Шани. Сада-Сати. Книга 4

Дома, соединив всю эту землю, я завершила особый обряд — он был призван пробудить силу всего рода. Именно тогда я вошла в форму Кали — ещё не осознавая до конца, что происходит, не понимая всей глубины того, что пробудилось во мне.

Глава 14. Стереотипы»

Наше стереотипное мышление словно лепит из людей удобные фигурки, подгоняя их под заранее придуманные шаблоны. Образ медитирующего человека, например, прочно закрепился в коллективном сознании: он непременно тихий, с мягкой улыбкой, милосердный, добрый, вечно творящий добро и ни в коем случае не позволяющий себе даже резкого слова, не говоря уже о крепком ругательстве. Ровно так же мы представляем себе и человека с образованием: он обязан использовать свои знания исключительно во благо, как будто диплом — это не просто документ, а клятва служить добру. Но всё это — стереотипы. Красивые, удобные, но иллюзорные.

Если ты заявляешь о себе как о медитирующем, то, по этим шаблонам, даже не смей ругаться матом — иначе ты «неправильный» практик. Но и это всего лишь навязанный шаблон, хрупкая иллюзия, которая рассыпается при первом же серьёзном столкновении с реальностью.

Когда я была в Китае, мне рассказали одну притчу, и она тогда буквально разорвала моё привычное восприятие. Я долго не могла её понять, носила эту историю в себе, как хрупкое яйцо, боясь раздавить, но и не зная, как к ней подступиться.

Шёл великий учитель Гун‑фу. Навстречу ему двигались пятеро учеников другого великого учителя. Они точно знали, кто идёт им навстречу, но, проходя мимо, даже не поприветствовали его. И в тот же миг великий учитель убил всех пятерых.

В чём же мораль? Я поняла её лишь спустя много лет, а до того просто хранила эту притчу, пытаясь разгадать её смысл. И смысл оказался не в жестокости, а в том, что ожидания и шаблоны могут быть смертельно опасны — и не только для тех, кто их нарушает, но и для тех, кто в них слепо верит.

Так вот, люди, которые медитируют, вовсе не обязаны быть такими, какими мы хотим их видеть. Это просто люди — со своими слабостями, страстями, противоречиями. Да, у них может быть хорошее здоровье, обострённая интуиция, иное восприятие мира: другое обоняние, зрение, способность видеть не только двумя глазами, но и чем‑то гораздо большим. Но это не делает их святыми по умолчанию.

Я и сама долго мыслила стереотипно: считала, что должна быть «духовной», милосердной, постоянно бояться за свою «духовность», словно это хрупкий сосуд, который может разбиться от одного резкого движения. Но разве не об этом же размышлял Бишма из «Махабхараты»? Он тоже боялся. Боялся нарушить аскезу, боялся за свою духовность — и из‑за этого бездействовал там, где его действие было жизненно необходимо. Он молчал, когда слово могло остановить войну. В решающий момент Бишма выбрал страх, а не долг.

Сейчас и я стояла перед похожим выбором: продолжать бояться за свою духовность или стать стрелой Арджуны — точной, стремительной, неотвратимой. Чтобы стать такой стрелой, нужно было признать и пробудить свою обратную сторону, своё Я — Махакали, осознать себя как яростную, мощную, разрушительную силу.

Комфортно ли в этой форме? Нет. Внутри всё кричало, всё накипело, жаждало мщения, справедливости, битвы. Я требовала у Вселенной, чтобы она восстановила равновесие. Но рядом не было никого, кто мог бы подсказать, как справиться с этим огнём, как удержать его, не сгорев дотла. Мне приходилось гасить эту ярость, давить её, а потом рыдать от бессилия и страха перед тем, что вырывалось наружу. Это было мучительно: останавливать естественный для меня процесс, заглушать голос своей силы. Ум сопротивлялся, боялся этого состояния, словно оно могло поглотить меня целиком.

Чтобы хоть немного утихомирить бурю, я решила провести ягью Махакали. Приехали девчонки из школы Кимнаро и стали свидетелями того, как моё тело двигалось резко, порывисто, как речь становилась стремительной, почти отрывистой, а внутри меня бушевал огонь — огонь мести, справедливости, необузданной силы. Я пыталась гасить его, но он прорывался снова и снова, и я рыдала от этого бессилия, от страха, что не смогу его контролировать.

