Неизведанные земли. Колумб

Поэтому было бы необоснованным предполагать, что Колумб сформировал свое представление о малости мира уже во время плавания в Гвинею, состоявшегося между 1482 и 1485 годами, причем скорее всего в последний год[128]. На его воспоминание об этом путешествии могли повлиять более поздние события, соответствующим образом его изменив. Например, было бы логично представить, что Колумб внимательно перечитывал Пьера д’Альи примерно в 1498 году, когда готовил подробное обоснование своего заявления об открытии короткого пути в Азию. Тогда он мог бы отнести ко времени путешествия в Гвинею зарождение взглядов, которых на самом деле придерживались позже. Тем не менее к 1492 году он, несомненно, уже ознакомился с какой-то теорией о «малости мира» или, по крайней мере, с теорией об узкой Атлантике (возможно, принадлежавшей Тосканелли) или сформулировал ее для себя. В противном случае его неоднократное отстаивание в трудах, которые могут быть датированы этим годом, близости Азии к Европе при путешествии на запад необъяснимо[129].

Очевидно, размышляя о путешествиях в Азию и к Антиподам, Колумб также имел в виду третью возможную цель. По крайней мере, по словам одного из первых и привилегированных биографов, он надеялся пополнить растущий список недавно открытых атлантических островов. Большая часть собранных им эмпирических данных о потенциале отдаленной Атлантики относилась только к неоткрытым новым землям. Хотя, например, потерпевшие кораблекрушение люди с плоскими лицами, которых, по его утверждению, он видел в Ирландии, должны были, по его мнению, прибыть непосредственно из «Катая», а различные обломки и коряги, выброшенные на берег Атлантики, ни о чем не говорили: они могли происходить из любой земли, лежащей к западу. Еще сильнее питали надежды на новые открытия, которые только предстоит сделать, собранные им сообщения о виденных моряками исчезающих островах (вероятно, то были просто облачные гряды) за пределами известных атлантических архипелагов. Работа картографом позволила ему досконально ознакомиться со сказочным путеводителем по Атлантике его коллег, так что при первом пересечении океана у него была с собой «карта островов», и он относился к ней с уважением, как к надежному источнику[130].

Таким образом, когда Колумб разрабатывал Атлантический проект и искал покровителей в 1480-х и начале 1490-х годов, он мог иметь в виду три возможных пункта назначения: Азию, Антиподы и еще не открытые острова. Историки и биографы, как правило, стремились приписать ему приверженность только к одному из направлений, следуя традиции, заложенной самим Колумбом, который, по-видимому, рассматривал постоянство как свидетельство богоизбранности. Однако объективные данные свидетельствуют о том, что он рассматривал все три направления в разное время, а иногда и одновременно, и отстаивал их по отдельности, обращаясь к разным аудиториям. В условиях королевского поручения, которое он, наконец, получил в Испании, в качестве его цели упоминаются «острова и материки», то есть охвачены все возможности; «Сомнение святого Августина» указывает на проект по открытию Антиподов, а традиционное утверждение, согласно которому его предложению в Португалии не хватило достоверности отчасти из-за «его фантазий об острове Чипангу», предполагает (если оно достоверно), что на самом раннем этапе поисков покровительства он рассматривал азиатское направление[131]. Вспомним, что Колумб мог заниматься исследованиями не ради них самих, а как средством личного продвижения по социальной лестнице – и сразу отпадает необходимость видеть его «непоколебимую» последовательность в отношении конкретных проектов. Его «уверенность» исчезает. Он был полон решимости отправиться в путешествие, но при этом в самых разных направлениях.

