Шани. Сада-Сати. Книга 4

Жорик испугался. Он боялся, что Есентуков узнает о махинациях, которые в 2013 году провернули Гулька, Вовчик и он сам. Страх подстегнул его действовать ещё хитрее. Он нанял юриста для ведения дела от лица Есентукова. И выбрал он Луку — того самого, моего бывшего мужа.

Лука был принят на предприятие, где мой отец работал директором по изготовлению ячейки, чтобы через эту должность получить доверенность от отца. Иначе пришлось бы объяснять, зачем и кому нужна эта доверенность. Так, через Луку, они получили нужный документ и тщательно скрывали, что идёт судебный процесс между Есентуковым и Барановым.

Самое странное во всей этой истории было то, что Есентуков никогда не встречался с Барановым. Баранову было прекрасно известно, что чечевицу принимал Вдовка Жорик, но юридически на него ничего не было оформлено. Поэтому иск был подан на Есентукова — на имя, которое стояло в документах.

Ситуация напоминала сказку про репку: Жорик договорился с Барановым, Гулька приняла чечевицу на складах Вовчика и расписалась на накладной, зерно посеяли на полях Вовчика, Баранов подал в суд на Есентукова из‑за печати его ИП, а для защиты наняли юриста Луку — моего бывшего супруга, который получил доверенность для одного дела, а использовал её в совершенно другом.

Но жизнь приготовила всем неожиданный поворот — особенно Жорику.

На первом же судебном заседании, когда Лука только начал защищать якобы интересы Есентукова, прямо в зале суда его вывели в наручниках и арестовали. Оказалось, что он уже шесть лет банкротил предприятие в Родненском районе, стал там кредитором, а когда на счета поступали деньги, обналичивал их в банке. Ирония судьбы: человек, окончивший Академию Права, использовал свои знания не для справедливости, а для того, чтобы обманывать людей и наживаться на разорении других. За это его осудили на три года.

Для Жорика ситуация резко усложнилась. Теперь нужно было срочно искать нового адвоката и по‑прежнему скрывать всё от Есентукова. В отчаянии Жорик пошёл за помощью к своему другу детства — действующему прокурору города.

Глава 8. Прокурор

Фамилия прокурора была незамысловатой — Клиймо, а сам он был человеком… своеобразным. Чудненьким, как говорили в посёлке.

Однажды зимой, когда охота была строго запрещена, мой отец, Жорик и прокурор Клиймо решили поохотиться. Они собрали еду, взяли ружья и, наплевав на правила, уехали подальше от лишних глаз. Мой отец взял винтовку, но стрелять собирался только по банкам: его убеждение, что убивать животных нельзя, было сильнее любого охотничьего азарта. Совсем иначе вели себя Клиймо и Жорик. Они входили в раж, глаза их горели от вида крови и смерти, им казалось, что в эти минуты они — настоящие хозяева леса.

Но в тот вечер их ждал неприятный сюрприз. Издалека показался автомобиль со знаками надзорного органа. Увидев его, Жорик и Клиймо мгновенно прыгнули в кусты. Они прижались к земле, вцепились в ружья и замерли, стараясь даже не дышать. Надзорный остановился, подошёл к костру, за которым сидел мой отец, и начал неспешный разговор. Он будто чувствовал, что где‑то рядом прячутся эти двое, и потому не торопился уезжать.

Он присел у огня, заговорил с отцом, тянул время. Часы тянулись мучительно медленно. Уже начало светать, а надзорный всё сидел и сидел, словно нарочно задерживаясь. Жорик и Клиймо окаменели в своих позах, их трясло от страха и напряжения. Они были похожи на загнанных зверей, которые знают, что спасение — в неподвижности.

Только когда солнце поднялось над горизонтом и надзорный наконец уехал, эти двое выбрались из кустов. Они накинулись на еду с жадностью голодных собак, глотая куски, почти не жуя. Их трясло от голода и пережитого ужаса. И в этом была вся их суть: безжалостно стреляя по животным, они чувствовали себя сильными и смелыми, но стоило появиться опасности, как вся бравада исчезала, и оставались только страх и животный инстинкт самосохранения.

Была и другая история, которая ещё лучше характеризовала Клиймо как личность.