Мы совершили ягью, и на какое‑то время мне стало легче. Совсем ненадолго — словно подул прохладный ветер и тут же стих, оставив после себя лишь воспоминание о прохладе.

Глава 15. Рома

Всё моё тело пылало яростью, будто в каждую клетку проник огонь, который требовал выхода. Я больше не была той женщиной, которую знала раньше. Теперь в моём теле жил только этот огонь — он хотел крушить, разносить всё в щепки, сметать преграды. Я ясно сознавала, что нахожусь в своей яростной форме, но было страшно даже подумать, что это — я. Что эта разрушительная сила — часть меня.

— Рома! — звонила я ему по видеосвязи и рыдала, не сдерживая слёз. — Я вспомнила себя. Помню себя, помню тебя. Помню нас. И сейчас я осознаю, что у меня есть другая форма. Она разрушительна. Я могу лечить, могу помогать, но могу и причинить вред. Мне сейчас так трудно…

Он просил меня не плакать. Рома всегда всё знал. Он был в курсе, что Лука ведёт суд против нас, знал все детали, все подводные камни. Он знал обо мне всё — и при этом оставался рядом. Он был единственным человеком, перед которым мне не стыдно было показать своё настоящее «я», без масок, без попыток казаться сильнее или спокойнее, чем я есть. Единственным, кто всегда был рядом, когда мир рушился.

Глава 16. Детали

Мне пришлось потратить много времени, чтобы разобраться в том, как вообще получилось, что мой отец оказался должником. Две недели я сидела над документами, вчитываясь в каждую строчку, в каждую мелкую пометку, пытаясь собрать из разрозненных фрагментов цельную картину. Отец не вникал в суть дела, полностью доверившись адвокату Арсиновой — той самой, которая обещала «испечь пирожок» и быстро решить все проблемы.

На дворе стоял 2020 год. Дело, которое она хотела завершить в кратчайшие сроки, тянулось уже более двух лет и, казалось, не собиралось заканчиваться. Со временем Арсинова не просто потеряла интерес к нему — она утратила уверенность в том, что вообще сможет его довести до конца.

Главная ошибка адвоката заключалась в том, что она толком не ознакомилась с материалами дела. В той ситуации ещё можно было выйти на основании вновь открывшихся обстоятельств, но Арсинова пошла по пути банкротства, фактически признав долг за Есентуковым. Её решение выглядело поспешным, а возможно, в нём сыграло роль и задетое профессиональное самолюбие.

Чем глубже я погружалась в детали, тем очевиднее становилось, что вся конструкция дела держится на гнилых нитках. Было ясно, что судья ЕлиСсратов принял сторону кредитора не из объективных соображений, а руководствуясь личными убеждениями и, вероятнее всего, коррупционными мотивами.

Нюансов и процессуальных нарушений оказалось множество. Например, иск был принят судьёй на основании доверенности от Баранова, срок действия которой уже истёк. В суде опросили всех участников схемы, но самого Есентукова так и не привлекли к даче показаний. Гулька постоянно меняла свои показания: то утверждала, что работала кладовщиком, то вдруг вспоминала, что была бухгалтером на предприятии Есентукова. Сначала она письменно заявила, что не принимала чечевицу для Есентукова, а позже написала совершенно противоположное.

Проводились даже две экспертизы — печати и подписи Гульки. Подлинность печати так и не удалось установить, а на экспертизу подписи Гулька попросту отказалась приходить. Адвокаты — Новенькая, Сараев и ещё один, Адбукаликов, — активно выступали в суде, якобы защищая интересы Есентукова. Но на деле они отстаивали только интересы Жорика и Гульки. Используя электронную подпись, они сами оплачивали экспертизы, ловко проворачивая всё это за спиной моего отца.

Но самым горьким и унизительным оказался один документ — тот, который подписали Жорик и его брат Вовик. В нём они чёрным по белому заявляли, что никогда не знали Есентукова и даже не были с ним знакомы. И именно эти бумаги адвокаты, действовавшие по липовым доверенностям и представлявшие себя защитниками Есентукова, спокойно занесли в суд. Это было не просто ошибкой — это было преступлением.

Собрав все материалы, разобравшись в хитросплетениях и подтасовках, я поняла: дальше оставаться в стороне нельзя. И я приняла решение — помочь отцу, даже если для этого придётся вступить в бой, где противниками будут не только чужие, но и свои.

Глава 17. Любовь к машине

Наши отношения с отцом будто бы начали понемногу выравниваться — по крайней мере, так виделось нам с мамой. В воздухе даже повисло что‑то похожее на надежду: может, теперь, когда пыль осела, он наконец поймёт, что по-настоящему важно. И судьба словно подбросила ему шанс всё исправить, показать, что мы, его близкие, для него дороже любой вещи, даже той, к которой он прикипел всей душой. Но этот шанс он не использовал.

Параллельно с отцовским делом у меня шёл свой суд — с Администрацией города. Они никак не хотели делать тротуар на нашей улице, а я, не дождавшись решения, сама отвела пешеходную тропинку чуть дальше и перегородила прежний проход. Администрации это не понравилось, и они вышли в суд. Когда к нашему дому приехала экспертная организация, мы сняли заборчик, но проход нужно было временно перекрыть, чтобы никто не ходил по спорной территории. На помощь съехались друзья: они выставили свои машины по периметру, плотно, впритык друг к другу. Не хватало только одной машины, чтобы замкнуть линию.

Мы позвонили отцу, и он приехал. В тот момент во мне вспыхнула особенная, почти детская надежда: вот сейчас он поймёт. Поймёт, что машина — это просто вещь из металла и пластика, а семья — это то, ради чего стоит отложить любые привычки, любые капризы. Что здесь, в эту минуту, важнее быть рядом, помогать, держать строй.

Но не тут‑то было. Он приехал, но не вышел. Постояв совсем немного, он позвонил мне и позвал к себе в машину. Всё это время он сидел внутри, будто прятался за рулём, как за щитом. Я подошла, открыла дверь, и он тут же начал показывать мне переписки — с сестрой, с мастером по ремонту, — и сыпать какими‑то нелепыми объяснениями, будто оправдываясь перед кем‑то заранее. Он рассказывал, что к нам приехали всё сносить, что срочно нужна машина, чтобы поставить её на «его» место, и искал того, кто мог бы его подменить, прикрываясь искажённой, раздутой версией событий. В этих сообщениях сквозила какая‑то лихорадочная потребность доказать, что он всё ещё контролирует ситуацию, что без него никак.

Я посидела с ним немного, увидела, чем он занят всё это время: не нами, не тем, что происходит вокруг, а попытками удержать иллюзию собственной значимости. Когда я вернулась домой, он уже запустил следующий манёвр — позвонил моей сестре.

— Калика, тут такое дело, — заговорил он быстро, будто оправдываясь. — Меня мать твоя и сестра попросили машину поставить рядом с их домом, у них тут какие‑то судебные дела с Администрацией города. Мы машинами перекрыли проход для пешеходов. Машина на тебя оформлена, ты как‑никак в полиции работаешь. Я у тебя разрешения не спросил…

Сестра отреагировала резко:

— Убери срочно машину. Зачем вы вообще на меня её переоформили? Лучше бы на Туласи оформляли. Мне эти проблемы не нужны, я в органах работаю.

— Ну ты позвони ей сама, тебя она лучше поймёт, — продолжал он, ловко перекладывая ответственность.

Сестра перезвонила мне и эмоционально потребовала убрать машину. Я спокойно предложила:

— У меня тут стоит машина помощника судьи, она не боится, как ты. Давай я просто спрячу номера. Надену на них чёрные пакеты.

Это немного успокоило сестру, и она согласилась. Я вышла к машине. Отец уже разворачивал её, собираясь уезжать. Я остановила его и сказала, что нужно надеть пакеты на номера. Услышав это, он вспыхнул, будто я предложила ему что‑то унизительное.

— Не нужны мне никакие пакеты! Я не могу подвести старшую дочь, помогая младшей! — возмутился он, словно это был вопрос чести.

— Но ты её не подводишь, она сама даёт согласие на это, — спокойно возразила я.

Он не слушал. Уехал, снова оставив нас разбираться с его проблемами. Когда я вернулась в дом, мама говорила много, много горького о нём. Я смотрела на неё и видела только мимику, движение губ, а вокруг стояла звенящая тишина, в которой слова будто растворялись, не долетая до меня.