Ментальная картина мира Колумба, его географические идеи в целом сформировались между началом его самообразования в области космографии, вероятно в 1480-х годах, и периодом систематических работ в этой области, начиная с 1498 года. Если точнее, начало процесса приходится на время до 1484 года, когда он, как традиционно предполагается, впервые подал прошение португальской короне. А завершение процесса можно условно отнести к периоду до 1495 года, когда у него уже была репутация знатока космографии среди современников[132]. В любом случае лучше отбросить агиографическую традицию, согласно которой его идеи полностью сформировались до первого пересечения Атлантики, и оставить в стороне равную по интенсивности позицию недоброжелателей, полагающих, что Колумб, очевидно, получил готовую картину мира от какого-то неизвестного составителя. Тогда становится ясно, что процесс интеллектуального становления был долгим, охватывающим весь жизненный путь мореплавателя, и подпитывался опытом и наблюдениями, а также чтением. Как и религия, ученость была чем-то, что со временем становилось для него все более важным. На его отношение к прочитанному влияли собственные победы и огорчения. В результате географические идеи постоянно эволюционировали и иногда могли быть кардинально пересмотрены. Образ непреклонного Колумба, унаследованный нами от биографической традиции, нуждается в серьезном очищении. Несомненно, он был по темпераменту упрям и одержим, но мог с одинаковым упорством придерживаться разных идей.

Тем не менее, вероятно, можно считать 1480-е годы решающим десятилетием в формировании мировоззрения Колумба, когда он стал географом, а также практическим мореплавателем и когда он приобрел достаточно знаний, чтобы иметь возможность подкреплять проекты путешествий аргументами, почерпнутыми из письменных источников. По крайней мере, в тот период Колумб на какое-то время отказался от своей купеческой деятельности, занявшись торговлей книгами и составлением карт. Доказательством тому являются подтвержденные свидетельства Андреса Бернальдеса, хорошо его знавшего, и Бартоломе де Лас Касаса, имевшего доступ к его бумагам. Что касается карт, то сам Колумб хвастался, что Бог научил его искусству картографа и что он демонстрировал карты своим покровителям, когда молил их о поддержке[133]. Если эти свидетельства достоверны, то к этому времени Колумб приобрел определенную «книжную ученость», что, судя по заявлениям Бернальдеса и Лас Касаса, должно было произойти в начале второй половины 1480-х годов. С самого начала своей карьеры он имел привилегированный доступ к книгам. Предание о том, что его брат Бартоломео (Бартоломе Колон в испанском написании) присоединился к нему в Лиссабоне, где научился составлять карты, помогает объяснить смену профессии Колумбом и предположить, что начало их совместных занятий в области образования может быть датировано еще более ранним периодом, поскольку постоянное проживание Колумба в Лиссабоне закончилось после 1485 года.

В немногих сохранившихся книгах братьев заметки, нацарапанные на полях корявым и почти неразличимым почерком, являются нашим единственным свидетельством о формировании мировоззрения Колумба из первых рук. В последние годы они были тщательно проанализированы учеными[134]. Трудность датировки книг, которые, возможно, были читаны и перечитаны много раз в течение длительного периода, повышает опасность того, что мы отнесем к раннему периоду жизни Колумба убеждения и интересы, сформировавшиеся гораздо позже.

Некоторые из обнаруженных в них приоритетных интересов трудно вписать в убедительную картину развития мировоззрения Колумба. Например, его интерес к вопросам гидрографии очевиден, но, по-видимому, имеет отношение только к его деятельности картографа, а не исследователя. Он был явно одержим легендой об амазонках, принимая к сведению каждое упоминание о них. Более того, дважды во время своих исследований в Новом Свете ему казалось, что он столкнулся с такими существами или разминулся с ними. Но были ли поиски амазонок частью его «великого замысла»? Возможно, он интересовался ими просто как декоративным элементом для своих будущих карт? Или как источником лестных образов, приложимых к испанской королеве, считавшей себя сильной женщиной? Эти заметки также свидетельствуют о его интересе, почти наверняка сформировавшемся до 1492 года, к вычислениям возраста мира и, как следствие, к вычислениям даты наступления Тысячелетнего царства. С конца 1490-х годов милленаризм[135] стал одной из самых заметных навязчивых идей Колумба, а завоевание Иерусалима, которое, как утверждал, он предложил испанским монархам в качестве будущего проекта перед своим отъездом в Новый Свет, в его поздних трудах трактовалось как эсхатологический символ. Но означает ли это, что Колумб еще до 1492 года являлся фантазером-милленарием, вынашивавшим соответствующий «тайный план»? Разумно предположить лишь то, что ранние заметки указывают на тенденции в мышлении Колумба, которые, возможно, зародились рано и созрели поздно.

