Дежурный по КТуркВО

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи ещё хоть четверть века –

Всё будет так. Исхода нет...

Вслед словам великого поэта, дополню его картину некоторыми произвольными мазками от себя:

А под бессмысленным фонарным светом,

Склоняя ночь и чувственность небес,

Наш командир и дамочка с приветом

Бессвязно подбирали глубину словес...

Ротный Кучмагра стойко ожидал результатов свершения нами ратного подвига, но стойкость командира поколебала пьяненькая дамочка бальзаковского возраста, неизвестно откуда и куда державшая путь. Завидев одиноко стоявшего на посту офицера, она воспылала желаниями и предлагала свои кустодиевские формы для утоления греховных страстей. Оставить пост и предаться полюбовным утехам офицеру Советской армии не по статусу. Пасть лицом ниц перед солдатами было даже более чревато, паче при выполнении боевой задачи, но и грубо отшить грешницу командир тоже не мог. Ибо всё могло бы закончиться визгом и ненужным привлечением внимания.

Подходим, киваем командиру – дело на мази. Командир в ответ – отлично! Устав от насмешек и язвительных шуток офицера, фигуристая дамочка переключила внимание на нас. Пыталась зазывать в ближайшие заросли. Не будь рядом командира, мы сдались бы под натиском её чар, но воинский долг и строгий взгляд командира заставили нас взять направление в расположение батальона. Поняв, что любовь с нами не обломится, дама лишь фыркнула нам в спину, осыпала какими-то проклятиями и сказала, что потом мы будем жалеть за свой отказ от её внимания...

Пожалели, конечно, но дело прошлое... АЗС встал на место неработающего агрегата без зазора, как влитой, за что мы получили от командования заслуженное рукопожатие и право на мечту об ускоренном дембеле...

Кто не пил Чемен, тот не джентльмен!

Из воспоминаний Валентина Тризны.

Однажды, дело нередкое, бойцы 2069 отдельного батальона связи корпусного подчинения пребывали в законно заслуженном увольнении в городе Ашхабаде. Основными ориентирами на пути военнослужащих кешинского военного городка всегда считались кинотеатр «Космос» и республиканский цирк. Прогуливаясь по пешеходному бульвару пред этим культурно-массовым заведением, солдаты зацепились языками с красивущими и фигуристыми девчонками. Как оказалось, циркачками. Погуляли с ними по городу, сходили в кино... Ну, там, сюсики-пусики, бантики да бусики, и чуть ли не блудные ручки в тугие трусики...

Но, оказия такая, увольнительная к концу. Распрощавшись не прощаясь, на обратном пути к казарменным чертогам бойцы купили местного вина Чемена. Как известно, «бодрость духа, твёрдость члена придаёт стакан Чемена!» А «кто не пил чемен, тот не джентльмен!» – потому налились после отбоя бодростью, почуяли твёрдость в телесах, и рванули в самоволку до тех девчонок. Проживавших, о несказанное везение, недалеко в цирковом общежитии.

С местоположением окон циркачек, чтобы возвестить о прибытии камушком, сразу не задалось. Вторым рубежом стала непримиримая вахтёрша общаги, запретившая проникновение в девичьи покои «группы из пяти человек». А так как Чемен превосходил допустимые уровни бодрости солдатских организмов, ребята малость забузили. Что-то поломали, на кого-то наорали или больно ущипнули. Выпроваживая бузетёров, вахтерша вызвала в подмогу 02.

Кто был трезвее, уговаривал несостоявшихся женихов ретироваться, но сигнал из общежития уже ушёл в милицейскую разработку. На обратном пути к батальону двоих отставших ребят приняли в каталажку, остальные с этим не замирились и, вызволяя задержанных, раскачали злосчастный ментовской УАЗ и почти опрокинули. Двое патрульных просчитали перевес в численности и храбрости, и подали вид, что пошли на попятную. Говорят, идите-ка, мол, ребята, к отделению, которое, кстати, было напротив центрального КПП, там мы ваших и отпустим. Пока шли, другой экипаж ДПС принял и оставшихся воинов.

А дальше было всё неясно, словно в редкий пасмурный день, но обстоятельства дела с сопротивлением милиции и порчей казённого имущества становились запуганным наказанием солдатам твёрже и страшнее. Начальник ПУС капитан Кучмагра ситуацию разрулил наутро, за что надо сказать ему спасибо, иначе пилили бы связисты побережный ракушечник в дисбате Красноводска...

