Шани. Сада-Сати. Книга 4

Роман не оставлял меня наедине с этими мыслями и чувствами. Он отвечал сразу, писал часто и много, будто боялся, что если замолчит хоть на минуту, меня унесёт этим потоком боли.

— Я давно тебе говорил, что нет Богов в том понимании, с которым ты живёшь. Нет той справедливости, которую ты ждёшь, — говорил он спокойно, но в его голосе чувствовалась твёрдость.

— Как нет? — перебила я, не в силах принять эту мысль. — Тогда зачем мне быть хорошей? Если всё это не имеет значения, почему бы мне не использовать то, что я знаю, против всех, кто творит несправедливость? Почему бы мне не начать вершить свою справедливость?

Он старался меня успокоить:

— Не плачь! Не плачь! Я тоже злюсь на этого Луку, который участвует во всём этом деле. Он обязательно получит то, что заслужил. Его обязательно постигнет кара. Вот увидишь!

— Когда? — почти крикнула я. — Когда эта кара настигнет его? Он всю жизнь только и делал, что создавал неприятности: отсудил ребёнка, прятал его, наговаривал на меня. Судьба вернула мне сына, когда он сел в тюрьму. А теперь он пришёл в нашу семью — в семью, которая воспитывает и вкладывается в его ребёнка, — чтобы отнимать у нас то, что заработали мои родители. Мы тратим деньги на суды, он буквально разоряет нас. При этом он ничего не даёт сыну. Он пришёл отнимать.

Роман смотрел на меня с той стороны экрана, внимательно, не отводя глаз, будто хотел передать через это расстояние свою поддержку. Он сопереживал, эмоционально был рядом, проживал эту боль вместе со мной.

— Это не просто история, дорогая, — тихо сказал он. — Тот первый суд, когда у тебя забрали ребёнка, — это даже ещё не начало. Начало было в день твоего замужества. Именно тогда была создана точка, которая сейчас раскручивается во все стороны, тянет за собой всё новые и новые события. Эту историю нужно завершить, и когда‑нибудь ты сможешь показать её миру как пример.

Он помолчал немного, а потом продолжил:

— Я знаю много людей, много разных историй, но твоя жизнь не похожа на жизнь других. Твоя жизнь — это истории твоего роста, пример того, как можно преодолевать сложности и при этом оставаться человеком. Ты напишешь свою книгу и покажешь, как сквозь несправедливость, подлость и тяжёлые привязанности ты только становилась сильнее. В этой череде историй посмотри на себя. Загляни в своё сердце и посмотри, какова его огранка. Многих трудности ломают, сгибают, а ты всё время росла.

— Я давно отказался от идеи Богов, — добавил он. — Понимаешь, это всего лишь идея… Человек должен быть хорошим, потому что он человек, а не из‑за того, что за ним кто‑то сверху наблюдает и оценивает.

Так он пытался меня успокоить, вернуть почву под ноги.

— Запомни, — говорил Рома, глядя прямо в камеру, словно хотел, чтобы каждое слово дошло до самого сердца. — Прошли годы в твоей жизни, Лука и я — мы здесь и сейчас. Я никуда так и не делся. Идёт только время, но я с тобой, как и в тот день, когда ты вышла замуж. Представь, каково ему вновь иметь дело с нами? Я знаю, что карма будет. Просто ещё не время, но скоро! Жди!

Он снова и снова повторял, что придёт время и всех, кто причинил зло, настигнет расплата. И в тот момент мне было важно не столько верить в эту расплату, сколько слышать, что он рядом, что я не одна

Глава 22. Репутация Жорика

Узнав все подробности об образовании долга отца, мы с мамкой наконец решились на отчаянный шаг — съездить к Жорику в офис и переговорить с ним с глазу на глаз. Хотелось увидеть его реакцию, поймать взгляд, услышать голос без посредников и адвокатов, без сухих бумаг и официальных формулировок.

Мы приехали рано утром, ещё до рассвета, когда воздух был особенно колючим, а небо — тяжёлым, свинцовым. Машину оставили далеко в поле, за густыми кустами, которые едва сдерживали порывы ледяного ветра. Взяли с собой бинокль — и вот сидим, всматриваемся в пустую дорогу, ждём. Моментами становилось даже смешно: никогда в жизни не думали, что придётся сидеть в засаде, словно в каком‑то нелепом детективе, высматривая приезд собственного родственника. Но в этой абсурдности была своя горькая правда: обычные пути не работали, и приходилось идти на крайности.

Наконец вдалеке показалась машина Жорика. Мы тут же сорвались с места и помчались ему навстречу. Он шёл спокойно, будто ничего не подозревая, не замечая этой грозовой тучи, которая неслась в его сторону. Неторопливо зашёл в офис. Мы примчались следом: я ударила по тормозам, выскочила из машины и почти бегом бросилась к нему.

Увидев нас, Жорик вжался в своё кресло, словно хотел провалиться сквозь пол. Лицо его стремительно налилось красным, глаза забегали, не находя точки опоры. Я остановилась напротив него, твёрдо, не отводя взгляда. Мамка присела на стул рядом со столом, будто заняла позицию, с которой не собиралась уходить, пока не услышит всё до конца.

Началась перебранка — не просто разговор, а настоящая перепалка, где каждое слово было пропитано эмоциями, обидой, годами накопленной горечью. Жорик обещал, что разберётся с долгом Есентукова. Он говорил, что поможет, твердил, что не оставит нас в этой ситуации, и снова, и снова давал обещания, будто пытался укрыть нас от бури своими словами. В какой‑то момент он даже признался, что это его ошибка, что долг — его ответственность, и дал твёрдое слово всё уладить.

Мы поверили ему. Да, выбора в действиях у нас почти не было, кроме того, что мамка всё время твердила отцу: нужно ехать к Жорику, разговаривать, договариваться. Но Есентуков так и не поехал, вопрос не решил, и ситуация только набирала обороты, становилась всё более неуправляемой. Тем не менее мы сделали этот шаг сами: встретились с Жориком, и он дал нам обещание всё исправить. В тот момент это обещание казалось хрупким, как тонкий лёд, но мы цеплялись за него, потому что больше цепляться было не за что.

В нынешнее время обращение в МВД и прокуратуру напоминало ходьбу по замкнутому кругу. А может, так было во все века в России — система будто отторгала любые попытки прорваться сквозь неё. Конечно, узнав все подробности, мы обратились и в МВД, и в прокуратуру, но это оказалось почти бестолковым занятием. Даже имея на руках все доказательства совершённого мошенничества, мы натыкались на глухую стену. Жорик и некий прокуроришка, состоявшие в дружеских отношениях, делали всё, чтобы дело «мухоморили» — затягивали, размывали, прятали за формальными отписками. Мы получали только сухие бумаги, где ни слова не было по существу.

Но и я не собиралась давать им спокойной жизни. Писала и писала во все инстанции: президенту, губернатору, генеральному прокурору, в областную прокуратуру, обращалась на телевидение. Я была везде. Во всех кабинетах меня знали все начальники и все подчинённые — моё имя уже начинало звучать как предупреждение: «Опять она». Дни и ночи уходили на составление заявлений, жалоб, писем, на поиск новых адресов и новых ответственных лиц. Я тратила на это столько времени, сколько раньше не уделяла даже написанию книги.

Некоторое время назад, когда всё только начиналось, отец Есентуков общался со своей сестрой Маликой, женой Жорика. Они обменивались угрозами, пытались запугать друг друга, словно играли в опасную игру, где ставка — всё. Отец твердил, что я намерена поднять на уши всё МВД, но на это его сестра спокойно ответила:

— Когда Жорику позвонили из МВД и сказали, кто и что на него написал, он начал смеяться. Жорик усмехался над репутацией Туласи. Его это веселило до слёз.

Отец передал мне эти слова, и мне тоже стало смешно — но это был горький смех. Потому что Жорику ещё только предстояло столкнуться с моей репутацией «достовалы» — с моими письмами, заявлениями и жалобами, которые сыпались на него, как град. Есентуков же был глубоко опечален этими словами, они оскорбляли его, задевали за живое. Но что толку говорить о враге и его репутации? В борьбе узнаёшь о нём больше, чем из любых рассказов. Наше мышление заточено на то, чтобы думать о выгоде, но эта выгода часто оказывается лишь иллюзией, точкой зрения, которая удобно ложится на наши страхи и надежды.

Я писала днями и ночами, почти не отрываясь. В те дни казалось, что каждое новое письмо — это маленький гвоздь, который я вбиваю в стену несправедливости, надеясь, что рано или поздно она рухнет.

Кстати, о моём враге в лице дяди Жорика нужно знать больше, чтобы по-настоящему понять, с кем я имела дело. Его репутация была намного хуже моей, да и врагов у него накопилось куда больше, чем у меня. К тому же он совершил в своей жизни преступление, которое по человеческим законам не имеет срока давности.

Много лет назад, работая участковым, он в кураже, во время допроса, забил человека до смерти. Помню, какой поднялся кипиш. Жорик то пил, то плакал, осознавая, что сотворил. Но вышестоящие начальники, прикрывая его, перевели в Минюст. Те, кто помогал Жорику, имели с ним общий бизнес. В итоге Жорик кинул всех своих спасителей на большие деньги. У Вдовки и у начальников Минюста был бизнес по переработке зерна — они хорошо зарабатывали, буквально гребли деньги лопатой. Но пришло время оформить этот бизнес документально — законы поменялись. И в этот момент Жорик всё оформил на себя, оставив всех участников ни с чем. Он был из тех, кто познал убийство — пусть и случайное, — и не сломался под тяжестью этого знания, а, наоборот, будто закалился в нём, став ещё более жёстким и расчётливым.

В деревне он чувствовал себя настоящим правителем и царём. Люди для него были редкостным ничтожеством, инструментом, которым можно пользоваться и выбрасывать. Помню один случай из детства: я с сестрой Амонькой купалась на озере. Вдруг примчался дядя Жора с мужиками, все на суете, с оружием. Раздался выстрел. По озеру плавали лебеди, и он средь бела дня просто застрелил одного. Лебедь упал, тяжело и безнадёжно. Жорик прыгнул в машину, подъехал, забрал птицу и вернулся к своим мужикам, будто совершил обычный, ничем не примечательный поступок. Через некоторое время к ним подбежала женщина невысокого роста — она громко кричала на моего дядю, требуя вернуть лебедя: это была её птица. Он застрелил её любимое создание. Дядя лишь ругнулся на неё матом и, махнув рукой, послал туда, где тогда я ещё не была. Для него люди были рабами и средствами, не более.

Он также убивал коров из мелкокалиберной винтовки — просто ради забавы. Работа участковым окончательно распустила его. Он мог прихватизировать списанное оружие, патроны — всё это было в свободном доступе, никак не контролировалось, и после он творил, что хотел, пользуясь своей властью и безнаказанностью.

Но при всей своей репутации крутого парня на деревне от меня он убегал, как мальчишка от строгого учителя ОБЖ. Я звонила ему, родственникам, настойчиво говорила, что нам нужна помощь в организации встречи между мной и Жориком. Дав тогда обещание мне и моей матери, он не собирался его исполнять. Но я всё равно приду, чтобы спросить с него за обещанное. Да и ждать я умею — терпение было одним из немногих оружий, которые у меня оставались.

Как говорил Махатма Ганди: «Сначала они нас не замечают, потом смеются, потом пугают, а после мы их побеждаем». Так и я прожила все эти стадии: сначала меня игнорировали, потом смеялись над моими попытками, потом начали пугать. И вот пришло время, когда страх должен был смениться чем‑то другим. Всё вокруг напоминало 90‑е годы — время, когда порядок в обществе устанавливался не законом, а устрашением, бандитизмом, демонстрацией крутизны. С нами, вернее, со мной, Жорик решил пойти тем же путём — путём запугивания, проверенным методами 90‑х.

Зима. Оставалось около десяти дней до Нового года. В воздухе уже витал запах праздника, но для меня он смешивался с тревогой и предчувствием беды. Позвонил Роман. Он был встревожен, торопился о чём‑то предупредить. На экране его лицо выглядело особенно напряжённым: он закрывал глаза, наклонял голову, словно прислушиваясь к чему‑то невидимому, и этот жест — палец, выставленный вперёд, чтобы я дала ему пару секунд сформулировать фразу, — был мне хорошо знаком. Взгляд с частым морганием в потолок, будто он пытался поймать слова, которые ускользали. Он явно нервничал.

— Я чувствую, что угрожать будут тебе через детей, — наконец произнёс он. — Поговори с ними, чтобы с незнакомыми не разговаривали.

Я слушала, не перебивая, внимая каждому слову.

— Поговори с детьми, объясни, что даже милая тётя или дядя, которые будут спрашивать о маме или о том, как вы живёте, должны более чем насторожить. Пусть сразу уходят к людям, туда, где больше народу.

Он был обеспокоен, почти зол. Рома ругался, твердил:

— Что они творят? Как их накажут всех!

Я приняла его предупреждение всерьёз, как и всегда, когда он говорил о подобных вещах. Тут же, после завершения звонка, переговорила с детьми. Мы решили, что дочка временно не будет ходить в школу, и перевели её на заочно‑очное обучение. Казалось, что мы хотя бы немного обезопасили себя, но предупреждение не заставило долго ждать… Дядя решился на поступок против моего ребёнка.

Жорик выбрал тактику запугивания. Когда‑то в далёких 90‑х годах порядок в обществе устанавливался устрашением — гробами у дверей, зловещими звонками, демонстрацией того, что никто не защищён. Теперь он решил применить эти методы против нас.

В тот солнечный зимний день января я занималась с людьми в рабочем зале: проводила диагностику, кого‑то лечила. Разожгла камин. Пламя в нём с хрустом пожирало брёвна, наполняя комнату уютным теплом. За окном же стоял мороз в минус 21 градус, а снега навалило по самое колено — он лежал плотным, тяжёлым покрывалом, приглушая все звуки. Окно выходило во двор, и многие, не дозвонившись в дверь, начинали заглядывать в него, пытаясь разглядеть, дома ли я.

В тот день к окну подошёл незнакомец — невысокий парнишка в рыжей дублёнке. Он вжал шею в плечи от холода, нос и щёки у него покраснели, а взгляд был каким‑то нарочито несчастным. Я открыла окно, поленившись выходить через парадную дверь, и спросила:

— Что вы хотели?

Сделав жалостливую моську, молодой человек пробормотал:

— Я вам соболезную. Нам сообщили, что у вас случилась беда. Я из ритуальных услуг. Мы можем сопроводить усопшего в мир иной, а траты и расходы готов покрыть Вдовка Жорик.

Я закрыла окно, коротко ответив, что он ошибся. Но внутри всё похолодело. Позвонив отцу, я узнала от него, что в 90‑х годах тем, кого хотели напугать, действительно присылали гробы к дверям, делали подобные звонки — это был особый язык угроз, понятный всем, кто жил в те времена.

Тем временем сын пошёл в магазин. В тот самый момент, когда к окну подошёл незнакомец, Ник уже возвращался. Когда я закрывала окно, а молодой человек уходил прочь, я увидела Ника, подходящего к порогу дома.

Мальчишка, довольно крупного телосложения, взволнованно рассказывал, что по дороге в магазин на него напал мужчина и угрожал ножом, подставив его к самому горлу.

История Ника звучала так:

— Я шёл по натоптанной тропе. Снега было много, и, хоть я и был в сапогах, всё равно приходилось идти по колее. Вдруг я почувствовал, что недалеко от меня, сзади, идёт человек. Я обернулся. Он шёл быстро и был уже в шагах десяти, когда я решил уступить ему дорогу — остановился и отошёл в снег. Дойдя до меня, он вытащил нож и повалил меня в снег. Нож был огромный, охотничий, прямо как у деда. Он пригрозил, чтобы я передал своей матери: пусть отстанет от Жорика, иначе в следующий раз он перережет мне горло.

Я не выдержала, перебила его с нетерпеливой тревогой:

— Что было дальше?

Он продолжил:

— Дальше он встал и поспешил вперёд. Я разозлился, догнал его и ударил ногой ему в спину. Тот упал, а я побежал и спрятался за машину. Я сидел там, пока он не ушёл.

Вот так дядя передал мне свой «привет». В одно и то же время он прислал к нам мужика с ножом к ребёнку и незнакомца из ритуальных услуг — два послания, два способа запугать, два языка угрозы.

Этот день помог мне осознать одну горькую истину: когда твоим родным, детям, родителям угрожает лишение жизни, ты переворачиваешь в себе все знания о духовности, всю практику добродетели, ставишь её с ног на голову. В этот момент прежние идеалы сталкиваются с первобытным инстинктом защиты своего гнезда, и не всегда побеждает то, чему тебя учили.

В тот вечер я совершала обряд Ягьи. В нём я намеревалась попросить о смерти моего дяди и понести аскезу за исполнение этого желания. Тщательно подготовила дрова, удалив с них кору, чтобы ничто лишнее не мешало чистому пламени. Растопила топлёное масло, приготовила подношения: соединила крупы с куркумой и кунжутом. Произнесла слова, которые соединили меня с Амритой. Совершила ритуал с водой и разожгла огонь — он вспыхнул с одной искры и быстро разгорелся в огромное пламя. Другая искра была не нужна: если Амрита соединилась, разжечь костёр не составит труда.

Когда огонь набрал силу, я приступила к чтению мантры. Произносила её, подкармливая пламя то маслом, то крупами, и внутри меня шёл тихий диалог с тем, к кому я обращалась. Но невозможно иметь зло в сердце, повторяя мантру «Ом Намо Нараяна». Нараяна пробудил во мне любовь даже к дяде — после предательства, после мошенничества против отца, после нападения на сына. Постепенно внутри меня утихала буря, и в сердце оставалась только любовь — чистая, безусловная, не требующая ничего взамен.

Это было самым настоящим испытанием: удержаться от того, чтобы не разорвать сердце дяди с помощью практики целительства. Обладая умением работать с образами, энергиями, ментальными телами, можно было просто уничтожить любой важный орган в его теле — мысленно, через концентрацию и силу намерения. Но нет… Ещё было не время ему получить по заслугам. Смерть иногда — слишком лёгкое наказание. А главное, я вновь пребывала в любви и покое.

Я вспомнила свою детскую любовь к дяде: как он казался мне большим, сильным, почти сказочным героем. И всё зло, которое накопилось за эти годы, ушло, растворилось в этом воспоминании. То зло было всего лишь реакцией — острой, болезненной, но не определяющей. А какова была бы ваша реакция на моём месте?

Всё это время мне казалось, что отец начинает осознавать, в какую ситуацию завело его безрассудство, его слепая любовь к машине. Сестра была завалена исками и письмами об изъятии его авто. Я помогала им всеми возможными способами, пыталась возобновить дело в суде, но полиция и прокуратура были связаны дружбой с Жориком — и эта связь была крепче любых доказательств.

Отец всё это время ездил на моей машине. В ущерб себе я оставила нашу семью без транспорта, отдав её отцу. Он же с нами не жил, и возить нас было некому. Мы почти не ездили в город, были привязаны к дому тем, что моё авто было у него, а его машина — у сестры. Мы словно намеренно разлучили отца с его автомобилем, потому что не только я видела эту немыслимую любовь к вещи — она была очевидна всем.

Спустя какое‑то время мы решили отдать ему «Мазду CX‑7». Да и мне понадобился мой автомобиль. Была слабая надежда на то, что, расставшись с «любимой», он хоть что‑то осознал.

В первый же день мы с Есентуковым поехали в город по делам. Нам пришлось заехать во двор многоэтажных домов, и при выезде из него произошла целая история.

Отец сидел за рулём своей любимой «Мазды». Он держался так важно, будто не просто управлял машиной, а владел чем‑то великим. Сразу было видно, что ощущение «крутизны» вновь вернулось к нему. Он дышал медленнее, смотрел на мир чуть брезгливее, словно всё вокруг стало немного ниже его достоинства. Он держал в руках не баранку руля, а символ своего превосходства — вещь, которая давала ему преимущество перед всеми, кто ехал на менее «важном» авто. Он уважал и готов был пропустить на дороге только тех, чьё авто было равно его собственному.

Нам нужно было выехать со двора на городские дороги. В это время во двор заворачивала девочка за рулём простого автомобиля. В машине у неё был ребёнок, который прыгал на заднем сиденье. Она повернула нам навстречу, и по всем правилам уступить должны были мы: ей предстояло выехать на дорогу с интенсивным движением, а нам — заехать во двор, где позади нас была более чем широкая и свободная площадка.

Но отец так не считал. Он словно распушился, как встревоженная курица. Тяжело задышал, начал моргать фарами, показывая, что она должна уступить ему. Но девочка была неуверенным водителем, и для неё дорога была только вперёд. На все его сигналы она двигала машину только вперёд, давая понять, что назад сдавать не будет.

Я тихо, но твёрдо произнесла:

— Пап, уступи ей, она с ребёнком

Но он не слышал. Он начал наезжать колёсами на тротуар, корячился, продолжая протискиваться рядом с её машиной, будто сам узкий проезд был личным оскорблением. Проезжая мимо её окна, он резко высунулся, заглянул ей прямо в глаза — и в этом взгляде было столько собственной «правоты», что у меня внутри всё сжалось. Словно он не просто отстаивал право проехать первым, а доказывал своё превосходство, будто сама вселенная должна расступаться перед его «Маздой».

Я сидела рядом, стиснув руки, и была невольным наблюдателем этой нелепой, горькой сцены. Наблюдателем не дорожного конфликта, а чего‑то куда более глубокого — любви к вещи и того, как эта любовь меняет сознание. В его движениях, в том, как он напряжённо вцеплялся в руль, как шумно выдыхал, сквозило почти религиозное чувство: машина стала для него мерилом ценности, точкой отсчёта, по которой он оценивал и себя, и других.