Из полудюжины книг, которые он прочитал наиболее внимательно и которые, возможно, оказали на него какое-то влияние, по крайней мере четыре должны были попасть ему в руки до 1492 года. Однако только в конце 1490-х годов Колумб начал (в сохранившихся трудах) объединять всю информацию в то, что можно было бы назвать систематической космографией. Было бы опрометчиво предполагать, что Колумб, например, в 1498 году просто суммировал идеи, которые последовательно развивал до 1492 года. Тем не менее книги, о которых идет речь, остаются бесценным путеводителем по широкому спектру идей, которыми располагал Колумб при разработке своего проекта. Они, по всей вероятности, легли в основу письменного сочинения в его поддержку, которое, как позже вспоминал Колумб, он представлял во время поисков покровительства:

«В нем цитировались труды многих заслуживающих доверия авторитетов, написавших исторические сочинения, в которых рассказывалось об огромных богатствах в этих частях света. И точно так же было необходимо присовокупить к этому высказывания и взгляды тех, кто письменно описал географию мира. И наконец, Ваши Высочества решили, что это должно быть осуществлено»[136].

Из этих основных текстов ни один не был более важен для Колумба и вообще для географии его времени, чем «География» Птолемея[137]. Заново открытый западными учеными в начале XV века, этот александрийский сборник II века объединил многие знания и идеи Античности. В Италии и Португалии, где Птолемей пользовался самой долгой и широкой популярностью, авторитет «Географии» был выше авторитета всех других текстов. Опираясь на Птолемея, Колумб узнал или подтвердил некоторые сведения, имеющие фундаментальное значение для разработки планов пересечения Атлантики. Во-первых, то, что мир представляет собой идеальную сферу, – наблюдение неточное, но в то время бывшее общепризнанной истиной, которое служило целям исследователя до тех пор, пока, как мы увидим, он не отказался от нее на основании собственных наблюдений в 1498 году. Во-вторых, Птолемей учил, что известный мир простирается полосой суши от западных оконечностей Европы до самых восточных пределов Азии и что между этими двумя точками лежит промежуточный океан. Это являлось общим местом в средневековой картине мира еще до нахождения труда Птолемея, но он авторитетно подтвердил, что теоретически возможно пройти из Европы в Азию через Атлантический океан. Последним пунктом, в котором сведения Птолемея совпадали с планами Колумба, было то, что к югу от известного мира существовали неизвестные земли: в зависимости от широты, которую он бы выбрал для путешествия, это давало возможность совершить новые открытия. Более того, Птолемей, в представлении большинства читателей, перекрыл восточный путь в Индию гипотетическими землями, окружающими Индийский океан. Нет никаких свидетельств того, что Колумб разделял эту точку зрения, но в то время к ней относились серьезно: в 1490 году Португалия отправила шпионскую миссию в Индийский океан именно для проверки гипотезы. Если бы маршрут вокруг Африки оказался недоступен, это стало бы дополнительной причиной для попытки прямого перехода через Атлантику.

Птолемей оказал поддержку Колумбу и как картографу, и как исследователю. Колумб перенял александрийский принцип построения карт на градусной сетке и фиксации расположения мест по координатам долготы и широты. Обещанная покровителям карта, на которой запечатлены его открытия в Атлантике, была задумана по принципам Птолемея, и попытки – всегда крайне безуспешные – определить долготу и широту различных мест сопровождают его рассказы о путешествиях. Поскольку не сохранилось ни одной достоверно подлинной карты, начерченной рукой Колумба, невозможно быть уверенным, насколько он на практике следовал принципам Птолемея. История создания его карты Нового Света представлена только нетерпеливыми требованиями испанских монархов довести работу до конца, что, скорее всего, означает, что она так и осталась незавершенной. Утверждалось, что карта, которая, вероятно, была создана по результатам работы Колумба, – турецкая карта 1513 года, составленная на основе захваченных испанских документов, – действительно имеет признаки копирования с карты, нанесенной на градусную сетку[138]. Однако поскольку Колумб плохо ориентировался в широтах и, подобно всем его современникам и последователям в течение более чем ста лет, никогда даже отдаленно не приближался к решению проблемы определения долготы, любые усилия, которые он мог предпринять, в лучшем случае предварительны.

