«Невидимая величина». А. В. Сухово-Кобылин. Театр, литература, жизнь
«Невидимая величина». А. В. Сухово-Кобылин. Театр, литература, жизнь

Полная версия

«Невидимая величина». А. В. Сухово-Кобылин. Театр, литература, жизнь

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
3 из 5

Атуева. <…> Лида! а что это ты с Кречинским говорила за мазуркой? <…>

Лидочка. Тетенька! я, право, не знаю, как вам сказать… <…> Тетенька! он вчера за меня сватался <…>

Атуева. Ну ты что же ему сказала?

Лидочка. Ах, тетенька, я ничего не могла сказать… я только спросила: «точно ли вы меня любите?»[26].

Появившись в доме Муромских, Кречинский как порядочный человек должен бы сделать официальное предложение – просить руки девушки у отца с теткой. Но после нескольких дежурных слов дамам он обращается к отцу с предложением совсем иного рода: пойти на двор, чтобы оценить бычка, которого он ему в подарок якобы из своего симбирского имения доставил. Этот жест производит желаемое впечатление на Муромского [Там же, с. 20]:

Муромский. Вы и до скотины охотник?

Кречинский. Охотник.

Слово охотник в пределах ситуации и, скажем, в пределах компетенции героя звучит как конкретный ответ на конкретно поставленный вопрос. Но в пределах компетенции автора, установившего для своих персонажей определенные имена, поставившего их в некие обстоятельства, заставившего их говорить соответствующие тексты, укрупненное односоставной конструкцией предложения слово охотник получает и другое, привходящее значение.

Сухово-Кобылин как художник создает мотивный комплекс и развернутую метафору охоты за деньгами; они реализуются на разных уровнях действия. Это ощутимо, например, в обозначении определенной группы персонажей. Фамилия жениха образована от слова кречет, которое, по определению современника драматурга – В. И. Даля, означает самую ценную из всех ловчих птиц, которая не берет добычи с земли, а бьет сверху, надсаживая под крылом когтем [Даль, 1955, т. 2, с. 193]. Эту семантику поддержит драматург в речи Расплюева, который рассказывает Федору в начале третьего действия о своей доблести в добывании солитера у Лидочки: «<…> Отправился и, как ястреб какой <…>» [Сухово-Кобылин, 1989, с. 47]. И фамилия тетки Лидочки – Атуева – из той же сферы: в ней заключен крик травли псовых охотников на зайца «ату-его» [Даль, 1955, т. 1, с. 29]. Кречинский натравливает, науськивает Атуеву на Муромского – организует ее активность в нужном для себя направлении, да она и сама, по своей инициативе, можно сказать, рвется с поводка. В отсутствие Кречинского она, не осознавая того, работает на него: расшатывает сомнения отца и создает благоприятные условия для охоты на капитал Муромского.

Сам Кречинский с предложением к отцу девушки не спешит. Драматург оставляет его наедине с теткой (не с Лидочкой!), и, осознавая ее как сообщницу, Кречинский откровенно признается, что нарочно сказал старику о любви к деревне, как бы между делом поручает ей объяснить Муромскому свое предложение. Явно оттягивая разговор с Муромским, Кречинский отправляется на бега, сказав, что там его дожидается все общество, что у него с князем Бельским большое пари заключено [Сухово-Кобылин, 1989, с. 22]. Этот текст Кречинского подвергается уничтожающей авторской иронии в передаче Атуевой: «Его там все дожидаются: рысаки, члены» [Там же, с. 24]. И далее: «Везде принят… <…> князья да графы ему приятели» [Там же, с. 25]. Упоминание князя как приятеля, якобы заключающего с ним пари, выполняет ту же функцию, что породистый бычок: Кречинский продолжает блефовать – производить впечатление, на этот раз – своим знакомством, положением в обществе.

