Дежурный по КТуркВО

Из воспоминаний Игоря Кислицина

Самовольное оставление части в Советской Армии было дело нередкое и сугубо индивидуальное. Даже группой срываясь за пределы расположения, каждый был сам себе на уме и преследовал свою цель. Причины к тому всплывали разные. До женских ласк, до вина, иные искали применения в массах других не упомненных ситуаций.

Юрию Кучмагре в том году было двадцать четыре года, был он самый молодой командир роты в части. Подошёл срок, ротный заслужил, что называется, убыл в отпуск на малую родину, на Украину. Уехал, как положено, бодрым и холостым, а вернулся не в предупреждение женатым! И сразу по прибытии, как часто случалось, загремел в наряд дежурным по части. Меня назначил к себе помдежем.

Суточный наряд шёл хлопотно, в дежурку заглядывали офицеры, дружески жали ротному руку, поздравляли «с окольцовыванием». Спрашивали, с какой малины угораздило его ягоду сорвать, подбивали на скорую проставу по поводу события. Кучмагра обещал, ждите, мол, всё будет!

Вообще-то, Кучмагра был офицером толковым, службу понимал правильно, а если обещал что-либо сделать, все знали – сделает! Притом имел отменное чувство юмора, пошутить мог столь тонко, колко и доходчиво, что окружающие нередко начинали ржать как лошади, потом переосмысливали свои действия. Я, как говорится, свечку не держал, но судить по харизме, охмурение мамзелей у него должно было получаться без особых трудностей.

Был случай, про который поведал мне Володя Хомяков (уже после службы, когда приезжал в гости в конце 80-х). До назначения на должность командиром роты Кучмагра был командиром взвода космической связи (аппаратная на базе Урала с параболической антенной). Однажды его отправили в командировку в Ташкент до штаба округа, и собою он взял Володю (на тот момент не отслужившего и полугода чижа). Что-то секретное они должны были то ли получить, то ли доставить из ремонта. Поэтому комроты был вооружён пистолетом с патронами.

В общем, перед отъездом назад командир заприметил среди пассажиров ослепительную красавицу и очень ловко, по словам Володи, к ней подкатил. Не прошло и полчаса, Кучмагра отозвал Володю в сторонку, отдал ему на сохранение табельное оружие, велел никуда не отлучаться и ждать своего скорого возвращения.

Вернулся только на следующий день, пребывая в прекрасном настроении и довольный собой. Билеты пропали, естественно, но он купил новые. Володя был парень небольшого роста, зато крепкого стана, с широкой грудью и мощными плечами. Добродушный весельчак, разрядник по штанге, родом из Новоульяновска, не бандит, хотя постоянный участник драк района на район.

Володя стойко ждал командира в зале ожидания ЖД-вокзала. Два раза к нему подкатывали и пытались взять на понт. Один раз – старослужащие, по видимости, второй – местные «хулиганы». Оба раза «борзый чиж» приглашал их на разборки в укромное местечко и с присущим ему юморком проводил там воспитательные беседы, демонстрируя командирский пистоль. Хулиганы долго извинялись и потом быстро исчезали из поля зрения.

Так вот, в ту ночь, когда Кучмагра заступил дежурным по части, а я с ним помдежем, случился короткий и достаточно сильный ураган. На территории части вроде ничего происшественного не случилось, деревья не упали, электричество не пропало, связь на «Автоклубе» не срывалась, качалась как на качельках вверх и вниз.

Зато случилась неудача двум самовольщикам, ввалившимся в казарму ввиду непогодицы сырыми и грязными. Командир их выловил, завёл дежурку, начал раскатывать, почему грязные и куда ходили. Те отпираться не стали, рассказали, что ходили к девкам в общежитие, но на обратном пути попали под сильный ветер, сбивающий с ног. Кучмагра попытал самовольщиков ещё какими-то наводящими вопросами, те не сильно отнекивались.

Провозившись с самовольщиками малое время, командир неожиданно помянул отсутствие доклада из автопарка, озаботился возможным ущербом военного имущества, надумал отправиться туда с личной инспекцией. Нарушителям воинской дисциплины сказал, что в казарму грязными не пустит, что максимум за час его отсутствия они должны будут отчиститься и по возвращению предстать перед глазами в наглядном виде. Уже на выходе ротный обернулся и таинственно так вопросил: «Девахи хоть красивые, стоили они самовольной отлучки-то?»