Дунька, дочь Жорика, купила дорогие штаны, постирала их при слишком высокой температуре и испортила. Она решила вернуть деньги и подала в суд на магазин. Жорик прибежал к Клиймо просить помощи, привез ему в багажнике домашнее молочко, сметанку, свежие сливки — всё, что могло смягчить сердце прокурора. У «прокуроришки», как его иногда называли за глаза, буквально потекли слюнки, и он пообещал помочь с судом.

Жорик примчался домой, сияя от радости, и радостно сообщил Дуньке хорошие новости. Та потёрла руки и, совсем как её отец, начала мечтать о деньгах, которые вернёт и тут же снова потратит. Но никто не знал, в какой момент и что пошло не так. Суд Дунька проиграла, и по решению суда осталась должна магазину около ста тысяч рублей.

Поэтому, когда Жорик в очередной раз решил пойти просить помощи у этого прокурора, нужно было понимать: это была плохая идея. Очень плохая

Глава 9. Адвокаты

Неведомая сила словно притягивала в эту историю всё новых и новых участников, множа ряды мошенников, будто они росли сами собой, как грибы после дождя. В этой запутанной сказке о чечевице действующих лиц становилось всё больше, а нити обмана сплетались в тугой, почти неразрывный узел.

Жорик нанял адвоката по фамилии Новенькая — по той же отработанной схеме: формально её приняли на одно предприятие, а работать она должна была совсем в другом поле — в судах, защищая интересы Есентукова. И эта помощь пришла от Клиймо: когда‑то они работали вместе, успели подружиться, и теперь прокурор переговорил с ней и настоятельно попросил «разрулить» ситуацию, прикрыв мошенническую схему.

Доверенность достать было до смешного легко: Гулька давно натренировалась подделывать роспись Есентукова и раздавала эти документы налево и направо, не задумываясь о последствиях. Казалось, у них всё получается, они такие ловкие, такие неуловимые. Но с каждым новым шагом они лишь глубже погружались в болото, из которого выбраться будет всё труднее.

Адвокат Новенькая притащила в дело ещё одного участника — своего помощника, адвоката Сараева. Он даже не был знаком с Есентуковым, да и не требовалось: раз Гулька овладела искусством подделки подписи, сам Есентуков в этой схеме был уже лишним. Теперь в нашей сказке про репку игроков стало ещё больше — каждый тянул в свою сторону, но узел затягивался всё туже.

Суд шёл полным ходом. Судья, который вёл дело, постепенно подтягивался к общей тональности этой истории и, казалось, сам становился частью мошеннической цепочки. У Баранова не было весомых доказательств, и его адвокат решился на отчаянный шаг — предложил судье «оплатить услугу». Фамилия судьи была необыкновенной — ЕлиСсратов. Я часто путала её с ЕлиСсатов, и эта путаница словно отражала саму суть происходящего: всё сливалось в один размытый, искажённый образ, где правду было не отличить от лжи.

Баранов открыто предупредил Жорика, что намерен оплатить решение суда в свою пользу, и обозначил сумму — 400 тысяч рублей. Новенькая и Сараев яростно бились за интересы Есентукова, хотя сам он и не подозревал о существовании этой судебной карусели.

Оплата судье от Баранова прошла, и ЕлиСсратов, разбогатевший на эти 400 тысяч, вынес решение: признать Есентукова должником Баранова. При том, что Есентуков и Баранов даже не были знакомы друг с другом.

«Посмотрите, какая идеальная схема мошенничества», — вероятно, думали все участники этой истории, любуясь собственной изворотливостью. Прошли все инстанции: апелляция, кассация и прочие ступени судебной лестницы, но решение оставалось неизменным. Казалось, на этом история должна закончиться. Но она только начиналась.

Глава 10. Лука и его судьба

Наш совместный сын, Никлаус, долгие годы жил с Лукой. Нужно напомнить, что ещё в 2007 году Лука, имея юридическое образование, отсудил у меня ребёнка. Он скрывал его от меня, наговорил ему всякого, убеждая, что я — предатель. Мальчик рос в искажённой реальности, где правда и ложь поменялись местами, а доверие к матери было подточено с самого детства.