Оставшись один, Кречинский в явлении XII, по ремарке, думает: «“Эге! Вот такая шуточка! Ведь это целый миллион в руки лезет! Миллион!! Эка сила! Форсировать или не форсировать – вот вопрос” (задумывается <…>)» [Там же, с. 22]. Явная отсылка к Шекспиру здесь окрашена явной же иронией автора в адрес этого Гамлета, который не спешит со сватовством, но осознанно и четко простраивает отношения с отцом девушки. Он бычка, как Троянского коня, запустил во двор Муромского, и тот сыграл свою, нужную Кречинскому, роль; тетку девушки сделал своей сообщницей, «науськав» на хозяина дома. Та вела с Муромским бой – еще один агон, – представляя сторону Кречинского в явлении XIII. Кречинский, появившись снова в явлении XV, первым делом подходит к Атуевой же и спрашивает о результатах, по ремарке, тихо: «Что такое?» [Там же, с. 26]. Услышав, что отец согласия на брак не дал (хочет подумать), идет ва-банк: заявляет о себе нечто обратное тому, что являл собой до сих пор: «По-моему, в окольных дорогах проку нету. Это не мое правило: я прямо действую. Вчера я сделал предложение вашей дочери <…> а теперь и сам перед вами» [Там же, с. 26−27].

Сторону, противоположную Атуевой и Кречинскому, представляют в первом действии тоже два персонажа. Это Муромский и молодой его сосед Нелькин, явно влюбленный в Лидочку, но на фоне светского Кречинского не замечаемый ею в этом качестве. Эти двое заботятся о своем хозяйстве, предпочитают деятельность в имении светской жизни в столицах. Они явно теряются, уступают в глазах молодой барышни и ее тетки в активности и блеске в чужом для них московском мире, который представлен Кречинским. Добившись в явлении XV согласия на брак с Лидочкой, Кречинский снова, не говоря ни слова с ней, обращается к Муромскому – закрепляет успех напоминанием о заявленной в явлении Х своей любви к скотине [Там же, с. 28]:

Кречинский. Ну, Петр Константиныч, а какой мы скотный двор (разрядка моя. – В. Г.) сделаем в Стрешневе <…>

Муромский (весело). Ой ли?

Кречинский. Ей-ей! Слушайте меня (говорит будто по секрету): всю тирольскую заведем.

ЯВЛЕНИЕ XVI

Те же и Нелькин, входит и останавливается у двери в изумлении.

Муромский. Да ведь она того… нежна очень…

Кречинский (целуя руки у Лидочки). Нет, не нежна.

Муромский. Право, нежна.

Нелькин (подходит быстро). Что? что это? Кто нежна?

Кречинский (оборачивается к Нелькину). Скотина!

Занавес опускается.

Формально последнее слово является ответом Кречинского на вопрос появившегося Нелькина – речь в начале разговора, которое он не застал, шла об особенно нежной породе тирольских коров. Резкая реакция – изумление – Нелькина объясняется тем, что вид Кречинского, целующего руки Лидочки, не согласуется с произносимым текстом: «Нет, не нежна». С тем большим удовольствием Кречинский произносит последнее слово не столько даже как ответ на вопрос, сколько как оскорбление, как пощечину своему сопернику Нелькину: «Скотина!» Драматург эффектно завершает первое действие одним словом, соединяющим ряд коннотативных значений, довольно далеко друг от друга расположенные сцены, фиксирует заряд агрессии Кречинского, готового обрушить ее на всех, кто захочет помешать ему в охоте на миллион.

События второго действия перемещаются в пространство Кречинского. Здесь действует совершенно другой состав лиц: он определяется не семейным, а очевидно социальным принципом. Все распоряжения исходят от Кречинского, их неукоснительно исполняют его слуга Федор и на все способный Расплюев (без стыда и совести: раз плюнуть!).