Самовольщики отскреблись, потом смиренно сидели в дежурке. Вернулся командир часа за полтора до подъёма весьма бодрый и в прекрасном расположении духа. Бегло осмотрел самовольщиков и отпустил без угроз расправы нарядами и прочими обязательствами наказания. Никто ничего не заметил, понимаю, и только мне дано было догадаться, что ротный повернул не в сторону автопарка, а в сторону прилегающего к воинской части микрорайона Сад Кеши́. В одном из домов которого жил командир, где томилась в одиночестве его молодая жёнушка.

Кино, губа и вертолёты

Из воспоминаний Игоря Кислицина

Эта любопытная история случилась осенью 1984 года в Ашхабаде. Я служил в отдельном батальоне связи корпусного подчинения, был на тот момент полноправным дембелем, а взятие заключительного аккорда маячило где-то впереди. Батальон связи вернулся в расположение с очередных учений, расставил машины по боксам, мне приказали поставить аппаратную у забора между учебным корпусом и штабом 36 АК с УС «Автоклуб». Предстояло снова набирать связей, что в те времена не было редкостью.

Моя станция Р-161А2 на базе ЗИЛ-131 задействовалась только начальством армейского корпуса. В эфир работала голосом, засекреченным бортовой ЗАС «Яхта», раскачивая канал в 201 радиосети, связывая начальственный состав штаба корпуса и подчинённых дивизий.

Дело было в субботу, и кадровики в большинстве своём разбежались по домам. Потворствуя желаниям, сбрасывая с плеч тяжести полевых выездов, несколько бойцов нашего ПУС сразу после отбоя подались в кинотеатр «Космос». Успевая притом на последний десятичасовой сеанс, ввиду того, что перед фильмом крутили киножурнал «Фитиль». Самовольщики перемахивали забор обычно возле старой церкви, как раз в том месте, где я поставил аппаратную, а там до «Космоса» – рукой подать, чихнуть не успеешь...

В общем, в зал зашли вовремя, когда журнал подходил к концу. Народу было немного, мы скромно заняли места по центру зала. Начался фильм, уже не вспомнить какой, и тут сосед тычет меня локтем в бок: «Перцев сзади сидит!»

Майор Перцев занимал в те годы должность начальника первого Полевого Узла. Самовольщиков набралось человек десять, все из перцевского ПУС. Непосредственно я служил в первом взводе первой роты, старший сержант по званию, потому подходил на роль заводилы.

Оборачиваюсь, и правда – Перцев с женой. Заметил нас, нет ли, не угадать. Неуютно сразу стало, но начальник не подал и вида. Был он человеком интеллигентным, в технике и теории радиосвязи разбирался хорошо, голос поднимал редко и среди солдат пользовался уважением.

В конце сеанса, когда в зале уже включился свет, воины поднялись и трусцой шмыгнули на выход. Я иду последний. Снова меня кто-то одёргивает за локоть, обернулся – Перцев собственной персоной. Говорит негромко, чтобы не привлекать внимание покидающих зал граждан: «Через пять минут построение за кинотеатром!»

Делать нечего, по-тихому уже не слиняешь. Выстроил я самовольщиков, ждём. Выходит чета Перцевых, докладываю честно: «Равняйсь, смирна! Тарищ майор, личный состав в количестве десяти человек построен! Находимся в самоволке, ждём дальнейших указаний!» «Вольно!» – красуясь перед женой, довольствовался майор. Жена его, умная женщина, улыбнулась, внимая суть дела, сказала, что будет ждать у вестибюля, и оставила нас наедине.

Перцев осмотрел личный состав самовольщиков, гневно распаляться не стал, но высказался достаточно сурово: «Как вас наказать, ещё подумаю! Сейчас бегом в расположение, о случившемся доложить дежурному по части!»

Дежурному докладывать мы не желали, конечно, принимая во внимание таковой факт, что начальник узла не появится на службе всяко до понедельника, а в карманах у некоторых самовольщиков уже лежали увольнительные записки в город на завтрашний воскресный день.

Наступило воскресенье, я с парой товарищей спокойно пошли в Ашхабад. В парадной форме, с подтверждающими бумагами, чистые, бритые, наглаженные – мухе не на что примериться. Гуляли, смотрели достопримечательности. Вот ведь дела, Ашхабад-то я совсем не знаю, кажется? Два года на исход, а из знакомого только Русский базар да Дом офицеров на Аллее Славы... Ну и кешинский рыночек или парк с фонтанами, что поближе к цирку...