В других отношениях принципы Птолемея были менее полезны для Колумба. По мнению Птолемея, которое разделяло большинство современников мореплавателя, известный мир занимал ровно половину окружности земного шара. Хотя Птолемей допускал, что неизведанный Восток может простираться и за этот предел, пересечение Атлантики потребовало бы плавания через половину земного шара – расстояние, наверняка недоступное ни одному судну того времени, особенно в относительно южных широтах, выбранных Колумбом. Более того, расчет Птолемеем длины земной окружности был, по мнению Колумба, слишком щедрым – примерно на 8 % больше той цифры, которой придерживался он сам. Тогда Колумб отказался от Птолемея и занялся поиском других авторитетов, обещавших более короткое путешествие. Сам Птолемей познакомил его с первым из них, Марином Тирским, превысившим оценку Птолемеевой протяженности известной в мире суши на 45°. Эта цифра сохранилась только благодаря тому, что Птолемей отказался от нее. Ближе к концу своей жизни Колумб утверждал, что доказал правоту Марина и неправоту Птолемея[139].

Отношение Колумба к Птолемею является любопытным свидетельством его умственных исканий и проблем научных исследований в то время, когда эксперимент начинал соперничать с традицией как источником научного авторитета. Колумб испытывал глубокое уважение к текстам и, вероятно, даже определенный трепет, что естественно для самоучки. Но знал, что они не способны удовлетворить его страстное желание познать «тайны этого мира», и позже, исходя уже из опыта, всякий раз, когда ему удавалось опровергнуть что-то из сказанного Птолемеем, откровенно ликовал. Он гордился тем, что, вопреки александрийскому мудрецу, смог засвидетельствовать во время путешествия к Золотому берегу, что тропические области пригодны для жизни (хотя, как и со многими наблюдениями Колумба, здесь не обошлось без ошибки: в то время он полагал, что находится на экваторе, тогда как на самом деле находился в пяти градусах к северу от него)[140]. Однако изучение и знание текстов, а также признание авторитета Птолемея, когда это соответствовало целям Колумба, оказали плодотворное влияние на зарождение его идей. Поскольку заметки Колумба о «Географии» Птолемея не сохранились, их нельзя использовать, как и заметки в других книгах, для получения четкого представления о ценностях и приоритетах Колумба, а также о его умственной работе. Однако будет справедливо отвести книгам и чтению первостепенное место в формировании его географических представлений.

Частичные коррективы в труд Птолемея можно было внести на основе путешествия к границам Азии, описанного в «Книге Марко Поло». Принадлежащее Колумбу издание этой книги 1485 года почти наверняка не было приобретено для его библиотеки до 1496 года, но его труды показывают, что к 1492 году он вполне познакомился с восточными топонимами в интерпретации Марко Поло. Текст путешественника был очень старым и тщательно изученным во времена Колумба, но его авторитет вызывал споры. Венецианцу особенно доверяли ученые Италии и Южной Германии, но в других странах и в среде более традиционных ученых к его книге отнеслись скептически. В Испании о книге, по-видимому, было мало известно. Средневековые люди наслушались слишком много басен о несметных богатствах и невиданных чудесах Востока, чтобы с готовностью поверить в истории, столь полные чудес, как рассказы Марко Поло. Расхожее название его книги Il Milione[141] воспринималось как ироничный намек на ненадежные россказни шарлатана. Текст не имел того авторитета, на который Колумб мог бы ссылаться при обосновании достоинств своего плана; но он не обладал критичностью к подбору доказательств и находил Марко Поло особенно полезным в трех отношениях.

Прежде всего, Колумб предположил, что путешествия венецианца по Азии, должно быть, завели его далеко за границы того, что Птолемей считал самым дальним пределом суши. Это само по себе уменьшило бы слишком большой, недоступный для плавания океан Птолемея. Более того, Колумб особо отметил сообщение Марко Поло, что у берегов Азии находится не менее 1378 островов. Это было равносильно обещанию высадиться на сушу еще до появления материка. Наконец, Марко Поло сообщил, что в 2400 километрах от Китая находится весь позолоченный, покрытый садами и обильными водоемами остров Чипангу. Это было первое и на удивление достоверное сообщение о существовании Японии, дошедшее до Европы, но поскольку оно ничем не подтверждалось, то вызывало сомнения. Марко Поло неправильно оценил расстояние до Китая и не дал приемлемых указаний на его местонахождение. Тем не менее Колумб ухватился за Чипангу, как за золотую соломинку посреди океана. Во время своего первого пересечения Атлантики, хотя изначально и не направлялся к этому острову, он изменил курс в надежде найти его. Находясь на Карибах, он часто искал остров и иногда думал, что нашел. Традиционное мнение, что его проект был отклонен португальским двором из-за того, что подкреплялся «фантазиями о воображаемом острове Чипангу», отражает тот факт, что в то время ссылка на Марко Поло портила репутацию мореплавателя[142].

Интерес Колумба к венецианскому путешественнику был, в лучшем случае, далек от научного. Его привлекали экзотические чудеса Востока. По собственноручным заметкам на полях книги Марко Поло можно сказать, что Колумб не проявлял никакого интереса к географии или этнографии и даже к богатству восточных царств. Скорее по ним можно судить о литературных вкусах исследователя, чем о его географических теориях. Марко Поло был по рождению купцом, случайно попавшим на службу. Описанные им путешествия были предприняты на службе у Хубилай-хана[143], который приказал ему предоставлять занимательные отчеты о своих наблюдениях, подобно Шахерезаде, только в мужском воплощении. Венецианец преуспел именно как рассказчик, умеющий развлечь аудиторию. Можно придумать и другие причины, помимо простого любопытства, для его описаний тибетского сексуального «гостеприимства» или воспоминаний об искусных приемах китайских проституток. Его искренние заверения о существовании людей с хвостами, людей с песьими головами и отдельных островов для мужчин и женщин, которые периодически встречаются для размножения, подтверждали репутацию обычного бродяги – рассказчика басен. Но, по крайней мере, Марко Поло действительно путешествовал по некоторым землям, которые так сенсационно описал. А вот другим писателем-путешественником, покорившим воображение Колумба, был печально известный Джон Мандевиль, который предавался еще более богатым фантазиям, чем у Марко Поло, не путешествуя при этом дальше ближайшего книжного шкафа. Что особенно привлекало Колумба помимо удивительных историй, так это списки редких товаров, отмеченных им на полях своего экземпляра книги: «специи, жемчуг, драгоценные камни, золотые ткани, мрамор», а также имбирь, сахар, шелка, копи серебра и ляпис-лазури, дома, утопающие в золоте, изобилие продовольствия и богатых товаров[144].