Функции Федора отличаются от тех, в которых представлен Тишка в начале первого действия. Действиями Тишки по установке звонка руководит Атуева. Федор на сцене один. Ему, по ремарке медленно убирающему комнату [Сухово-Кобылин, 1989, с. 29], автор дает возможность вспомнить другие времена, прояснить принципиальные моменты для понимания его барина читателем и зрителем. Для развития событий свадьбы первое явление второго акта тоже можно считать проходным, но информация монолога чрезвычайно важна для характеристики Кречинского как социального типа в сфере авторской компетенции и воспринимающего сознания.

Горестные вздохи Федора в начале монолога связаны с тем, во что поверить невозможно: четвертый день уж не топлено; «покои холодные стоят» [Там же]. Эти слова означают не только полное отсутствие денег у барина. В них ощутимо указание драматурга на обобщающее и расширяющее значение этого обстоятельства в национальном менталитете. В народном творчестве и порой в литературе холод – температурная характеристика пространства – часто нагружается отрицательными коннотациями, переносится на того, кто с ним связан, оказывается метафорой убывания жизни, смерти души человека (например, в выражениях нравственная стужа, от этого человека так и несет холодом).

По контрасту с первой информацией в речи Федора (не топлено) сразу следуют воспоминания о том, как богат был барин в молодости, как много было друзей, женщин, но никого и ничего не осталось: все проиграл. Имение было («Было, было <…> все было, да быльем поросло…») – проиграл, рысаков спустили, серебро давно спустили; даже из одежи хватили несколько [Там же].

Два момента в монологе Федора принципиально важны. Один (решающий вопрос, в том числе и о князе Бельском) – о товарищах в настоящем: «Хорошие-то товарищи <…> поотстали, а вот навязался нам на шею этот Расплюев» [Там же][27]. Другой момент из прошлого Кречинского – история одной из множества влюбленных в него женщин[28]. Эта история позволяет видеть, как изменилась позиция героя, как низко он пал в настоящем: когда-то не мог позволить себе воспользоваться бабьими деньгами; теперь готов на все, идет на уголовное преступление, обманывает Лидочку. Давняя история, предвещая вариант судьбы Лидочки, получает долгоиграющий прогностический эффект, связывает «Свадьбу…» с «Делом».

Если короля играет свита, то образ Кречинского во втором и третьем действиях договаривают две персоны – единственные, кто при нем остался: старый слуга Федор и презираемый даже им Расплюев. Появятся и другие. Но кто они? К Муромским приходят сосед по имению Нелькин, сам Кречинский. А в нетопленую квартиру к Кречинскому является купец Щебнев.

Тема дворянского отношения к купцу в разработке драматурга становится мотивом. Она задается с самого начала пьесы: в явлении I Атуева наказывает Тишке о приходе купца даже не звонить, потом, в явлении IX, стыдит Нелькина за то, что тот сел в театре рядом с купцом: «Разве купец вам компания?» [Сухово-Кобылин, 1989, с. 29]. Второе действие параболически и парадоксально возвращает к этому мотиву: Кречинский вынужден принимать Щебнева у себя дома. Тот является с требованием вернуть карточный долг, в противном случае собирается записать в книжечку, что «значит человека осрамить, убить на месте» [Там же, с. 34], то есть вывести за пределы его социального круга. За Щебневым выстраивается очередь лиц совсем низкого положения – тех, кому задолжал Кречинский: извозчик, прачка, дровяник. Это внесценические лица, они не появляются в действии только потому, что по приказу барина Федор не пускает их в кабинет. Много говорят о ростовщике Беке, и этот, самый презираемый, по характеристике Кречинского и Расплюева, жид, пострадавший в результате их аферы, врывается в квартиру, да еще не один – с представителем государственной власти, полицейским чиновником. Пьеса заканчивается массовой сценой.