Во второй половине дня купили мороженого, забрели в Первый парк, раскинулись на скамеечке. Сидим, смакуем сладости, девчонок глазами обстреливаем. Те в ответ тяжёлой артиллерией палят. Вместо девчонок подруливает патруль, лейтенант, с ним два сержанта: «Документики?!» Сверили-проверили – замечаний нет. Отдыхаем дальше...

В Первом парке была длинная аллея, просматриваемая в обе стороны. На отделении сидели тоже парадно одетые солдатики. Видим, капитан какой-то по аллее путь от них держит. Проходит мимо, от нас ни знака, ни кивочка. В те поры как было негласно принято: офицерам выше майора приветствие по форме чуть ли ни переходом на строевой шаг. Иначе чревато! До капитана – кивнул, и даже рукой к козырьку не вскинешь. Невелики, казалось, птицы, всякие литёшки да капиташки! Всё зависело от напускной наглости солдатиков и, конечно же, безразличия офицеров...

Нашу наглость капитан без внимания не оставил! «Так, бойцы! Почему не приветствуете офицера принятой уставом формой? Устав забыли?» Мы в ответ бе да ме, парировать нечем. А капитан насел на нас конкретно, и тут подлетает патруль, крутившийся недалече, выжидая случая блеснуть полномочиями. Выслуживаясь, литёха подошёл к капитану строевым шагом, доложился по форме.

Сознание выловило, не простой это капитан оказался, а заместитель коменданта Ашхабада, снискавший славу неоправданной суровостью практически ко всему военному. Капитан забрал наши документы, приказал патрулю препроводить нарушителей на гауптвахту. Мы, естественно, сопротивляться не стали. Там сразу было понятно – мгновенно найдут и, если что, достанут хоть из-под земли.

Привели нас троих на гарнизонную гауптвахту. В переделку такую я попадал в первый раз, мои ребята о «губе» тоже только слышали. Первым делом зарегистрировали в журнал, потом обрили налысо, сунули в «предвариловку». Забрали, что было, даже фуражки не оставили, хотя нечего брать, потому как были мы в парадке, соответственно, без ремней и прочих колюще-режущих побрякушек.

Как устроена гауптвахта, я примерно понимал. Имелся в нашей роте кадр с западной Украины, бывавший на губе дважды. Каждый раз возвращался исхудалым, бледным, и фокусы старался долго не выкидывать. Интересные вещи рассказывал, как запихивали его в карцер, и для полноты ощущений и подлинных страданий разбрасывали по полу пищевые отходы... Ну, чтобы непроветриваемая камера не казалась стерильной палатой из госпиталя...

Предвариловка являла собой просторное помещение с забетоненным полом и плохо оштукатуренными стенами. Нарами служили криво сколоченные, зато прокрашенные деревянные щиты. Бывалые арестанты называли эти щиты «вертолётами». Может, за кривизну досок, а правдивее будет догадка, щиты так назывались потому, что сам процесс раздачи выглядел схоже взлёту и полёту вертолёта.

Вертолёты складировались стопой в коридорной нише. Арестанты выстраивались по стене в живую очередь, под командой начкара цепляли верхний деревянный настил и относили в свою камеру. Каждая камера получала настилы отдельно, утром складировала в нишу, откуда брала.

Технику новички перенимали у бывалых. Щит хватали, поднимали над головой на вытянутые руки, поворачивались на месте и так бежали до камеры. Смею хвалить, арестанты показывали не дюжую ловкость и согласованность движений. Когда начкар ускорял счёт, прихватить настил успевали не все. Если настил достался каждому, тогда получалось спать, лёжа ночью на спине. Хоть один замешкается с получением, приходилось тесниться на щитах бочком, налёживаясь до ломоты костей. Порядок получения вертолётов служил начкарам забавой и утолением жажды власти. Как правило, в караулы на гауптвахту посылали молодых и борзых лейтенантов, а устойчивые «внутренние правила» передавались из уст в уста.

И вот, вручили нам вертолёты и поначалу поместили в предвариловку, где мы разложили пожитки и намерились лечь спать. Приговор должны были вынести только в понедельник, когда на службе появится арестовавший заместитель коменданта. В предвариловке помимо нас троих были ещё трое бойцов. Два солдата и огроменный чечен. Сержант, вроде не качок, просто человек в телесах и очень высокий ростом – в два метра. По-русски говорил коряво и с ярко выраженным кавказским акцентом.