На первый взгляд, можно было бы надеяться получить больше информации об источниках влияния на географические представления Колумба из его экземпляра книги Пьера д’Альи Imago Mundi. Д’Альи был самым читаемым автором в его библиотеке. Отрывки из его книги и двух связанных с ней космографических и астрологических трактатов были вырваны из контекста, заучены наизусть, соединены в поразительные схемы и использованы в поддержку некоторых из наиболее спорных, даже причудливых, более поздних теорий Колумба. Например, начиная с 1492 года он утверждал, что открыл короткий путь в Азию, в 1498 году – что обнаружил земной рай, а примерно с 1500 года – что его открытия были предопределены Богом как предвестники наступления Тысячелетнего царства. Со страниц д’Альи Колумб почерпнул некоторые из своих предположений о существовании Антиподов и большинство аргументов в пользу малости мира и узости Атлантики, а также вычисление длины градуса Аль-Фергани. К этому же источнику относятся его заметки, которые свидетельствуют об интересе к методам предсказания даты наступления «Тысячелетнего царства». Кроме того, оттуда же он скопировал таблицу продолжительности солнечного дня в день солнцестояния по широте, которую, как увидим далее, использовал во время первого трансатлантического путешествия в качестве базы, пытаясь вычислять широту во время плавания[145]. Влияние д’Альи на Колумба настолько велико, что представляется особенно важным установить время, когда оно было оказано. Книга д’Альи у Колумба не датирована, но известно, что она была издана в 1480 или 1483 году. Хотя эта дата не может считаться окончательной, поскольку Колумб, возможно, имел доступ к более раннему тексту. Одна из заметок на полях относится к 1481 году и написана как будто в настоящем времени, но она может быть цитатой. Неоспоримым свидетельством первого прочтения книги Колумбом служит другая заметка, в которой говорится о событии «этого 1488 года». По крайней мере, примечание в том месте одного из приложенных трактатов, где д’Альи обсуждает астрологические методы предсказания даты конца света, было написано так, как будто 1489 год все еще был будущим. В следующем примечании упоминается «нынешний 1491 год» и март 1491 года рассматривается как будущий[146]. Но, поскольку эта работа, возможно, перечитывалась много раз в течение жизни Колумба, когда он просматривал ее в поисках новых «тайн этого мира», новых ключей к природе своих открытий и новых аргументов в пользу своих утверждений, – невозможно сделать какие-либо достоверные выводы о точной хронологии эволюции идей Колумба. То, что в 1480-х годах он с интересом размышлял о перспективе конца света, не означает, что он уже представлял себе ту роль, которую позже приписывал себе в ускорении данного долгожданного события. В этом отношении заметки на полях книги д’Альи дают возможность не столько проследить эволюцию мыслей Колумба, сколько очертить круг его приоритетов. Самое яркое общее впечатление от его заметок и примечаний – то, что в основе интереса к географическим проблемам, атлантическим проектам и астрологическим прогнозам лежит безграничная любовь к экзотике.

Наиболее испещренная заметками часть книги полна изображений чудес Востока и богатств Индии – золота и серебра, жемчуга и драгоценных камней, реальных животных и сказочных зверей. Тот же образ Колумба, привлеченного экзотикой и возбужденного картинами богатств Востока, возникает при чтении его заметок к географической книге папы Пия II Historia Rerum ubique Gestarum. Издание 1477 года, имевшееся у Колумба, было почти так же густо исписано замечаниями, как и книга д’Альи Imago Mundi (861 пометка у Пия II против 898 у д’Альи). Поля обеих работ испещрены рисунками маленьких кулачков с вытянутыми указательными пальцами, отмечающими места, которые представляют особый интерес или курьез. Они отмечают множество тем, но в подавляющем большинстве в той или иной форме связаны с богатством и разнообразием Востока. Помимо гидрографии, амазонок и экзотики, больше всего привлекали внимание Колумба судоходство на всех океанах, условия обитания во всех климатических областях[147] и вопрос о существовании Антиподов. Обсуждая первый из этих вопросов, Пий II продемонстрировал безоговорочную веру – или решимость верить – в судоходный маршрут между Азией и Европой через Атлантику.

Колумб отметил, например, его историю об индийских купцах, которые, по некоторым сообщениям, высадились на берег в Германии в XII веке. У папы-гуманиста была привычка сопоставлять текстовые данные с эмпирическими, то есть использовать практические результаты описанных плаваний и наблюдаемые свидетельства реальных путешествий, чтобы подтвердить или опровергнуть общепринятые утверждения. Колумб, не имевший образования, но претендовавший на огромный практический опыт мореплавания, порой бросал вызов научным авторитетам, исходя из накопленных знаний в этой области, хотя с течением времени все чаще прибегал к авторитетным письменным свидетельствам в качестве вспомогательных доводов. Возможно, в этом ему примером служил Пий II, или он просто использовал этот метод за неимением лучшего. Это придает его трудам некоторое наукообразие, совмещенное с частыми обращениями к практическому опыту. Можно сказать, Пий II побудил его воспринимать географию как захватывающую область новых открытий, в которой лишь немногие части имеющейся картины не вызывают нареканий, а весь мир открыт для исследований.