Состав не имеющих прямого отношения к семье Муромских действующих лиц второго и третьего актов указывает на появление параллельной, достаточно самостоятельной линии в действии – аферы с бриллиантом. Ее осуществляют в качестве деятельных и действующих лиц (Аристотель) три персонажа: Кречинский, Расплюев, Федор – группа лиц, функционирующих как один: они обделывают одно дело. При этом уточняют, дополняют образы друг друга. Особенно заметно снижение личности Кречинского в паре с Расплюевым.

О главных моментах жизни Кречинского вспоминал в большом монологе Федор. Едва появившийся Расплюев сам говорит о своей жизни, но предельно кратко, без деталей. История Кречинского как бы удваивается в расплюевской, где дан итог в две с половиной строчки: «Боже ты мой, Боже мой! что же это такое? <…> Деньги… карты…. судьба…. счастие…. злой, страшный бред!.. Жизнь…. Было времечко, было состояньице: съели проклятые…. потребили все…. Нищ и убог!..» [Там же, с. 30]. Как бы ни различались стартовые позиции этих героев, но карты и в связи с ними отсутствие денег определяют общий вектор их судеб – падение социальное и нравственное.

Соотносимость этих персон устанавливается множеством ситуаций. Появление Расплюева в действии побитым за подмену колоды карт вспоминается, когда за подмену солитера стеклянной моделью пришла полиция за Кречинским: информация начала второго действия и конца третьего ситуативно соединились, обнаружив прогностичность ее в действии Эти персонажи действуют одинаково, получив в руки деньги: Кречинский сообщает, что в клубе отлично пообедал, давно такого аппетита не было [Там же, с. 49]; Расплюев говорит о посещениях трактира и с удовольствием в подробностях рассказывает, что, в каком количестве заказывал себе [Там же]. Готовясь к визиту Муромских, Кречинский выдает Расплюеву свой фрак, потом рекомендует его гостям как доброго приятеля и соседа – скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты [Там же, с. 51]. В конечном счете два этих персонажа самым невыгодным образом отличаются от действительно близких по духу героев первого акта – Муромского и Нелькина.

В событиях второго и третьего действий пара Кречинский – Расплюев может рассматриваться в соотношении с парой вещиц, которые оказались предметами аферы. Кречинский, казавшийся Атуевой «бриллиантом» – человеком высшего света и блестящей партией для Лидочки (их соединяет семантика света, сияния, блеска), – обнаружил свою истинную цену, сопоставимую в лучшем случае с хранящейся у него стразовой побрякушкой, что грош стоит [Там же, с. 37]. Сообщник его и того не стоит. Настоящий бриллиант – у Лидочки, сама Лидочка.

Случаев удвоения линий действия, расширения, обобщения ситуаций, деталей во втором и третьем действиях множество. Они разнообразны и создаются виртуозно. Среди них – своеобразное дублирование представления на определенных участках: собственно действие сопровождается рассказом о нем. Особенно много рассказывает (и показывает в своей особой речевой манере) Расплюев. В центральном VIII явлении второго действия, после ухода Щебнева, Кречинский «с изменившимся лицом» (согласно ремарке) мечется в поисках выхода, выдвигает ящички бюро, шарит и, усиливая эффект потрясения героя, все это видит и комментирует находящийся рядом Расплюев [Там же, с. 37−38]:

Ну, что он роется? что он роется в старом хламе? Денег ищет…. голубчик! ведь я знаю, чтó там: там ничего нет. Старые заемные письма, неоплаченные счета.

Кречинский вынимает булавку довольно большой величины.

Вот стразовую побрякушку ухватил…. она грош стоит….

Кречинский (вдруг вскрикивает). Баа! Эврика!..

Расплюев. Ого! <…> Дурь понес…. <…>

Кречинский <…>. Эврика!.. Эврика!..

Расплюев. Родители!.. да он спятил!.. <…> Покончилось наше земное странствие <…> Свезут тебя, друга милого, в Преображенскую и посадят тебя, раба Божия, на цепуру <…> рехнулся, до фундаменту рехнулся!..

Кречинский. <…> Гей, Расплюев! <…> Ступай <…> к Фомину <…> на Петровке и закажи сейчас бальный букет, самый лучший <…>

Расплюев (жалобно показывает Федору на Кречинского). А что я тебе говорю, Федор? а? копейки сущей нет, а он, голубчик, целковых в пятьдесят букет ломит! <…>

В начале третьего действия Расплюев рассказывает Федору не только о том, как сам выманивал у Лидочки ее солитер, но и о том, чего видеть не мог: что делал Кречинский у ростовщика, как показывал ему лидочкину булавку, как потом подменил стеклянной моделью. Рассказывает и с удовольствием представляет в лицах, со вкусом фиксирует реакции. Таким образом, воссоздается ситуация, происшедшая за пределами действия, и одновременно звучит ее комический комментарий. Сама форма предъявления эпизода добывания денег в драматическом тексте выделяет его, акцентирует в речи Расплюева особую доблесть Кречинского.

Параболичность ситуаций, сквозные мотивы, развернутые метафоры, нарастающая в действии многозначность отдельных предметов, слов и словесных блоков акцентируют их собственную выразительность, по-своему выделяют их, ведут к расширению возможностей интерпретации соответствующих компонентов пьесы в целом. Возрастают в количестве и качестве по сравнению с классической драмой возможности проявления авторской компетенции, способы актуализации ментального воздействия – обращения автора эпической драмы к воспринимающему сознанию.

Среди получающих функции сквозного мотива следует отметить слово дело в его специфически сухово-кобылинском варианте. В речи разных героев оно и его производные звучат по-разному. В первом действии в споре Муромского с Атуевой о том, чему учить Лидочку, он использует синонимический ряд слов в их основном значении – делу, порядку, экономии [Сухово-Кобылин, 1989, с. 12]. Не возникает дополнительных смыслов и в случае, когда Атуева восхищается Кречинским: «Как он наш солитер обделал[29] – это прелесть» [Там же, с. 15]. Но посылая Расплюева во что бы то ни стало добыть денег, Кречинский сообщает слову специфические коннотации: «Слышишь: душу заложи (разрядка здесь и далее моя. – В. Г.)…. да что душу…. украдь, а принеси!!» – и наедине с собой размышляет: «Ну, я думаю, он это дело обделает: он на это таки ловок <…>» [Там же, с. 32]. Здесь упомянутое слово «дело» обозначает усилия, направленные не на улучшение предмета, а на действие в нравственном отношении нечистое, восходящее к мотиву продажи души дьяволу. Эта семантика связывается с образом Кречинского неявно, но последовательно и настойчиво [Там же, с. 44]:

Федор. <…> Оно дело темное[30]; может, Михайло Васильич и отлучился куда <…>

Расплюев. Ааа! чертова шайка!

В функциях дьявола-соблазнителя, умного, обаятельного, точно действующего на людей доверчивых, предстает Кречинский для Атуевой, Лидочки; для послушного исполнителя его воли, совращенного им когда-то с пути истинного Расплюева. В третьем действии, связывая собой композиционно удаленные явления, слово обделал отнесено к Кречинскому в оценке совершенного им дела – непосильного для обычного человека. И повод, и степень восхищения Кречинским, добывшим большие деньги, в разговоре Федора с Расплюевым выводят его за пределы не только человеческих возможностей, но и представлений о добре и зле. Используя ряд синонимов с одной приставкой (она здесь выполняет семантически объединяющую функцию), играя интонациями, они особенно выделяют ключевое слово и производные от него [Сухово-Кобылин, 1989, с. 48]:

Расплюев. <…> Наполеон, говорю, Наполеон! <…> маг и волшебник! Вот объехал (курсив здесь и далее мой. – В. Г.), так объехал: оболванил человека на веки вечные…. <…>

Федор. <…> Ну, точно, обделано дело. Господи! вот дело обделано!

Расплюев. Да еще как обделано – диво! Деньги тут и солитер тут <…>

Движение действия в подобных случаях параболически возвращает читающего к предыдущим ситуациям, позволяя говорить об эпическом принципе ретардации, о наращивании семантического объема целого. И не только в пределах первой пьесы. Корень слова «дело» распространяется сегодня в нашем сознании на вторую пьесу Сухово-Кобылина, более того, ведет к ней, дает ей название: «Дело».

Организация системы персонажей, действия, особенности поэтики уже первой пьесы трилогии дают основание размышлять об эпической природе драматургии Сухово-Кобылина, о нем – как о наследнике Пушкина и Гоголя, о предшественнике Маяковского и Эрдмана, об одном из предвестников того направления в отечественной и зарубежной драматургии ХХ в., которое сегодня определяется понятиями «эпическая драма», «драма неклассической художественности».

Литература

А. В. Сухово-Кобылин: pro et contra. СПб.: РХГА, 2010.

Авангард в культуре ХХ века (1900–1930 гг.). Теория. История. Поэтика: в 2 кн. / под ред. Ю. Н. Гирина. М.: ИМЛИ РАН, 2010.

Аристотель. Поэтика. М.: ГИХЛ, 1957.

Белинский В. Г. Разделение поэзии на роды и виды // Белинский В. Г. Эстетика и литературная критика: в 2 т. Т. 1. М.: ГИХЛ, 1959. С. 473–531.

Битов А. О «народности» Пушкина // Битов А. Пушкинский том. М.: АСТ, 2014. Электронный ресурс [режим доступа]: https://biography.wikireading.ru/206343 (дата обращения: 22 февраля 2018 г.).

Гениева Е. Ю. Принципы шекспировской драматургии у Пушкина // Вестник Европы. 2010. № 28. Электронный ресурс [режим доступа]: https://magazines.gorky.media/vestnik/2010/28/princzipy-9-shekspirovskoj-dramaturgii-u-pushkina.html (дата обращения: 22 января 2021 г.).

Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. Т. IV. М.: Правда, 1984.

Головчинер В. Е. Эпическая драма в русской литературе ХХ века. Томск: Изд‐во ТГПУ, 2001; 2007.

Головчинер В. Е. Неклассическая драма в русской литературе // Литература и театр: материалы Междунар. науч. – практ. конф., посвященной 90-летию со дня рождения заслуженного деятеля науки Российской Федерации, почетного профессора Самарского гос. ун-та Льва Адольфовича Финка, 13–15 ноября, г. Самара / отв. ред. Э. Л. Финк, Л. Г. Тютелова. Самара: Изд‐во Самарского ун‐та, 2006. С. 46–60.

Головчинер В. Е. А. С. Пушкин о «реформе» драмы // Текст. Комментарий. Интерпретация: межвузовский сб. науч. тр. Новосибирск: Изд‐во Новосибирского ун‐та, 2008. С. 50–58.

Головчинер В. Е. Сергей Третьяков – учитель Бертольта Брехта // Сибирский филологический журнал. 2014. № 2. С. 118–125.

Головчинер В. Е., Русанова О. Н. Авторская модель художественного текста как синтез выразительных возможностей рода литературы // Вестник Томского гос. пед. ун-та. 2014. № 7 (148). С. 178–185.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: Гос. изд‐во иностранных национальных словарей, 1955.

Искусство в ситуациях смены циклов. Междисциплинарные аспекты исследования культуры в переходных процессах / отв. ред. Н. А. Хренов. М.: Наука, 2002.

Лотман Л. М. А. В. Сухово-Кобылин // Русские драматурги. Вторая половина XIX века. Л.; М.: Искусство, 1963.

Мейерхольд В. Э. Статьи, письма, речи, беседы: в 2 ч. Ч. II: 1917–1939. М.: Искусство, 1968.

Надеждин Н. И. «Борис Годунов». Сочинение А. Пушкина // Надеждин Н. И. Литературная критика. Эстетика. М.: Художественная литература, 1972. С. 254–270.

Николай Эрдман. Пьесы. Интермедии. Письма. Воспоминания современников. М.: Искусство, 1990.

Огарев Н. П. Избранное. М.: Художественная литература, 1977.

Пенская Е. Н. «Эгоист идеи» // Отечественные записки. 2012. № 1 (46). Электронный ресурс [режим доступа]: http://www.strana-oz.ru/2012/1/egoist-idei (дата обращения: 29 октября 2017 г.).

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. 4-е изд. Л.: Наука, 1977–1979.

Рудницкий К. Л. А. В. Сухово-Кобылин // Краткая литературная энциклопедия: в 9 т. Т. 7. М.: Советская энциклопедия, 1972. С. 280–284.

Селезнев В. М. История создания и публикаций «Картин прошедшего» // Сухово-Кобылин А. В. Картины прошедшего / изд. подгот. Е. С. Калмановский и В. М. Селезнев. Л.: Наука (Ленинградское отделение), 1989 (серия «Литературные памятники»). С. 284–329.

Старосельская Н. Д. «Его место ещё не определено…» // Литературная газета. 2017. №. 38 (6414). 27 сентября. Электронный ресурс [режим доступа]: http://lgz.ru/article/-38-6614-27-09-2017/ego-mesto-eshchye-ne-opredeleno (дата обращения: 26 октября 2017 г.).

Сухово-Кобылин А. В. Картины прошедшего / изд. подгот. Е. С. Калмановский и В. М. Селезнев. Л.: Наука (Ленинградское отделение), 1989 (серия «Литературные памятники»).

Ярхо В. Н. Аристофан. М.: ГИХЛ, 1954.

К. Ю. Зубков

«Дело» А. В. Сухово-Кобылина глазами цензора в 1863 г.: литературная репутация писателя и эстетическая природа пьесы [31]

Цензурная история трилогии А. В. Сухово-Кобылина в целом хорошо изучена. Историки цензуры и литературы ввели в оборот многочисленные документы о разрешении пьес к постановке – цензорские отзывы, дневниковые заметки и переписку драматурга, относящиеся к его контактам с различными цензурными инстанциями, проч. (см. в первую очередь: [Дризен, 1917, с. 198–200; Кононов, 1946; Селезнев, 1989; Федяхина, 2019, с. 278–282]). Все эти документы рисуют впечатляющую и мрачную картину безуспешных попыток драматурга добиться постановки «Дела» и «Смерти Тарелкина». В целом доступные исследователю сведения подтверждают справедливость выводов предшественников.

В то же время некоторые стороны цензурной истории пьесы излагались исследователями предвзято. С одной стороны, они руководствовались восходящим к современникам (в том числе к самому Сухово-Кобылину) представлением о сотрудниках драматической цензуры как об ограниченных бюрократах, не способных понять значение произведения, которое они рассматривали. С другой стороны, значение самого Сухово-Кобылина оценивалось историками прежде всего с опорой на его сложившуюся позже репутацию драматурга-новатора, предложившего новые принципы изображения российского государства и общества. Обе эти предпосылки не соответствуют действительности: сотрудники драматической цензуры, конечно, очень сурово (в намного большей степени, чем их коллеги из общей цензуры) стесняли творческую свободу драматургов, однако при этом руководствовались вполне определенными критериями, в том числе художественными особенностями пьес и литературной репутацией их авторов. А. В. Сухово-Кобылин в 1863 г. был известен современникам, включая цензоров, вовсе не как открыватель новых путей развития русской драматургии, а как автор одной успешной комедии, с блеском шедшей на сцене, и как герой грандиозного уголовного скандала, поразившего публику обеих столиц. Именно в этом качестве его и рассматривали сотрудники драматической цензуры.

На страницу:
3 из 5