Едва закрыли глаза, в коридоре раздались дикие визги, ругань, матерщина, типа всех вас жестоко поимею, будете плясать под мою дудку и иное такое. Открывается дверь и в наше помещение от натурального поджопника залетает и падает на бетон некий бойкий мужичок. Ростом метра в полтора и ужасно визгливый. Пьяный в стельку, в гражданских одеждах, штаны порваны по шву на заднице, зато в руке кипенно-белые кроссовки, являвшиеся дефицитом даже в хорошо снабжаемой столице Туркмении.

Дверь закрылась, мы приготовились смотреть шапито. Мужичок вскочил на ноги, оглянулся, презренно цыкнул на нас, обозвал уродами и тут же накинулся колошматить железную дверь. Орал, что он офицер, находиться в одной камере с солдатами ниже его достоинства, и что он сделает со всеми, стоит ему только дождаться утра и выйти на волю. Он не какой-то там простой офицер, он офицер при должности, от одного значения которой все должны были падать ниц и целовать его грязные носки.

Первым вознемог слушать унижения чеченец. Он встал, подошёл к бунтарю сзади, возложил ручищу на плечо: «Э... угаманись, да?!» «Пшёл вон!» – не оборачиваясь, завизжал мужичок, продолжая колотить дверь. «Слюшай-ка, два раз говорю: спать иди, да?» «Я сказал: пошёл вон!» – облаялся мужичок, обернулся с замахом и носом ткнул в пуп чеченца. Чеченец перехватил замах бунтаря, развернул его, заломив руку за спину, всей своею массой вдавил харей в дверь и в полной тишине прошептал то, что слышали все: «Если тибе что-то в зад заедет, ти угаманишься, да?!»

Сказать, что мужичок затих – ничего не сказать. По его лицу даже в сутемени камеры можно было бы распознать, что вот-вот, и навалит со страху в штаны. Тут неожиданно заскрежетал замок, чеченец отпустил визгуна. Открылась дверь, в камеру вошёл начальник караула, но беспорядка в помещении не обнаружил. «Я хочу в офицерскую камеру!» – выговорил мужичок. «Все камеры заняты, для тебя там места нет, до утра будешь сидеть тут!» – отрезал начкар, вышел и запер дверь. Мужичок молча шмыгнул вдоль камеры, забился в дальний угол и, не издавая ни единого звука, сидел на корточках тише воды и ниже травы.

Едва сомкнули глаза, офицеришка снова заорал и заколошматил в дверь. Алкоголя в его организме плескалось вровень глотки, спиртное брало своё, и человечишка снова пустился вразнос. На сей раз начкар опередил чеченца. Принёс с собою вертолёт и какую-то верёвку. Наш заорал, что он самый главный лейтенант по горючке во всём гарнизоне, связей у него, сколько связистам не снилось, а потому найдёт управу на каждого, кто его тут держит. Начкар бросил вертолёт на пол, велел нам этого буйного гостя связать. Он как налопается, дескать, так его постоянно на губу менты привозят. Бывалый, значит. Беда у человека с психикой, стоит принять лишнего, начинаются истерики и прочие припадки, переходящие в буйства...

Литёху повязали, уложили, вроде снова затих. Прошло минут двадцать, ровный голос по камере: «Ребята, развяжите меня, пожалуйста?» Мы ему, ты нас за людей не считал, мол, оскорблял, материл и грозил карами небесными, а теперь развязать просишь? Лежи до утра, не сопливься, начальство само решит утром, как с тобою поступить...

Опустилась глубокая ночь, под утро часа в три-четыре снова шум и крики в коридоре. Снова открывается дверь, к нам в камеру вваливается пьянющий прапорщик с ярко зияющим под глазом фонарём. Вместе с ним в камеру затолкнули такого же в стельку пьяного и абсолютно голого мужика лет тридцати. Шапито продолжается?

Эти двое, правда, накуролесились видимо ранее, почти сразу завалились спать. Мы потеснились для них на вертолётах. Голому мужику кто-то отдал китель прикрыться, ещё какие-то шмотки набросили, спрашивать ни о чём не стали, потому что у всех слипались глаза. За час к подъёму слышим, голыш теребит своего прапора: «Петрович, а где мы?» «Как где, на губе!» «Это понимаю, а город какой?»