Ненавистный наряд по столовой!

Из воспоминаний Мурата Дзугутова, КТуркВО 85-87

Мой армейский путь начался с курсов связиста в 10-й роте самаркандской учебной бригады связи, где курсанты получали специальность механика тропосферной связи, радиостанция Р-410. Взводом нашим командовал офицер, помогали ему сержанты срочной службы, замок – замкомвзвода, и комод – командир отделения.

Замок был возрастной, двадцати пяти или же двадцати шести лет. Парень золотой, курсантам был как старший брат, по дисциплине достаточно строгий, но вменяемый и справедливый. Недолюбливал подлиз, не особо приятных потатчиков и иных приспособленцев, втирающихся в доверие при любом воинском формировании.

Комодом был здоровенный телесами парниша призыва в полгода старше нас. Он, кстати, позже поступал в рязанское училище ВДВ, а поступил, нет ли – неизвестно. Было в повадках комода что-то отталкивающее, надменное чересчур и оттого противное. Неприятный тип и во многих ситуациях несправедливый, вредный и злопамятный.

Многие подчинённые имели к нему неприязнь, в числе их числился и я. Особых нареканий по службе не имел, но не стеснялся указывать комоду на показную и некоторую его предвзятость к одним и закрывание глаз на проделки других. Поэтому мог считаться более злым противником, чем просто отстающие в обучении курсанты. В общем, я и один наш сослуживец с прозвищем «Дембель», парень из Москвы, поддерживали друг друга и не ладили с комодом наиболее других. Язык за зубами Дембель тоже не прятал, вставал на мою сторону, а где двое – там и бунт, комоду в результате приходилось ретироваться чаще.

Согласно планам обучения, рота на целый месяц выходила на полигон, на полевой учебный центр (ПУЦ), где квартировался батальон обеспечения учебного процесса. Проводя учебные радиотренировки, курсанты нарабатывали опыт владения средствами связи, затем нас сменяла другая учебная рота, а мы возвращались в город твердить теории уставов и прочих ратных дисциплин.

На полигоне молодых солдат размещали в отведённой половине казармы, как и постоянный состав привлекали в наряды по обеспечению жизнедеятельности ПУЦа. Сержантов учебных рот в наряд на «хлебные» места полигона не ставили, зато курсантами затыкали каждую дыру.

Итак, очередь «нарядных суток» досталась нашей роте. Дружок мой Андрюха-дембель в тот раз остался в городе, комод решил отыграться на мне в полной мере. А может и специально подстроил, чтобы нас разделить. Получилось, «наказанием» за строптивость мне был выписан наряд по столовой. Под своим надзором комод повёл меня на место несения службы, чтоб подговорить тамошнего дежурного поставить на самые грязные и тяжёлые работы.

Поступаю в наряд, комод тайком обрисовал свои желания дежурному по столовой, что сего курсанта требуется, мол, проучить. В то время поварил в столовой один узбек, в силу должности и срока службы умеющий прикрикнуть и заставить работать кого надо, невзирая на отпирания. Видимо услышав тайные пожелания моего комода, повар выдался вперёд: «Мне нужен человек на перебор гнилья! Есть залётчики – заберу? Будут картошку перебирать!»

В предвкушении свершения злонамеренного правосудия комод воспарил духом, и радостно указал пальцем на меня. А на кого же ещё, если для того и привёл?

Нарочито пренебрежительными тонами повар повелел идти вслед за ним. Иду, нервничаю, стараюсь не напоказ. От приказа не отпетляешь, а этот узбек машет пред носом руками и во всех красках, чтобы слышали дежурный с комодом, расписывает тяготы всенощного бдения в закромах картофельного овощехранения. В самом гиблом месте кухонного наряда – на переборке гнилой картошки.

Ну, подлец, думаю, отвешу тебе пару оплеух за надменное отношение, но совершать солдатское правосудие решил подальше от насмехавшихся комодских глаз. Свернули за угол, движемся вдоль галереи складов, повар затих и ни разу даже не обернулся. Подходим к овощехранилищу, где гнули спину другие «залётчики», сортируя клубни на годные и негодные, но направляемся к соседнему продовольственному складу. Повар распахивает передо мною складской притвор и обнажает все пока ещё целые зубы: «Проходи, брат, в моё логово, гостем будешь!»

Не знали комод с дежурным, что с этим поваром узбеком мы давно уже скорешились. Он был спортсмен, борец-вольник, я тоже до армии борьбой занимался – выдался случай, нашли общие темы для бесед, сдружились, сложив приятельские отношения. И тут он такую неприязнь мне выказал, сорвался на людях – обидно же сознавать?

«Я был готов оплеух тебе с обеих рук навешать? Шёл и всё гадал, не узнал что ли, или выслужиться так задумал, братишка?» – открываю рот от удивления. А товарищ мой лыбится в ответ: «А как бы тебя увёл на дружеской ноге? Командир тебе лютый попался, зло на тебя держит? А так воздам тебе за крепкие нервы!» Товарищ отводит меня за стеллаж, одёргивает занавесочку, а там электроплитка с чайником, возле стола устроена лежанка с матрасом.

«Нервы мои взвинтить тебе удалось, конечно, а только что я тут делать-то буду?!» – остываю, оглянувшись. «Отдыхай, отсыпайся, сколько хочешь, кушай, сколько влезет, только с офицерского стеллажа ничего не бери – там всё в подсчёт лежит!» – радостно сияет повар.

Чистота на складе была идеальная, стеллажи да полочки материей занавешены, хлеб свежий, консервы хоть говяжьи, хоть рыбные – такой наряд солдату даже не мечта – это райское блаженство. «Отдыхай, брат, буду периодически приходить, когда свободная минута мне выпадет!» – оставил меня товарищ наедине с собою и ушёл по своим делам, заперев дверь. Бывает же такая удача, возрадовался теперь я, когда за поваром закрылась дверь. И хорошо, что не вскипел до крайней точки кипения, сдержался, не придал буйства характеру, не распустил руки.

Наитяжелейший наряд прошёл быстрее быстрого. Отоспался, отъелся, о жизни райской намечтался вдосталь. От скуки журналы какие-то листал, ими же мух гонял. Офицерский стеллаж тоже проверил, ибо не было бы сказано, то и руки не чесались, но тамошний ассортимент практически ничем не отличался от дозволенного.

Наряд к концу, кайф на убыль, время сдавать позиции и отправляться в роту. Выхожу на свет белый, лицом довольный, руки как у хирурга в операционной – сутки бился с гнилью, называется. «Ты хоть руки чем измазал бы, и блаженство с морды лица спрятал?!» – смеясь, посоветовал товарищ, я прислушался. Запачкал землёю руки, гримасу удручающей усталости к лицу подобрал – комод мой сиял так, словно вырвал куш в лотерее Спортлото. Только не понимал потом, почему в следующие разы я заступал в наряд по столовой без показного нежелания…

Связь под страхом скорпиона

Из воспоминаний Мурата Дзугутова

Однажды, в годы незапамятные, 2069 отдельный батальон связи воевал в далёких чёрных песках. Полевой узел связи (ПУС) выставлял аппаратные на очередные учения.

Так вот, служил на ПУСе паренёк небольшого роста, такой, как говорили, метр в кепке, плюс в прыжке. Фамилию не вспомню, имя вроде как Федя, родом из неизвестной в те времена тульский деревеньки под названием Грязи.

Непростой был паренёк, ввиду того, что чрезвычайно, чтобы не было лишнего навета, был хозяйственный. Всё, что «плохо лежало», пройди Федя в помимо, плохо лежать переставало. Можно было вообще не найти то, что до его внимания лежало бесхозно. На узле нашем туляков было человек десять-двенадцать, жили мы достаточно дружно, друг от друга ничего не таили, не прятали, но паренька Федю за его неисцелимую, мягко скажу, «хозяйственную» привычку многие из связистов недолюбливали.

В общем, стоим на учениях, обеспечиваем аппаратными связь одних родов войск с другими. Или, как у нас был принято говорить, набрали связей и раскачиваем сеть!

Войска Связи, кстати, это нервы армии – единственные тихони на любых учениях, кто не шумит и от посторонних глаз таится, развёртываются подальше, особнячком. Притом, вообще не стреляют, пусто не бегают, не колесят и не летают. Зато, случись какая-нибудь настоящая заварушка, Войска Связи попадали бы под раздачу первыми.

К тому времени я уже год отслужил, а один дембель из наших наловил скорпионов и поместил в литровую банку с бензином. По возвращению в город он намеревался высушить и наклеить в дембельский альбом как гербарий в школьную тетрадь. В те годы такие броские вкрапления считались шиком оформления. Или сувениров наделать. Многие солдаты так поступали с местной фауной – черепах пилили на пепельницы, скорпионов, фаланг и иную мелочь высушивали или заливали эпоксидной смолой, но были и такие умельцы, кто змей и варанов в чучела набивали. А самое экзотичное и достаточно трудоёмкое, изделие, что пришлось увидеть, это небольших размеров фаланга с пролаченными конечностями, прикалываемая на галстук или лацкан воротника, как брошь.

Припрятать будущий гербарий дембелю было некуда, попросил оставить банку в моей аппаратной, а места мне не жаль. Ставь, говорю, возле электропитающего движка. Запашок там, что с бензинового бачка, что с твоей банки, одинаковый будет исходить, поэтому стоят пусть рядом. Отсека в КУНГе два, пары бензина в герметичный спальный отсек всё равно, дескать, не проникнут. В банке «купалось» десяток скорпионов, естественно, что издохших.

Время вперёд, сижу в спальном отсеке, отдыхаю на перерыве радиотренировок. Стоим в пустыне, двери КУНГа нараспашку, опасаться некого. Аппаратная проветривается, лишних запашков не ощущается. Слышу рокот мотора, нарисовывается Федя, вечно без умолку стрекочущий, ко всему имеющий цепкую руку паренёк. Почту привёз. Собрались наши, разобрали почтовые отправления, передали свои, перекурили, перекинулись анекдотами, посмеялись, разошлись. Федя благополучно отбыл дальше...

Проходит с полчаса, слышу, по открытому каналу связи вызывают мой позывной. Бегом перемещаюсь в аппаратную, во время начала сеанса связи кидаю взгляд на банку с гербарием. Вижу, скорпионов в банке поубавилось, было десяток, сейчас вроде как наполовину меньше. Предвещая надвигающиеся неудобства, понимаю, начинается паника, в голову лезут глупые мысли: «Скорпионы что – ожили? И по КУНГу расползлись? Они же так и атаковать могут?»

Теми же ногами нахожу командира, лейтенанта Жебко, обрисовываю ситуацию. Пред КУНГом собрался неравнодушный народец, стоим, смело гоняем догадки. «Обувь не проколет хвостом, это понятно!» «Но сунь руку, не глядя, по закону подлости там скорпион сидит?» Кто-то схохмил, что он, мол, и прыгнуть сможет? Якобы когда-то и где-то своими же честными глазами видел?! Страшно ужасно…

Страхи нарастали, в аппаратную входить связисты опасались. С недоверием, что гербарий действительно может ожить, решили лезть, шманать аппаратную. Радиотренировки с узлами связи Туркестанского военного округа, ждать не будут. И тут кто-то из наших связывает оживление мёртвого гербария с недавним приездом досточтимого Феди из деревни Грязи. Звоним на точку, куда Федя выехал после нашего посещения, расписываем ситуацию пережитыми эмоциями, просим расспросить.

Федю быстро выловили, поприжали за грудки, он сразу сознался, что случайно вытащил из банки четыре штуки. Мы смеяться – зачем? Сувениров тут таких ходи косой коси, но обязательно надо было стянуть из чужой банки?

Сошлись на том, что у хитрорукого Феди случился очередной приступ клептомании, появлявшийся каждый раз, когда что-то где-то плохо лежало, не имело охраны и присмотра. А на больных, блаженных и юродивых обижаться всегда грешно, так любой религией завещано…

Последующая радиотренировка состоялась без страхов быть покусанным, шла рутина незаметных учений…

Часовой и нечистая сила внушения

Из воспоминаний Мурата Дзугутова

Выпало мне очередной раз стоять часовым на далёком Ключике. Второй пост охранения парка техники НЗ, расположенного в подгорьях Копетдага близ Ашхабада.

Вышка второго поста вынесена на сопку, стояла отдалённо от караульного помещения. Её сварная клеть была оборудована к удобству часовых, когда таковым случалось нести службу невмоготу согласно букве Устава ГКС.

Имелись на вышке панама и шинель для вывешивания, чтобы издали можно видеть, что часовой в данную минуту находится на вверенном посту и зорко следит за имуществом. Имелась там небольшая секретная дощечка, которую можно было приткнуть в выпирающие уголки конструкции и, изловчившись, бдеть за имуществом сидя.

Выездной караул в тот раз собирался штрафной, можно так назвать. Включая начкара, все «деды» под дембель и «черпаки» под деда – бойцы опытные, как бы ответственные. День выходной, проверок не ждали, потому что путь лежал далёк, и посильный только дотошным ответственным лицам. Караульные подсчитали смены и сговорились караулить не положенные два часа, а днём по два, с вечера и в ночь по три! Видимо для того, чтобы не таскаться лишний раз на смену поста одним, другим высвободить дополнительное время отоспаться в отдыхающей смене.

Вышло так, перед моим ночным заступом на пост сидели мы в караульном помещении и травили байки. Время бесконечно тянется не только для часовых, но и для тех, кто бодрствует в караулке! Кто о чём, кто про гражданку, кто анекдоты вспоминал, два наших узбека свели разговор к потусторонним мирам и иным необъяснимым здравым смыслом явлениям. Про нечистую силу гор говорили, про дервишей, с таковою контактирующих, ищущих приюты в кишлаках и оазисах, про злополучные места и сказочные златые пещеры дэвов, спрятанные в тайных уголках памирских, но верно, что и копетдагских хребтов.

Верь не верь всяким таким россказням, воображение от душераздирающих страшилок разыгрывается красочное. А духота, выгоняемая ветрами пустыни из жгучих песков, карминный ореол захода солнца за горами и опускающаяся в предгорья темень безлунной ночи только подчёркивали воображаемые картины устрашающими мазками.

Заступаю, значит, на пост. Бояться никаких лазутчиков вроде не боюсь, зато каждый шорох на грунте или пролёт стрекочущих цикад почему-то начал завлекать внимание не как раньше. На посту не спалось, какая-то не отпускающая жуть-тревога держала сознание в повышенном тонусе. Должен был обойти свою часть периметра, но нечто загадочное загнало меня в тот момент на вышку.

Отстоял час и больше, на фонарь освещения поста осела непроглядная темень. Чую, усиливается ветер, успокаивающе порывистый бой которого по жестяному навесу вышки рассеивал все тревоги. В некий момент задумался, даже подрёмывать начал, но тут доносятся звуки, будто кто-то бодренько поднимается ко мне на вышку. Очнулся, смотрю вниз – на лесенке нет никого! Вглядываюсь в темень, никого не замечаю. Видимо почудилось, думаю!

Дрёма более не клонит, шаги встрепенули панические нотки сознания, но снова явственно слышу цокот набоек по ступенькам лестницы. Вскидываю автомат: «Стой, кто идёт?!» А в ответ тишина... Что за напасть, думаю, это кто же тут надо мной хулигайничает? Спускаюсь, шагаю в одну сторону, в другую – никого! «Надо меньше пить!» – как сказал бы Женя Лукашин, но я уже несколько месяцев ни капли в рот? Да и до того до галлюцинаций не допивался?

Обойдя свою часть периметра, снова залезаю на вышку. Минута, вторая на исход, снова раздаётся цокот каблуков по лестнице. Вскинул автомат: «Осветить лицо!» Ничьего лица не высвечивается... Не люблю такие розыгрыши.

Раз пять так «останавливал» лазутчика, но подлый был хитрее меня, вовремя скрывался. Вижу, новая смена выходит на периметр, по лучу фонаря определяю разводящего. Сменяюсь, молчу о произошедшем. Высмеивать будут, понимаю, зато потом сами себя выдадут, кто хулиганил. Тогда и отвешу благодарственного пендаля...

Отсыпные часы на исход, в караулке ни одного смешка в мою сторону. Что же такое было на посту? Наверно дэвы из горной пещеры ходили и хозяйничали, смеюсь от своих догадок, и в ту же секунду слышим со второго поста отдалённую пальбу с автомата. «Караул в ружьё!» – командует начкар, берёт с собою бодрствующих, бегут в ночь…

С поста приходят, смеются. У начкара в руках табличка «Не влезай, убьёт!» Как прояснилось потом, электрик менял намедни лампочку на фонаре. Дело сделал, табличку со столбика снять забыл. Ветер колыхал её периодически, она билась по металлическому уголку, приводя в тревогу часовых! Я достойно выдержал атаку «лазутчика», и чтобы свои же не обсмеяли, о том промолчал, а сменщик мой, получается, запаниковал не по-детски, и пустил на слышимый звук очередь патронов. Не выдержал психической атаки и нарушителя спокойствия расстрелял…

Вот такой произошёл невероятный случай на просторах КТуркВО! Самому теперь вспоминать смешно…

Солдат спит, служба идёт!

Из воспоминаний Мурата Дзугутова

Мой армейский путь начинался с курсов связиста в самаркандской учебной бригаде связи, где я получил военную специальность и к дальнейшему прохождению службы был направлен в город Ашхабад, в 2069 отдельный батальон связи корпусного подчинения. Пришёл при комбате Ралдугине весной 1986 г., демобилизовался уже при командире батальона Арефьеве осенью 1987 года.

Многие, конечно, были случаи во время службы в батальоне, и разные. На учениях и в расположении. И плохое случалось, хорошего было естественно больше. По следам рассказов о караульной службе сразу вспомнился случай. Даже не случай, несколько небольших эпизодов с бойцом, просто порождавшим всевозможные казусы…

Имя его за прошедшие годы забылось, фамилию помню – Волков. Родом из Рязани. Парень был моего призыва, но на завершающем году воинской повинности спал при любом удобном случае, в каком бы то ни было положении и в самом неподступном месте. Вечно как окумаренное, нет, именно глубоко сонное состояние стало прослеживаться у Волкова только на втором году службы.

Батальон в те годы не вылезал с разного вида учений, пребывая в расположении лишь короткие сроки. Соответственно, что личный состав, остающийся в городе, тащил внутренние наряды вне всяких графиков. Солдат мог не меняться с наряда несколько дней кряду, хотя чаще перезаступал с караула в столовку, например, затем в парк, на КПП, по роте... Сутки отдыха и снова карусель на круг. Под такой нагрузкой парень видимо переусердствовал с недосыпом и на втором году отсыпался везде и всюду...

Заступаю разводящим в караул, все часовые погодки. За Волковым первый пост на территории складов. Днём не посачкуешь, не приткнёшься в укромном месте – всё на виду. Ночью на складах никого, тишина и полное, как ни всматривайся, безлюдье. В оговорённое время жду доклада часового по связи с постом. Лампочка не мигает, аппарат не трещит, доклада нет. Советуюсь с начкаром, тот не тянет: «Бери бодрствующего и иди, проверяй!»

Заходим на первый пост – движения ноль, никто нас не останавливает окриком, типа «Стой, кто идёт?!» Ходим по посту, суетимся, осматриваем, окрикиваем: «Волков! Волков, ты где?» – ни часового, ни трупа его нигде нет. Бодрствующий принимает пост, сам иду с территории на выход. В голове мысли страшные, чуть не до истерики: «Боец пропал! С оружием?! А вдруг было нападение?»

Подхожу к воротам – в углу еле замеченные очертания. Место тут тёмное, внутренний угол продовольственного склада и кирпичного забора, луч света от внешнего столбового фонаря завернуть за который ну никак не может. Вскинул автомат, выходи на свет, говорю – из угла молчок и ни капли шевеления. Осмелеваю, захожу в тень, всматриваюсь в очертания: а там Волков недвижимый и вроде как мёртвый стоймя стоит! У меня потемнело в глазах...

Этот нехороший человек что надумал: нашёл в углу какую-то щель, ткнул в неё автомат штык ножом, в приклад упёрся грудью и стоит, как истукан. Дрыхнет крепчайшим сном, идолище поганое... Ткнул своим автоматом, истукан очнулся, встрепенулся и как завопит заученное «Стой, кто идёт?» Вырвал у солдата оружие, чтобы не пальнул сдури, воспитал сапогом под зад, конечно, но сдавать начкару не стал. Мы же тогда почти дедушками были...

Другой раз мы с ним тоже в карауле. Иду менять пост – Волкова в поле видимости нет. Всматриваюсь, не стоит ли в углу – не видно. Походили, посмотрели, позаглядывали – не нашли. Я на выход, но дай-ка, думаю, ещё раз тот угол осмотрю? Полнолуние было, луна за фонарём, отчего тонкостей в угловой темени самый зоркий глаз неймёт...

Этот нехороший человек по фамилии Волков спал под тем же забором и на голом асфальте, забившись в самый угол, где заметить, пока ногой не пнёшь, не заметишь…

Спал Волков, как жаловались многие, везде. Дрых в карауле, в наряде по столовой, по парку, на КПП, и по роте... Заступили мы тогда в наряд по роте. Дежурным по батальону стоял старший лейтенант Алексеев Пётр, наш ротный. Я дежурный, Волков дневальный. Где-то в полночь прохожу мимо тумбочки дневального, а на ней, гадать не надо, Волков спит. Стоймя, конечно же, а глаза открытые, и реакции на внешние раздражители ноль.