прости меня, Январь. В этот раз я не послушалась и не выполнила того, что ты мне сказал.

– Чего же ты не сделала? – удивился князь, не понимая, почему я готова зареветь.

– Я не поверила в себя, – прошептала я и поспешно отхлебнула из чашки, чтобы задавить тем самым рыдания.

– В следующий раз не допускай подобной мысли, – он погрозил мне пальцем, хотя глаза смеялись, точно я была провинившимся ребёнком. – Ты сделала очень многое. И я тебе благодарен. У тебя не только горячее сердце, но и руки.

Я испуганно глянула на него, чувствуя, как внутри поднимается паника.

– Я знаю, что это была ты. И я благодарен тебе, маленький воин.

– Не понимаю, почему и как это происходит, – пробормотала я. – Только я боюсь теперь что-либо предпринимать.

Неожиданно Январь взял меня за руку.

– Видишь, ничего не происходит, – усмехнулся он. – Потому что я здоров. Было бы неплохо, если бы это работало в обратном направлении, тогда бы твоё плечо было в порядке.

Я кивнула. Смешно ему так говорить, а у меня до сих пор паника от того, что могла только навредить.

– Вы будете судить Декабря? – осмелилась я задать вопрос.

– Этот суд ничего не даст, – князь хмуро перевёл взгляд на поднос. – Очередное порицание плохих поступков, но не более, – он протянул мне кусок хлеба, ароматного и страшно аппетитного. – Каждый из тех, кто будет в зале, способен поступить также. Сегодня Декабрь напал на меня, а завтра Февраль нападёт на Марта или Сентябрь на Августа. Разницы никакой. Только в любом случае при вооружённом конфликте они выберут сторону Декабря или Февраля, только бы не с меня начиналось Колесо. Кто угодно, только не я.

– Но почему так? Почему они так ненавидят именно тебя?

– Потому что я на них не нападаю первым, – усмехнулся Январь. – Они думают, что я слабый. Презирают любые переговоры, правила, законы, обещания. Ведь силой проще чего-то добиться, как им кажется. Они думают, что тот, кто проявит силу, тот и прав. Но так не бывает. Держа свои народы в страхе и унижении, они слабеют. У людей тоже есть свой предел, свои правила, своя правда и обещания, и, достигнув этого предела, народ восстанет. Я не признаю этого, потому что вижу силу в сплочённости, в понимании, во взаимопомощи и доверии. Другие же считают это слабостью. Пусть будет так, я не стану никому доказывать, что в этом моя сила. Они сами узреют её, когда постучат с топором и мечом в мои ворота. Тогда и посмотрим, кто прав.

– Ты доверяешь Октябрю? – спросила я вновь.

– Я доверяю только себе, – Январь пристально посмотрел на меня, явно желая понять, почему я задала такой вопрос.

– Он, видимо, тоже предавал тебя? – догадалась я.

– Было дело, – кивнул князь. – Очень давно. И он думает, что если я был ребёнком, то не помню этого. Но пусть продолжает так думать и дальше. Через два дня будет последний пир, на котором положено присутствовать всем. Будь, пожалуйста, внимательна.

Я нахмурилась. Сердце от волнения перешло в галоп.

– Могу я не пойти?

– Не лишай себя веселья, – покачал головой Январь. – К тому же, тебе не о чем волноваться.

– Крючок на мою дверь навесь, – указала я на вход.

– Зачем это? – удивился Январь.

– Мне так спокойнее, – парировала я вопрос, ну не говорить же, что Март и Рюен шастают по ночам и пугают меня.

Неожиданно в дверь постучали.

Князь вскочил, как ужаленный, напустив на себя самый суровый вид. Умеет он пугать!

В дверь просунулась голова Молчана.

– У нас гости, князь, – мрачно сообщил черноволосый гридень, перенявший явно половину январских привычек вечно быть угрюмым и нелюдимым.

Кивнув мне на прощание, Январь стремительно вышел, оставив после себя пустоту, как от лопнувшего мыльного пузыря. А покои сделались холодными и неуютными, точно резко стемнело.

Со двора донеслось бряцание оружия, перестук копыт и трижды грохнул сигнальный колокол.

– Что там случилось? – спросила я запыхавшуюся Нельгу, едва она влетела в покои, будто за ней кто-то гнался.

– Там… Февраль приехал, – выдохнула она. – Говорят, с войском… А с ним… Август и княжны… пленённые.

Я охнула, прижав ладонь к губам.

Как такое могло случиться? Зачем Февралю брать в плен других месяцев и вставать с ними перед воротами Января?

– Помоги мне подняться на вышку, – попросила я Нельгу.

Слабость ещё не отступила, заставляя тело дрожать предательской дрожью. С трудом втиснувшись в одежду, чтобы не сместить повязку, я заторопилась к караульной вышке. Нельга конечно протестовала, но моё упорство вскоре заставило её замолчать.

Возле оружейной столпились отроки, которым что-то втолковывал Плишка. Тут же ждали распоряжений дружинные Марта и осенние, чьи князя направились к воротам вместе с Январём.

– Куда ты?

Возле входа в караульную я налетела на Фёдора. Рында опирался на какую-то клюку, явно не собираясь оставаться в стороне. Левая нога у него плохо гнулась, отчего он сильно хромал, но в целом выглядел он хорошо, разве что красивое лицо было в страшных кровоподтёках.

– Фёдор! – обрадовалась я ему, хватая за руку. – Зачем же ты встал? Тебе же положен постельный режим.

– Тебе тоже, – ухмыльнулся он, явно рисуясь своей героической физиономией. – На Февраля собралась поглядеть?

– Так это правда? – я тряхнула его за руку.

– Небось, на выручку пришёл, – с отвращением процедил сквозь зубы рында. – Давно они с Декабрём этот план затевали. Ну ничего. Мы готовы к чему угодно.

Где-то затрубил боевой рог. Ударил колокол.

Во дворе началась суета, все страшно торопились занять свои места, каждый знал, что ему следовало делать.

– Вернитесь в свои покои, – бросил мне на прощание Фёдор. – И ничего не бойся, Расея.

Но мы с Нельгой всё равно поднялись на вышку. Неведение и перспектива сидеть в покоях, точно зверь в клетке, меня совсем не радовала, как бы Нельга не отговаривала.

В нескольких сотнях метров от стены стояло настоящее войско. На боевых конях, чья сбруя серебром блестела в лучах послеполуденного зимнего солнца, одетые в броню воины ждали команды воина с чёрным знаменем. Это был Февраль. Рядом с ним светлыми пятнышками выделялись пятеро месяцев – четыре княжны и Август. Их сопровождение было взято в кольцо и оттеснено прочь от предполагаемого поля боя.

– Не уж то нападёт? – Нельга дрожала, как несорванный осенний лист под ударами рьяного ветра. – Что же будет! Что же теперь будет? Февраль беспощаден, он никого в живых не оставит. Мне так страшно, Расея. Что с нами теперь будет?

Я видела, как мрачная фигура Февраля, словно грозная ворона, замаячила за спинами пленников, когда от ворот Просини двинулся всадник со знаменем Января. Даже отсюда я узнала Рюена.

Внутри меня дрогнула и оборвалась какая-то явно перетянутая струна. На что он надеялся? Глупый мальчишка! Ну зачем его понесло на эти опасные переговоры? Не уж то так он хотел доказать свою веру в то, что словами можно всё решить? Ведь самому последнему невежде понятно, что Февраль понимает только силу оружия и не станет слушать октябрьского отпрыска, дерзнувшего с чужим знаменем поехать договариваться о мире.

Время будто замерло, заледенело, натянулось тетивой, чтобы выстрелить чудовищным прыжком в неизбежность. Ждать. Оставалось только ждать.

Глава 13. Чёрная стрела

Мне показалось, что Рюен ехал слишком долго, точно какая-то неведомая сила не хотела того, чтобы он приближался к ненавидящему всех собравшихся Февралю. Хотелось крикнуть, чтобы княжич остановился, развернул коня, чтобы кто-нибудь встал перед ним со щитом. Но морозный воздух замер, а горло мне точно перетянули тетивой. Ни вздохнуть, ни крикнуть я не могла.

И вот расстояние между Рюеном и Февралём сократилось до десяти шагов. Конь княжича замер.

Нельга тихо всхлипывала, кусая костяшки крепко сжатого кулака. Она была страшно бледной и напуганной, волнуясь не только за себя, но и за меня. Да и судьбы остальных ей были не безразличны. К тому же, где-то в покоях оставался Басман, до сих пор не пришедший в себя. Ясно же, как белый день, что славный гридень в одночасье стал для неё крайне важен.

Я лишь жалела о том, что не могу слышать того, о чём говорили собравшиеся у крепостной стены, ожидающие, как и я, того, о чём договорится Рюен с гневливым князем. И, не успели мы с Нельгой как следует рассмотреть происходящее далеко за стенами крепости, как Февраль резко вскинул лук, и выпущенная стрела пролетела прямо над непокрытой головой княжича, угодив ровно между собравшимися. Непокорный ветер всколыхнул чёрную ленту, повязанную на оперении, извившуюся ядовитой змеёй, как предвестницу неминуемой гибели хрупкого мира двенадцати княжеств.

Рюен хлестнул своего коня, и тот опрометью бросился обратно к Просини. Снег вился под копытами, поднимаясь непроглядным облаком, прикрывающим спину княжичу.

Сердце в груди вновь неприятно заныло, зачастило, переворачивая всё с ног на голову. Каким далёким теперь казалось мирное утро, когда в мои покои вошёл Январь, такой непривычно разговорчивый и дружелюбный. Теперь же, стоя на дозорной вышке, я видела, как он последним въехал в ворота, которые тут же заперли.

Мы с Нельгой заторопились спуститься вниз. Торопыга из меня был так себе. Каждый шаг отдавался тупой болью во всём теле, которое не иначе как восстало против меня. А может, мне просто было очень страшно. Я не хотела верить в то, что выпущенная Февралём стрела – зловещий знак для Просини.

Въехавшие вскоре во двор всадники были мрачными, как если бы непоправимая трагедия уже случилась. Даже Март и тот был чернее грозовой тучи, что уж тут говорить про Января. Молча, не глядя на столпившихся дружинных, все проследовали в гридницу, где собирались держать совет.

– Пойдём, госпожа, – потянула меня за рукав Нельга. – Нам лучше переждать всё в покоях. Нечего мёрзнуть. Как знать, может нам и вовсе вскоре придётся разлучиться с тёплым очагом.

У меня не было сил возразить ей и я лишь слабо кивнула, собираясь проследовать через сени мимо гридницы. Но не успели мы и шагу сделать, как раздался тревожный рёв боевого рога, предупреждающий о каких-то действиях за стеной.

Февраль не собирался ничего ждать.

Проходя мимо гридницы, мы с Нельгой услышали громкие разгневанные голоса державших совет мужей.

– Он не станет ждать, – гневно говорил князь Октябрь. – Это всего лишь пустая трата времени! Княжон с детьми стоит отослать как можно скорее, пока не началась осада. У меня лишь малая дружина, но все они пойдут за мной. Я останусь с тобой, Январь.

– Ты не обязан, – угрюмо отозвался князь. – Горы я и так для вас открою. Пройдёте через ущелье. Там безопасно.

– Я тоже остаюсь, – рьяно заявил Рюен чуть громче, чем обычно. – Переговоров, на которые я надеялся, не случилось, как ты и говорил мне, князь. Моя гордость задета. Я останусь с отцом, останусь воином до конца. Иначе его войско доберётся и до наших земель. Вопрос лишь времени, все это понимают.

– И я останусь!

Откуда-то донёсся голос Рябинки, явно незаметно проскользнувшей в гридницу до того, как закрылась дверь.

– Я буду сражаться с вами! – горячо заявила она собравшимся мужам.

– Княжна! – гневный рокот Ноября заставил подпрыгнуть всех собравшихся. – Я запрещаю тебе! Девице не место…

– Я уже решила! – звонко перебила его Рябинка. – Я не буду вышивать и прясть, как вы того хотите, князь! Моё место не в девичьей светёлке! И вы прекрасно это знаете!

– Ах ты негодница!

Протяжный скрежет отодвигаемого стула заставил моё сердце сжаться – кажется, князь Ноябрь вышел из себя. Ох, что теперь будет! До нашего с Нельгой слуха долетели тяжёлые шаги и чей-то примирительный оклик.

– Я дам тебе столько воинов, сколько смогу собрать, – звонко воскликнул Март, да так громко, что не трудно было догадаться – стоял он у самых дверей. – Они будут здесь ещё до того, как Февраль что-либо предпримет. Но и ты должен понять меня, что не за тебя я собираюсь сражаться.

– Мне что-то нужно возразить тебе? – глухо отозвался Январь.

– Ты отпустишь меня вместе с Декабрём, я незаметно уйду из крепости, чтобы провести обряд до того, как солнце сядет, пока зимние будут радоваться тому, что вынудили тебя пойти на их условие, – заявил Март. – А после – я заберу то, ради чего готов пожертвовать всем. Не забудь открыть мне ворота, когда я вернусь.

Взгляд Нельги пронзил меня так, как если бы она воткнула в меня иголку. Ухватив меня за руку, девушка силой потащила меня прочь из сеней, не дав услышать ответа Января. Она видимо не хотела знать что ещё решат князья.

Март же не обо мне? Правда ведь, не обо мне?

Но думать было некогда.

Во дворе грохнул колокол, раз, второй, а потом зашёлся так, как если бы кто стегал его хворостиной по спине.

– Ох, мамочки! – вскрикнула от страха Нельга, зажимая уши. – Что же теперь будет?

Возможно, если бы я с рождения жила в мире двенадцати месяцев, я бы тоже, как Нельга, дрожала от страха и мечтала только о том, чтобы забиться в какой-нибудь дальний угол и никогда оттуда не высовываться. Но я была из другого мира, мира в котором я не застала ни осады городов, ни голода, ни борьбы за престол. Я была другим человеком и видела всё происходящее точно со стороны. Во мне жил иной страх. Наверное, будь я среди крепостных жителей, я бы уже хватала детишек и стариков, гнала бы скот и другую домашнюю живность подальше от первых валов, на которых разворачивали свою деятельность лучники. Всё происходящее было слажено, точно это не первая осада, не первая бойня у стены. Я всего лишь подивилась тому, как верно и спокойно действовали жители Просини, помогая друг другу, как подбадривали они воев, торопившихся к стене, как готовились защищать свою крепость сами.

Просинь в одночасье перешла в боевое положение. Воздух пропитался гарью костров, на которых плавили смолу, кипятили воду, готовили снадобья для раненых, варили похлёбку. Каждый знал своё место, знал то, что ему нужно делать, был нужен и важен для своего государя.

Вот только я не знала, что мне делать. И это был тот страх, который я презирала и не могла подавить. Я боялась быть лишней, боялась, что никому и ничем не смогу помочь, а буду лишь попусту болтаться под ногами. Я не хотела, чтобы меня защищали лишь потому, что я была слабой девушкой. Я хотела быть нужной, быть сильнее, чем я о себе думала. Я хотела быть, а не казаться. Этот мир требовал от меня совсем иного, чем прежний. Оставалось лишь прекратить себя жалеть, потому что здесь я была единственным человеком, который понятия не имел, что такое штурм крепости, осада города, а оттого ничего это не боялась. Глупо, наверное, и по-детски самоуверенно.