Проснулись от вопроса все, и слушали рассказ прапора, как ни странно, помнившего многое. Мужики нормальные оказались, который голый вообще был капитаном. Ехали они с Афганистана, бухали всю дорогу, а на вокзале Ашхабада в ресторане заметили, весь дефицитный товар, деньги и чеки внешторга пропали. Капитан разбуянился, произошёл конфликт с гражданским персоналом. Те вызвали патруль, который и доставил дебоширов на гауптвахту.

Поместили их сначала в офицерскую камеру, не угомонились, подсунули в карцер. Капитан снова разошёлся и в качестве протеста скинул с себя одежду. «Я всяко успокаивал, но тебя пьяного не остановишь?!» – жаловался прапор. После протеста перевели к нам, а одежды видимо так и валяются в карцере. На голубом глазу прапор рассказывал это капитану, держащему голову двумя руками.

Наутро подъём, завтрак, от которого я сразу отказался. Начкаром попался молодой и борзый лейтенант, сел он за отдельный стол, выставил пред собою тарелку с буханкой нарезанного белого хлеба и горой цилиндров сливочного масла, предназначенных арестантам, и чавкал специально громко, чтобы вызвать у голодных солдатиков зависть и повышенное слюновыделение. Ещё усмехался как заправский бай, нажирая тощие бока недоступными другим сластями. Откуда только рождаются такие снобы?

К построению на развод на гауптвахте появился капитан, нам троим выписали по десять суток – максимально возможный срок. Я ждал, что явится кто-то из батальона, вызволит меня из заточения и заберёт к родным пенатам. Я же не просто связист, а маститый ЗАСовец основной аппаратной начальства штаба корпуса? Уходя в увольнение, при мне оставались ключи от аппаратной и печать.

Ждал и не дождался, но как узнал позже, из батальона всё же приезжал ротный Кучмагра, забрал конфискованные накануне ключи-печати, а меня «отбить» не удалось. Заместитель коменданта не шёл ни на какие уступки…

Распорядок отбытия наказания на гауптвахте устроен был так, что днём всех отправляли на работы разного рода, на ночь возвращали в камеру. Разнарядка проводилась как в известном фильме Гайдая. Выстраивались во дворе, выходил зам начальника гауптвахты, и начинался развод: «Ну, что, граждане алкоголики, тунеядцы, кто желает поработать?!» Арестанты отмалчивались не как в кино...

В первый день меня как старшего сержанта назначили старшим команды солдат и определили на работы на железную дорогу. Помогали мы бригаде дорожных рабочих, которые стелили асфальт. Гребли лопатами то песок, то щебень, но особо не напрягались. Неудобно было, что лопатить приходилось в парадной форме.

По окончании рабочего дня, определили в постоянную камеру. В камере обретался мой земляк из Нарвы... Людей из Эстонии за свои два года службы я вообще не встречал, тут чуть ли не с соседней улицы. Сдружились мы на фоне землячества, так сказать, сблизились, и оказалось, что он служил в Афгане. Получил ранение в ногу, попал в ашхабадский госпиталь, где постоянно бухал. За что не первый раз перемещался на гауптвахту. В производстве дневных работ земляк мой был прошарен – ставили его помощником к водителю, который развозил продукты в столовые города Ашхабада. Коменданты, понимал я, имели внеслужебные договоренности с гражданскими дельцами, арестанты служили подсобной тягловой силой.

В общем, день-два, земляк отбыл на койку в госпиталь, но успел замолвить за меня словечко. Повезло, что не тому заму, который нас арестовывал, и меня поставили помощником на развоз харчей. На утренней перекличке вызвали из строя и обозначили новый вид применения.

Началось интенсивное передвижение по городу с более подробным, иного не скажу, изучением фактуры определённого среза общества. Водитель был туркмен, имевший в распоряжении грузовой автомобиль, ездили по разным складам и продовольственным базам, грузились провиантом и развозили его по магазинам, столовым и прочим забегаловкам. Не наказание работами, а сплошное выпало удовольствие. Туркмен пыл неторопливый, любил попить чаю, времени свободного мне выпадало полнее полного, и я занимал его знакомствами с молоденькими продавщицами и поварихами, которые как по сговору подкармливали меня всем, что имелось в их ведении.