А в голове у меня всплывали другие картины: как он, сияя, протирал тряпочкой переднюю панель, ласково, почти интимно разговаривал со своей «ласточкой», прихихикивал, будто она живая. Как с каким‑то мальчишеским счастьем мчался на ней, и глаза его горели. И вот эта любовь, эта нежность, адресованная машине, была такой настоящей, такой глубокой, что всё остальное рядом с ней меркло.

Сначала я думала, что эта ситуация — его шанс изменить отношение к нам. Но теперь эта история стала для меня показательным спектаклем, жестоким и честным: она ясно дала понять, что у него есть только одна настоящая любовь — любовь к своей машине.

Глава 18. Варианты возможности

Я сама составила и подала документы в Арбитражный суд, подробно описав все обстоятельства, каждую деталь, которая могла иметь значение. Параллельно я обратилась к жене Вовика, старшего брата Жорика. Она ничего не знала о хитросплетениях дела, и наша переписка поначалу была вежливой, почти отстранённой. Я просила её только об одном: поговорить с мужем и помочь мне организовать встречу с Жориком.

Жорик быстро узнал, что дочь Есентукова не просто следит за делом, а досконально его изучила. Ему донесли об этом бывшие адвокаты, которые продолжали наблюдать за моими действиями. После этого на мои звонки он не отвечал. Он бегал от меня, словно мальчишка, которого поймали на шалости. Я никогда раньше не видела такого трусливого поведения у взрослого мужчины. Чего он боялся? Почему нельзя было просто встретиться и поговорить? Может, ему было стыдно, а может, он понимал, что натворил что‑то непоправимое, и если этот узел развязывать, то придётся делать это своими деньгами.

Жена Вовика и сестра Есентукова могли бы повлиять на ситуацию, но обе предпочли отойти в сторону. Они понимали: если вмешаться и попытаться что‑то исправить, долг ляжет на их семьи. Они не представляли, как далеко зашло это неправедное дело, и не хотели становиться его частью.

Наконец нам назначили первое слушание. Все участники процесса заметно нервничали, и мы не были исключением. Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь: чего я так боялась? В зале суда я выступала уверенно, не заискивая перед судьёй, чётко излагая свои доводы. Страшно было только в первый раз, пока не прозвучали первые слова, пока не пришло ощущение, что я имею право здесь быть и говорить.

Судье этот процесс явно был не по душе — это читалось в каждом его движении, в интонациях, в том, как он торопил всех, будто хотел поскорее с этим покончить. Он помнил о деньгах, которые когда‑то взял за это дело, и понимал: теперь всё всплыло, и никто не знает, куда приведёт эта кривая.

После первого слушания дело перенесли на месяц. Ждать целый месяц оказалось тяжелее, чем участвовать в самом процессе. Было невероятно трудно удержать своё мышление в «здесь и сейчас», не улетать в мечты о том, как на следующем заседании нам откроют дело заново, позволят доказать, что мы не виноваты.

Спустя месяц мы приехали за час до заседания, поставили машину на единственное свободное место и стали ждать остальных участников: нашего адвоката, судью, всех, кто должен был появиться. Неожиданно мимо проехал ЕлиСсратов. Он припарковал недалеко от нас свой белый джип. Я тихо произнесла:

— А вот и судья приехал.

Отец вдруг сорвался с места и бросился к нему. Я не понимала, что происходит. Он подбежал к судье и, указывая рукой на нашу стоянку, громко заговорил:

— Мы тут! Вон там стоим!

Судья смотрел на него с явным удивлением, будто не знал, как реагировать на эту внезапную активность. Отец вернулся в машину, и я спросила:

— Что это было?

Есентуков посмотрел на меня с таким же недоумением и вдруг спросил:

— А кто это был, наш адвокат?

Я не смогла сдержать смех:

— Нет, это наш судья!

Мы посмеялись над этой нелепой, почти трагикомической сценой, но позже мне стало ясно, что за этим стояло. Минут через пятнадцать я решила сходить за кофе: на улице стоял трескучий мороз, и очень хотелось чего‑то горячего. Я зашла в здание суда и снова встретилась с судьёй — в кафетерии. Он набирал булочки и пышечки, и мы на мгновение замерли, присматриваясь друг к другу, словно пытаясь прочитать что‑то важное в глазах собеседника.

Ещё через некоторое время мы собрались в зале заседания. В тот день я чувствовала, что судья проникся к нам. Он осознавал, что мы — заложники системы, что наши шансы невелики, и в то же время понимал свою причастность к этому делу.

Наше дело снова перенесли, но теперь уже не на месяц, а всего на несколько дней. Приехав домой, я позвонила Роману и рассказала ему обо всех этих случайных встречах, о поведении отца, о взгляде судьи.

Рома спокойно объяснил:

— Поведение отца — не случайность. Это создание точек, где судья может увидеть твоего отца и тебя как обычных людей. Он может осознать вашу ситуацию и, возможно, захочет помочь. Но сделает ли он такой выбор — это уже вопрос его собственной совести.

Его слова немного успокоили меня. Я продолжала читать мантры Нараяне, веря, что он — сила добра и дхармы — обязательно поможет мне победить, что справедливость восторжествует. Я строила иллюзии, придумывала, как сложатся обстоятельства, и твёрдо верила, что именно так и будет. Моей веры в него было много, но, как оказалось позже, её было недостаточно.

Глава 19. Ярость

Мой учитель однажды дал мне знание, которое звучало почти как парадокс: «Не всякая победа приносит победу, не всякое поражение приносит поражение». Он объяснял, что иногда видимая победа оказывается истинным поражением, а кажущееся поражение — на деле победой, скрытой от глаз. Учитель Кришна словно заранее готовил меня к поражению, вкладывая в меня эту мысль, но надежда всё равно была сильнее.

В день нашего суда судья был резок, нервозен, перебивал, не давал толком ответить на вопросы и всем своим видом показывал, что ему всё это давно надоело. Он подчёркивал, что мы опоздали, что система устроена так, что никому не важно, прав ты или нет — главное, соблюсти сроки и правила. В итоге он отказал нам. Выходя из зала, бросил вслед с издёвкой:

— До свидания!

Внутри у меня всё рухнуло. В тот момент я мысленно разбила его голову о колено и расколола на две части. Пока мы ехали домой, меня всю трясло, внутри снова пробуждалась яростная форма, которую я с трудом сдерживала. В этом состоянии мой голос переставал быть женским — он превращался в рычание, в глухой, низкий звук, который шёл откуда‑то из самой глубины.

Отец вёл машину, а я в своём воображении уже оголила мечи в виде мачете и летела к ЕлиСсратову. Я вскочила перед ним на стол, схватила его за седой чуб и отрезала ему голову. Я рубила его мечами, кромсала на мелкие кусочки, не чувствуя ни жалости, ни сожаления. Вся моя энергия была направлена на его уничтожение. В конце концов я немного успокоилась и мысленно пересадила ему больную печень одной из моих пациенток:

— Пусть медленно разлагается.

Так я вершила свою справедливость. Я злилась на своих богов за то, что они оставили меня, не помогли добиться правды. Куда делась моя добродетель? Может, меня сейчас проверяют, а я тут творю такое? Может, мне следовало поступить, как Бишма: промолчать, отсидеться в стороне, ведь это дело отца, не моё?

Зачем мне вообще помогать ему, если он любит машину больше, чем нас? Ну, проиграли они с сестрой автомобиль — пусть отдают, разве это стоит таких усилий? Но тогда почему мама загадала у Кришны желание, чтобы машина осталась в семье? Она и сама не могла этого объяснить. После её желания я словно стала одержимой, готовой воевать и уничтожать ради этого.

Честно говоря, в то время я заново знакомилась с собой, познавала себя в этой сильной, обжигающей ярости. Меня уже почти не волновало, как поступал или поступает мой отец. Важнее было другое: кто я в этой истории? Какая я? Ведь, как говорят, при жизни мы изучаем не мир, а самих себя.

И я решила, что я — не Бишма. Если я и причиню кому‑то вред, то только потому, что этот человек его действительно заслужил. Я буду исполнять свой долг дочери и защищать отца, несмотря на все наши недопонимания, вопреки им. Я горела огнём, и разрушительная сила кружилась вокруг меня, словно вихрь. Я начинала понимать состояние Махакали, ту ярость, которую описывают ведические писания, и узнавала её в себе.

Возможно, кому‑то сейчас всё это покажется неправильным: ведь принято творить добро, подставлять щёку, беречь себя и близких. Но для меня тогда жить иначе не имело смысла. Я была готова биться до последней капли крови. Именно в таком качестве, в такой форме я и жила.

Этот огонь ярости разрушал и меня саму. Он был слишком сильным, я не могла совладать с ним, и это пугало больше всего.

Глава 20. Заблуждение

Когда мы выбираем Божество, определяем для себя религию, в которую собираемся верить, в голове незаметно складывается странная, почти детская логика: если я «бескорыстно» помню о своём Боге, если я исправно возношу молитвы и стараюсь быть благой, то Он просто обязан беспрекословно выполнять всё, о чём я прошу. Дать денег, подарить дом, машину, оградить от бед. Получается, наша вера в Бога нужна нам прежде всего для того, чтобы иметь опору, гарантию: Он должен нам, потому что мы в Него верим.

Такая же вера жила и во мне в те дни. Я старательно выстраивала свою жизнь по этому негласному договору: буду хорошей, буду безгрешной перед своим Богом, а взамен Он воздаст мне по справедливости. Именно за мою благость мне и положено получить своё. Такова была моя вера — простая, прямолинейная, удобная.

Но время шло, я старалась быть хорошей, делала всё «как надо», а воздаяния всё не было. И тогда внутри поднималась горькая обида: где же оно, обещанное? И тут же приходило осознание — это иллюзия. Моё заблуждение. Я ждала, что Бог снизойдёт с небес и своим трезубцем сокрушит моих врагов точно по моему плану. Мы должны были разгромить суд, мошенники — ответить по закону. Но по какому закону? По человеческому?

В тот момент я сама не понимала, чего требую от своих Богов. Я жаждала правосудия в том виде, в каком его видим мы, люди: понятного, зримого, укладывающегося в привычные рамки справедливости. Но Боги не живут по человеческим меркам. Они движутся по своим законам — кармы, судьбы, высшей воли. Как ни назови, суть одна: их справедливость не обязана совпадать с нашей.

Особенно остро это чувство пришло после того, как мама загадала у Кришны желание, чтобы машина осталась в семье. С этого момента я словно включилась в игру человеческих ценностей, хотя раньше держалась чуть в стороне. Сначала было безразличие, а потом — полная вовлечённость, напряжение, борьба. И это и есть часть игры Кришны: он мягко подводит к тому, что ты сам выбираешь, во что ввязываться.

Вообще, наша вера в Бога — во многом иллюзия, в которой мало кто готов честно себе признаться. Взять хотя бы фразу «Побойся Бога!». В ней раскрывается вся суть такого отношения: нужно бояться, потому что Он покарает. Ты должен быть хорошим не потому, что такова твоя природа, а потому, что всё видит Бог и обязательно накажет за плохое поведение. Это не вера, это сделка, пусть и завуалированная под духовность.

Мне был нужен этот переломный момент. Пока я играла по правилам человеческих законов и ценностей, в мире божественном я рушила собственную религию и свои иллюзии о вере. Снова и снова я спрашивала:

— Почему ты, Кришна, не помог мне? Сейчас? Сегодня, в суде? Где твоя дхарма? Где твоя справедливость?

Я требовала ответа, злилась, обижалась, но при этом всем сердцем чувствовала Его грусть. За моей истерикой, за этим криком о справедливости пряталась истина, которая придёт чуть позже. А пока мы грустили вдвоём — я и Кришна. Я обиделась на Него, не понимая происходящего «здесь и сейчас», но из моего сердца Он никуда не девался.

Глава 21. Разговор с Романом

Сразу после суда, едва добравшись до дома, я набрала Романа по видеосвязи. Голос дрожал, слёзы лились сами собой, и я не пыталась их сдерживать — в тот момент это было невозможно.

— Ром, мы проиграли суд… Ну как так? В чём в этом мире справедливость? Ведь судья понимает, что мы правы. Это же очевидно! Почему у меня нет сил, чтобы защититься от этой несправедливости? Где Боги? Где их помощь? — слова вырывались потоком, я задыхалась от эмоций, и это состояние было мне непривычно. Обычно я держала всё внутри, старалась быть сильной, а тут вся броня рассыпалась.