Я ничего не делала — судьба сама вернула мне моего мальчишку. С девяти лет он стал жить со мной. То, как трудно нам было тогда, знаем только мы с сыном. Мне пришлось буквально вытаскивать его из паутины лжи, в которую годами погружали его Лука и его родители. Сыну пришлось заново знакомиться со мной, учиться доверять, а реальность, которую он видел теперь, резко расходилась с тем, что ему внушали все эти годы.

В 2018 году Лука вышел из тюремного заключения. Его целью, казалось, стало разрушить жизнь моего рода — да, именно рода, не просто моей семьи, а всей цепочки связей, которая держала нас вместе. Он подавал иски против меня, моей сестры, моего отца, даже судился со школой, где учился Ник. Каждый его шаг был пропитан ненавистью, жаждой мести за что‑то, понятное только ему. Его задачей было испортить наши жизни, и в этом он преуспевал.

Поразительно, но даже после тюрьмы Лука продолжил заниматься юридической деятельностью. Для меня это было словно насмешкой над самой идеей профессии: человек получает образование, чтобы защищать права, помогать людям, нести справедливость. Но для Луки диплом стал инструментом разрушения.

Ещё в 2014 году он начинал вести дело Есентукова — тогда уже была поставлена жирная точка, обозначившая его причастность к этой истории. Судьба словно прокладывала маршрут, но выбор в дальнейших событиях оставался за ним. Он мог пройти мимо, не ввязываться снова, но нет — он не просто не прошёл.

Выйдя на свободу, Лука сам вышел на Баранова, того самого хозяина чечевицы из Ставрополя, и предложил ему свои юридические услуги. Так начался тяжёлый, изматывающий судебный процесс, который стал частью Сада‑Сати моего отца — того самого периода испытаний, когда прошлое возвращается, чтобы спросить с человека по всем счетам.

Глава 11. Сада‑Сати

Как же Есентуков вообще обо всём узнал?

Он продолжал работать на своего родственника Жорика и даже не подозревал, что те суды, о которых на работе то и дело заводили разговоры, касались не Жорика и Баранова, а его самого. Он и представить не мог, что уже проиграл все суды, ни разу не побывав ни на одном заседании.

Жорик понимал, что секрет вот‑вот раскроется, и решил создать такие обстоятельства, при которых Есентуков сам уйдёт с должности директора. Обстоятельства были примитивными, под стать всем поступкам Жорика: он просто перестал выплачивать заработную плату, приезжал, устраивал скандалы, изображая вечно недовольного босса.

Есентуков освободил пост директора на предприятии по изготовлению ячейки для птицефабрик и вступил в новый период своей жизни. Я называю это «приземлением» — моментом, когда человек вдруг оказывается без привычной опоры, без статуса, без уверенности в завтрашнем дне. А в мире астрологии это время совпадало с его Сада‑Сати — периодом, когда Вселенная словно требует подвести итоги и расплатиться по старым счетам.

Пока отец переживал это «приземление», пришло первое уведомление: все его счета были заблокированы, с некоторых сумм уже списали деньги. Он пошёл к адвокатам за помощью, пытаясь понять, что происходит.

Именно в тот период, живя в родительском доме, я впервые услышала о долге. Один знакомый отца, оказавшийся в схожей ситуации, запустил процедуру банкротства. Он нахваливал адвокатшу, которая делала это так легко и быстро, что сравнивал её работу с выпечкой пирожков: мол, она печёт их без суеты и задержек. Это и была её собственная формулировка успеха, которую она охотно повторяла.

Есентуков побывал у моего адвоката, и та отговаривала его от банкротства. Но это был мой адвокат, а не тот, кто помог его знакомому. В итоге отец заключил договор с адвокатом Арсиновой и начал процедуру банкротства.

Когда начались списания, он поехал к приставам, и там ему наконец показали решение суда и сумму долга. Но даже тогда он не вник в суть дела, не попытался разобраться, как и почему этот долг вообще появился, не увидел, что за всем этим стоит Жорик со своими махинациями. Он полностью доверился Арсиновой, надеясь, что она «испечёт ему пирожок» и освободит от долговой ямы. Не знаю, как это назвать — незаинтересованностью, усталостью или просто нежеланием смотреть правде в глаза.

Если знакомого отца обанкротили быстро и без лишних сложностей, то в случае с моим отцом «пирожок» не задался. По ту сторону баррикад стоял Лука, защищая интересы кредитора Баранова — единственного кредитора по этому делу. Лука знал все детали, понимал, как всё происходило, кто в этом участвовал, но, движимый своей необъяснимой местью, всё равно продолжал участвовать в этой истории.

Шёл первый год суда. Отец нервничал, переживал своё «приземление», пытался привыкнуть к новой реальности. Потом пошёл второй год. А тем временем между мной, моей мамой и отцом складывались непростые, фантастические по своей противоречивости отношения — то слишком близкие, то отчуждённые, то полные невысказанных обид.

Мы приближаемся к главной части этой истории — к тому дню, когда в дело отца вступлю я. И тогда начнётся настоящая Махабхарата — война между родственниками, где каждый шаг будет отзываться болью, а каждое слово — эхом старых обид.

Глава 12. Приземление

Что происходит с человеком, когда годы власти и высокого положения вдруг рассыпаются, как карточный домик, и под ногами вместо прочного фундамента оказывается зыбкая, незнакомая почва? Что случается с его гордостью, с тем внутренним стержнем, который годами подпитывался уважением, приказами, подчинением? Именно об этом и пойдёт речь в этой главе — о том, как ломается высокомерие, когда исчезает сама почва, на которой оно росло.

Отцу было невыносимо трудно принять, что он больше не директор. Это не была просто потеря должности — это было крушение идентичности. Слово «директор» будто прилипло к нему, стало частью его голоса, его походки, его взгляда. И теперь, лишившись этого титула, он не знал, кем быть. Переживал он это болезненно, почти физически — словно с него содрали привычную броню, оставив оголённые нервы.

Дома это проявлялось особенно остро. Он перегибал палку, срывался на матери, на внуках, говорил с ними резко, будто пытался доказать, что всё ещё имеет право распоряжаться. В его интонациях слышалась не забота, а требование признания, которое никто не спешил давать. А когда слова не помогали, на помощь приходила водка — она ненадолго стирала реальность, заглушала стыд и растерянность, чтобы на следующее утро всё вернулось с новой силой.

Мы ничем не могли ему помочь. Не потому, что не хотели, а потому, что у нас не было для него нужного авторитета. Он словно «пучился» в нашу сторону — искал в нас виноватых, будто мы, своей обыденной жизнью, своим спокойствием, каким‑то образом отняли у него его прежний статус.

К тому же над нами нависла реальная угроза: мы узнали о долге и понимали, что в любой момент к нам могут прийти приставы, чтобы забрать телевизор, холодильник, всё, что хоть сколько‑нибудь стоит. Мы обсудили это с отцом, договорились, что никого в дом пускать не будем, и объяснили: дом оформлен на меня, и это должно защитить наше имущество от изъятия.

Но в тот день, когда приставы всё‑таки приехали, Есентуков был пьян. Он сидел на крыльце, держа в руке рюмку, и мир вокруг него, видимо, уже плыл. В какой‑то момент он пошатнулся, не удержал равновесие и кубарем прокатился вдоль кухонного окна — прямо перед нашими глазами. Рюмки загремели, когда он зацепил их на своём пути. И в это самое мгновение подъехали приставы.

Через секунду он уже стоял, отряхнулся, будто ничего не случилось, распахнул дверь и, широко разводя руками, закричал:

— Заходите! Забирайте, что хотите!

Я бросилась к выходу, сжимая в руках документы о собственности. Передала копии приставам и твёрдо сказала, что больше не желаю видеть их у нашего порога.

Утром, когда хмель выветрился, а реальность вернулась во всей своей жёсткости, отцу стало крайне неловко. Мы не стали молчать — спросили с него, глядя прямо в глаза:

— Мы же договаривались?!

Пока отец медленно приземлялся с высоты своего высокомерия и директорской должности, нам с мамой доставалось от него не на шутку. Его мир сжался до нескольких болезненных точек, и одной из них стала его любимая машина — красная «Мазда CX‑7». Раньше, пока он работал, он мыл её каждый день, будто это был ритуал, подтверждающий его статус. Теперь работы не было, но привычка осталась. Каждое утро он шёл к матери и требовал денег на мойку.

Мама пыталась объяснять: она не работала, он не работал, а деньги зарабатывала только я, и эти средства шли на то, чтобы прокормить семью. Но эти доводы не помогали. Отец топал ногами, уезжал, возвращался, просил денег на бензин. Мы стали для него источником постоянного раздражения.

Со мной он вообще не мог находиться в одной комнате. Как‑то я не ночевала дома и приехала только утром. Когда я вошла, все были на втором этаже, и только отец сидел один на кухне, в полумраке. Чуб на его голове стоял дыбом — верный признак того, что он снова пил. Я села напротив него, в тишине, спокойно, почти медитативно.

Из‑за угла осторожно выглянула мама, сделала мне знак глазами — мол, не показывай, что видишь её, не давай ему понять, что она там.

Минут десять я просто смотрела на него. Без слов, без упрёков. Тишина становилась почти осязаемой, она давила, звенела. И он не выдержал. Скрежетнув зубами, процедил:

— Как ты меня бесишь! Как вы мне все надоели! Я не могу жить с вами. Сидишь, молчишь и ещё больше бесишь меня!

Он вскочил, торопливо начал одеваться. На следующее утро он приехал, забрал какие‑то необходимые вещи. Мама вышла его проводить. Он сел в свою любимую машину, высунул локоть из окна, надел модные очки, бросил на мать, на свою жену, брезгливый взгляд и произнёс:

— Будь счастлива!

И уехал в неизвестном направлении, чтобы дальше проживать и принимать новую реальность.

А мы остались в доме — мама, я и дети. Мы только недавно переехали, меня здесь почти никто не знал. Я занялась рекламой, начала принимать людей, и постепенно жизнь стала налаживаться. Впервые тогда ко мне пришёл клиент с ладонно‑подошвенным псориазом. Мне удалось ему помочь, и после этого люди стали приходить один за другим. Мы с мамой смогли обеспечить себя и детей, не теряя достоинства.

Прежде чем оказать поддержку тому или иному человеку, задумайтесь: а что именно вы поддерживаете? Будьте внимательны в своих выводах, выбирайте, кому и какую помощь оказывать.

Есентуков, помахав рукой своей семье, уехал строить новую жизнь — он отправился к своей старшей дочери, с которой заранее договорился, что будет жить у них. В семье сестры он рассказывал, как ему было плохо с нами, искусно приукрашивая и придавая нашим поступкам демонический оттенок. Он рисовал нас теми, кто каждый день говорил ему гадости, кто заставлял его жить в аду. При этом он ни словом не обмолвился о том, что сам бросил жену и дочь с тремя детьми. Его не заботило ничего, кроме своей машины — единственной настоящей любви, которая оставалась с ним.

Он так убедительно доносил свою версию, что сестра, не разобравшись, поддержала именно его. В тот момент она не увидела ни двусмысленности, ни подлости. Поверили все: и зять, и сестра, и их дети. Они были ошеломлены нашим якобы непорядочным поведением, но это было лишь временным помутнением сознания.

В итоге два года, пока шёл суд, мы не общались — ни с сестрой, ни с Есентуковым. Даже не созванивались.

А мы с мамой и детьми потихоньку наводили свой порядок: поставили беседку во дворе, построили баню, накрыли крышей мой рабочий зал, продали катер. Трудились в огороде, пожинали плоды своего труда и старались не оглядываться назад.

Глава 13. Форма Кали

Первые два года суда я относилась к этому процессу так, будто он шёл где‑то на другой планете, не в моей семье. Да, я знала, что суды не заканчиваются, но они не задевали меня, не проникали внутрь. Мы с Лукой, несмотря на то что он вёл дело против моего отца, какое‑то время даже общались. Правда, недолго.

Пару раз мы встречались с ним и с Ником, но Лука не горел желанием сближаться с сыном. Брать его к себе он не хотел — в тот момент у него родился другой ребёнок, и, видимо, старые связи уже не имели прежней ценности. Но на каждой встрече, прежде чем поздороваться, он торопливо бросал:

— Только не просите меня выйти из судебного дела против Есентукова.

У меня и не было цели уговаривать Луку ради помощи отцу. Я просто хотела, чтобы он наладил отношения с Никлаусом. Но вскоре мы с Лукой поругались по телефону — и эта ссора оказалась ему на руку. Как раз в тот момент моя сестра проиграла апелляционную инстанцию по делу о машине Есентукова. Лука понимал, что, если отношения с сыном будут продолжаться, рано или поздно Ник начнёт задавать неудобные вопросы: почему папа участвует в судах, которые разоряют его семью, зная, что Баранов — мошенник. Поэтому он сознательно испортил отношения и со мной, и с сыном. Для него игра в месть оказалась интереснее, чем любовь к ребёнку.

После этой победы Лука словно воспарил. Он распрямился, будто сбросил тяжесть, и чувствовал себя непобедимым. Земля под ногами больше не казалась твёрдой — она пружинила под его шагами, подпитывая ощущение силы.

И вот в тот день, когда стало окончательно ясно, что Есентуков проиграл, позвонила сестра. Она сказала, что машину они проиграли в суде и теперь её нужно отдавать — она всё равно была под арестом.

Мы начали понемногу общаться — сначала осторожно, потом всё свободнее. Они стали приезжать к нам в гости, и постепенно всё начало вставать на свои места. Но меня по‑прежнему не касались эти проблемы — до тех пор, пока мы не совершили один обряд, обращённый к Кришне, обряд на исполнение желаний.

Спустя три дня после него мы с мамой сидели и обедали, когда раздался звонок от сестры. И стоило ей произнести эти слова про машину, как во мне что‑то взорвалось. Это была не просто злость — это была мощная, агрессивная, почти животная энергия, которой я раньше в себе не знала.

Я кричала в трубку, сидя в своей машине, не узнавая собственного голоса:

— Никто ничего не заберёт! Никто никому ничего не должен! Этот автомобиль мои родители заработали честно!

Голос срывался, становился нечеловеческим. Мне хотелось выдрать руль, выпрыгнуть из машины, кричать и крушить. Я была не похожа на себя. Эта сила пугала меня, и от страха перед ней я расплакалась — потому что зверь, рвущийся наружу, был слишком велик.

Мама сидела рядом, прижавшись к стеклу, и смотрела на меня с тревогой. Потом тихо сказала:

— Мне кажется, я понимаю, что с тобой сейчас происходит.

Я резко повернулась к ней. Мои глаза, наверное, были налиты кровью:

— Мне было всё равно на машину, на этот суд. Но я ненавижу несправедливость! Вы ничего не должны!

Мама продолжала:

— Помнишь, мы совершали обряд на желания? Я загадала у Кришны, чтобы машина осталась в семье. И, видимо, это ты сможешь её оставить.

Я смотрела на неё, всё ещё пылающая изнутри:

— И какие ещё были твои желания?

Мама, по‑прежнему вжавшись в сиденье, тихо ответила:

— Остальные были простыми: здоровья нам всем, успеха.

Меня начало понемногу отпускать, но внутри всё ещё шевелился зверь — страшный хищник, жаждущий справедливости, готовый сражаться. Мне было страшно: я никогда не испытывала такого желания — желания уничтожить преграду, даже если это человек.

Поскольку в то время я ещё практиковала духовные практики, эта ярость пугала меня ещё сильнее. Я боялась навредить, боялась потерять свою духовность, словно Бишма в «Махабхарате», который страшился нарушить дхарму даже в битве. Мне казалось, что желать зла — значит предать себя. Но позже я поняла, что была неправа.

В тот день я объявила свою «Махабхарату» — битву за справедливость и честь нашей семьи. И первым делом мы отправились на кладбище моих предков. Мне нужно было найти могилу одной конкретной личности из нашего рода, но ни я, ни мама не знали, где она лежит.

Тогда я вошла в состояние «Джун гун» — медитацию в движении — и попросила жителей кладбища помочь мне. С собой мы привезли конфеты и стали оставлять их на могилах. Я сказала маме:

— Идём по открытым дверцам!

Мы шли и клали конфеты только там, где оградка была приоткрыта, словно сама земля подсказывала путь. Конфет оставалось всё меньше, и когда их хватило лишь на одну могилу, мы подняли глаза — и мама вдруг пронзительно вскрикнула:

— Она! Мы нашли её!

Я попросила помощи у этой родственницы, у всего своего рода. Взяла немного кладбищенской земли с её могилы. Потом мы объехали все кладбища, где были похоронены мои умершие родственники, и у каждой могилы взяли по щепотке земли. Я обращалась к каждому, просила поддержки, чувствовала, как род отзывается где‑то глубоко внутри.