Так пролетели мои оставшиеся дни на гауптвахте, но... не тут-то было. В последний день добавили мне ещё пять суток, ввиду того, что не пресекал курение в камере. Как старшего сержанта, меня назначили ответственным за дисциплину в помещении, а арестант раздобыл сигареты и закурил. Отнимать у курящего человека сигареты я посчитал неприемлемым поведением, потому и пропустил мимо правил. Его наказали, ну и мне добавили до кучи...

Вот таким было моё знакомство с гарнизонной гауптвахтой, которое, кстати, могло и вовсе не произойти, доложи мы дежурному по части факт поимки в самоволке начальником ПУС майором Перцевым...

Служебный долг и боль очарований

Из воспоминаний Игоря Кислицина

В первые дни «на губе», когда приходилось отрабатывать наказание при железнодорожной станции, возле одной из пустующих веток чугунки заприметил я пару раздербаненных КУНГов, понятно, что в своё время вмещавших радиостанции Войск Связи. КУНГи стояли особняком прямо на грунте, транспортной базы под собой не имели, видимой охраны в поле зрения тоже не наблюдалось, хотя площадка эта была окружена бетонным забором.

Ну, а как бывалому связисту увидеть бесхозное добро в родных очертаниях, да мимо интереса пустить, не подойти и не осмотреться? Поспрашивал бригадиров и каких-то станционных рабочих, все только отмахнулись. Когда эти будки появились, никто не помнил, стоят и стоят, дела до них не было. Раз уж стоят – значит, кому-то это надо!

В общем, полез смотреть. Двери в КУНГах были не заперты, стёкла в окнах биты. Внутри от былой аппаратуры связи остались только пустые стойки, что можно – открутили, остальное нещадно выдирали. Не обнаружив ничего интересного, собрался бы уходить, а краем глаза замечаю точь-в-точь такой же, как на моей радиостанции, автомат защиты сети (АЗС). Погаными ручищами мародёров, разграбивших аппаратные, абсолютно не тронутый!

Приличного размера ящик, как две поставленные друг на друга Р-105Х. Через этот блок запитывалась вся станция; АЗС контролировал перепады фаз, уровни входного напряжения и разность потребления по фазам и общему проводу. Такой же АЗС на моей станции барахлил после пожара. Это отдельная, почти драматическая история с мистическими и счастливыми для меня совпадениями и последствиями – расскажу, как удосужусь. Причину неисправности в тот момент я не смог найти и просто отключил на нём реле сброса. Крепился аппарат болтами с головкой под «семнадцатый» гаечный ключ.

Отсидев на гауптвахте пятнадцать суток, возвращаюсь в часть. Рассказываю командиру роты Кучмагре о тех бесхозных КУНГах, привлекаю внимание к обнаружению нетронутого АЗС, напоминаю о своём. Ротный вмиг загорелся, не откладывая навеки, приказал мне и Володе Хомякову пребывать в состоянии повышенного бдения до его скорого распоряжения. И уже тем же или следующим вечером после отбоя ротный заявляется в казарму и забирает нас на свершение подвига. Который мы должны были совершить «не корысти ради, а только пользы для!»

Взяв с собой набор подходящих инструментов, троица героев отправилась в ночь на железнодорожную станцию. Уже на месте, окидывая взглядом округу, просчитав пути отхода, командир раздал ценные указания, как себя вести, если случится непредвиденная ситуация, с какой скоростью и в каких направлениях от неё будет лучше драпать. Вам, дескать, оттого, что если что, всё равно прибудет не больше «губы», а со мной или вместе поймают – пришьют «в составе группы лиц». Отправив подчинённых на свершение подвига, сам он остался контролировать обстановку с обратной стороны забора. Замечу опасность, говорит, тотчас просигналю ярким свистком вверх...

Рискуя быть замеченными и повязанными по рукам и ногам, перелезли мы с Володей в казавшуюся запретной зону. В запретной зоне охраны не было, освещение отсутствовало – лезь не хочу. Озираясь по сторонам и сотрясая поджилками, проникли в КУНГ. Странно, когда я днём и прилюдно сюда лазил – нервозности в телесах не замечал, а этой ночью «в составе группы лиц» поджилки тряслись так, что даже КУНГ, стой на колёсах, ходил бы ходуном.

Стараясь тише греметь гаечными ключами, сняли АЗС с крепежей, замотали в брезент и подались на попятную. А десять, двадцать минут, может, или четверть века минули с начала секретной военной операции, уже не вспомнить. Перемахиваем через забор и своими глазами созерцаем давно уже описанную великим поэтом картину: