
Полная версия
«Невидимая величина». А. В. Сухово-Кобылин. Театр, литература, жизнь
В. Дорошевич писал: «Редко с какой драмы зритель уходил с таким тяжелым чувством, как с этой комедии-шутки» [В. Д., 1900, с. 3]. «Гениальна уже сама основная мысль <…> сделать центром комедии, в роли судебного следователя, незабвенного Ивана Антоновича Расплюева <…> Шулер, с тремя трепками на день, в охранителях закона у общества!» [Амфитеатров, 1907, с. 80]. «<…> Я с полным убеждением говорю, что это пьеса будущего. Это гротеск, и его надо играть гротеском <…> Наступит время, когда публика с таким же восторгом будет принимать “Смерть Тарелкина”, как теперь принимает гоголевскую “Женитьбу” <…> Со временем <…> и энциклопедические словари изменят свой узкий взгляд на творчество одного из самых талантливых русских драматургов» [Гнедич, 1911, с. 62–63].
Трилогия Сухово-Кобылина – сплошная 11-актная драма страны, всех ее сословий: от крепостного в доме Муромских до высших чинов политико-административного аппарата.
Драматургия Сухово-Кобылина – новое явление в истории русского театра. Автор понимал это, заметив, что трилогия (не исключено, что ее форма подсказана гегелевской «троичностью»: тезис – антитезис – синтез) охватывает «полную Сферу драматического Искусства, а именно: Драмму в Свадьбе Кречинского, трагедию в Деле и Комедию в Расплюевских веселых Днях» [Сухово-Кобылин, 1989, с. 238]. Подобного жанрового разнообразия произведений, составляющих целое, отечественная драма не знает, хотя с принципом сценической трилогии знакома (А. К. Толстой, А. Н. Островский). Любая из пьес Сухово-Кобылина играется и читается сама по себе, но вместе они составляют единство с особым содержанием, которого нет в каждой из них по отдельности.
Читая трилогию сейчас (а сколько воды утекло: две мировые войны, крах нескольких империй, исчезновение колониальной системы, отказ от коммунизма!), видишь, как, в сущности, мало что изменилось в жизни бывших империй – царской и советской. К примеру, строки стихотворения А. С. Хомякова «Тебя призвал на брань святую…» (1854) передают неистребимые, неизживаемые порядки нашей жизни:
В судах черна неправдой чернойИ игом рабства клеймена,Безбожной лести, лжи тлетворной,И лени мертвой и позорной,И всякой мерзости полна!Сухово-Кобылин с таким проникновением представил неизменное существо исторической жизни России, что его с полным основанием, повторяю, можно рассматривать как исторического писателя. Однако не только как исторического, но историософского. Причем содержание истории, выводимое из художественной логики его драм, в отличие от рационализированной историософии Л. Толстого в романе «Война и мир», безусловно, подтвердилось дальнейшим развитием отечественной жизни вплоть до нынешней поры. Автор все еще остается нашим современником. Похоже, останется им надолго.
По этой причине дополняю слова Аристотеля о разнице историка и поэта: историк пишет о том, что было, а поэт о том, что может быть. Драмы Сухово-Кобылина позволяют утверждать: и бывает всегда, по крайней мере на сегодняшний день. Но ведь из таких дней и состоит история.
ЛитератураАмфитеатров А. В. Литературный альбом. СПб.: Типография Т-ва «Общественная польза», 1907.
Блок А. А. Собр. соч.: в 8 т. Т. 5. М.: Гослитиздат, 1962.
Боборыкин П. Д. Воспоминания: в 2 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1965.
В. Д. [Дорошевич В.]. «Расплюевские веселые дни» // Россия. 1900. 17 сентября. С. 3.
Волин В. [Шмерлинг В. Г.]. Драматический театр. «Расплюевские веселые дни» // Театральная газета. 1918. № 37/38. 23 сентября.
Гнедич П. П. Последние орлы (Силуэты конца XIX века) // Исторический вестник. 1911. Т. 73. № 1. С. 41–73.
Гроссман Л. П. Преступление Сухово-Кобылина. 2‐е изд. Л.: Прибой, 1928.
Дело Сухово-Кобылина / cост., подгот. текста В. М. Селезнева, Е. О. Селезневой; вступ. ст. и коммент. В. М. Селезнева. М.: Новое литературное обозрение, 2002 (серия «Россия в мемуарах»).
Дризен Н. В. Драматическая цензура двух эпох. 1825–1881. Пг.: Прометей Н. Н. Михайлова, 1917.
Иванов В. В. О взаимоотношении символизма, предсимволизма и постсимволизма в русской литературе и культуре конца XIX – начала XX века // Литературный процесс и развитие русской культуры XVIII–XX веков. Тезисы науч. конф. Таллин, 1985. С. 10–13.
Кононов Н. Н. Сухово-Кобылин и царская цензура // Ученые записки Рязанского пед. ин-та. 1946. № 4. С. 26–36.
Письма А. В. Сухово-Кобылина к родным / вступ. замеч. Е. Коншиной // Труды Государственной публичной библиотеки им. В. И. Ленина. Вып. III. M.: Academia, 1934. C. 187–274.
Сахновский В. Г. Мейерхольд // Временник Русского театрального общества. Т. 1. М.: Изд‐во Русского театрального общества, 1924. С. 219–240.
Сухово-Кобылин А. В. Картины прошедшего / изд. подгот. Е. С. Калмановский и В. М. Селезнев. Л.: Наука (Ленинградское отделение), 1989 (серия «Литературные памятники»).
Сухово-Кобылин А. В. Учение Всемир. Инженерно-философские озарения. М.: C. E. T., 1995.
Хомяков А. Тебя призвал на брань святую… Электронный ресурс [режим доступа]: http://libverse.ru/homyakov/teba-prizval-na-bran-svatuyu.html (дата обращения: 27 марта 2020 г.).
В. Е. Головчинер
А. В. Сухово-Кобылин в логике исканий драматургического авангарда (поэтика «Свадьбы Кречинского»)
В качестве одного из оснований для размышлений в направлении, обозначенном темой статьи, может служить тезис самого яркого деятеля театрального авангарда 1920‐х годов – Вс. Мейерхольда. В «Ответе на анкету газеты “Вечерняя Москва”» (1925 г.) он обозначил «основную линию русской драматургии» (подчеркну: режиссер говорит именно о драматургии[9]) именами Гоголя, Сухово-Кобылина и немногим еще известного автора пьесы «Мандат»[10], только что им тогда поставленной. Именем Гоголя Мейерхольд впервые «освятил», поднял к вершинам русской литературы представление о литературном даровании Сухово-Кобылина, для многих тогда все еще сомнительном. Именем Эрдмана обозначил перспективу интересующей его линии в драматургии ХХ в. Пьесы названных авторов утверждались Мейерхольдом как в высшей степени художественные и актуальные: на языке своего времени он отметил качество продукции, позволяющее театру выполнять свою общественно-полезную и организующую роль [Мейерхольд, 1968, с. 95].
Показательно, что Мейерхольд не назвал здесь А. Н. Островского, чьи пьесы «Доходное место» и «Лес» в 1923 и 1924 гг. он поставил. Ценя этого автора, режиссер ощущал принципиальную разницу его драматургии и пьес Гоголя и Сухово-Кобылина, с которыми он связывал основную для себя и современного театра линию, и обещал «начать грандиозную кампанию для того, чтобы утвердить»[11] ее. «Мы эту линию возродим», – писал он в предвкушении работы над новыми пьесами Эрдмана, Маяковского, произведениями из трилогии Сухово-Кобылина [Мейерхольд, 1968, с. 96][12].
Линию, то есть направление в искусстве, отмеченное Мейерхольдом в творчестве его современников именем Эрдмана, сам режиссер и его соратники-драматурги (Маяковский, Третьяков, др.) называли в условиях того времени левой. Термин «авангард» по отношению к творчеству футуристов и близких им по своим поискам художников утверждался в России с начала 1990‐х годов в процессах сближения отечественного искусствознания с зарубежным, усвоения языка его дефиниций (см. подробнее: [Авангард в культуре…, 2010]).
Слово-понятие «авангард» применительно к искусству – относительно недавнее, а явления, им обозначаемые, возникали и возникают с некоторой периодичностью под разными названиями (см. подробнее: [Искусство в ситуациях смены циклов, 2002]). Такие явления особенно характерны для периодов, когда обостряется потребность в серьезных социальных переменах. Задолго до них и еще какое-то время после в творчестве особенно чутких и талантливых художников с общественным темпераментом, с одной стороны, нарастает чувство исчерпанности устоявшихся форм в искусстве в силу привычки к ним. С другой стороны, интенсифицируется поиск новых выразительных возможностей для выполнения, как пишет об этом процитированный Мейерхольд, общественно-полезной и организующей роли искусства в обществе [Мейерхольд, 1968, с. 95]. Явления эти особенно заметны в России, отчасти в силу того, что решение в ней исторически назревших проблем затягивалось, запаздывало или обманывало и активность отдельных художников обретала особую остроту в поисках новых возможностей воздействия на сознание современников[13]. Это можно видеть в драматургии не только Маяковского – Эрдмана – Третьякова (чуть позже – Б. Брехта), но и до них – у Пушкина, Гоголя, Сухово-Кобылина.
Пушкин прямо провозглашал свободу (от «пока свободою горим» до «в мой жестокий век восславил я свободу») и в поисках способов организации произведения, активизирующих сознание современников в «свободном» духе, совершал свою революцию во всех родах литературы. Не все его новации в сути их поняты до сих пор. Так, много писали об историзме, народности (часто понимая ее в самом широком плане[14]), утверждении реалистического метода в «Борисе Годунове», а то, что Пушкин строил действие, родовое основание пьесы, принципиально иначе, чем его предшественники, современники и многие из поколений, следующих за ним (в том числе А. Н. Островский), осталось незамеченным. Авторы «Бориса Годунова» и «Ревизора» осознавали, что не поняты даже кругом близких людей, которые исходили в оценке этих пьес из усвоенных в гимназии правил, а Пушкин и Гоголь от этих правил – от нелепых пиитик – уходили, ориентируясь на другие традиции. Ожидая и все-таки переживая эффект расхождения с публикой, оба написали, наряду с пьесами, еще и тексты, их поясняющие. Особенно много таких у Пушкина. Он утверждал свою позицию в статьях, набросках предисловия к «Борису Годунову», письмах к друзьям и издателям [Головчинер, 2008]. Гоголь написал «Театральный разъезд после представления новой комедии».
Твердо уверенный, что «устарелые формы нашего театра требуют преобразования», Пушкин находил «приличными» для них «народные законы драмы Шекспировой, а не придворный обычай трагедий Расина»[15] [Пушкин, 1977–1979, т. VII, с. 115], считал целью «влияние на народное пристрастие» [Там же, с. 149]. «Драма родилась на площади и составляла увеселение народное» – так отчеканил он отправную позицию программной статьи «О народной драме и драме “Марфа Посадница”» [Там же, с. 147]. Объяснение того, что составляет особенность главного действующего лица, принципиально важно для понимания проблемы героя «Бориса Годунова» и драм подобного типа. «Два великих лица представлены ему (автору «Марфы Посадницы». – В. Г.) были историей. Первое – Иоанн, уже начертанный Карамзиным во всем его грозном и хладном величии, второе – Новгород, коего черты надлежало угадать» [Там же, с. 150–151]. В представлении о городе как о собирательном действующем лице драмы – вот в чем Пушкин далеко обогнал свое время. Такого героя, как Иоанн, драма знала и не однажды изображала. Его в общих чертах уже и Карамзин начертал (как и пушкинского Бориса). А вот угадать черты Новгорода как действующего лица мог только гениальный поэт. Он пишет о Новгороде как о герое драмы: «Новгород узнает», «Новгород отвечает в лице своих послов» [Там же, с. 151]. Одним из немногих современников, приблизившихся к разгадке принципиальной новизны пушкинской драмы, был Н. И. Надеждин[16].
Вторым стал В. Г. Белинский. Но его открытия как теоретика не заметили не готовые к нему современники, «пропустили» и следующие поколения. Именно Белинскому, насколько удалось обнаружить, принадлежит честь осознания, обоснования и определения того типа драмы, который в широком культурном сознании через сто лет стали связывать с именем Брехта. Размышляя о «драмах, отличающихся эпическим характером», об «эпических драмах» в статье «Разделение поэзии на роды и виды» (1841), Белинский выделяет их по трем основаниям: предмету, типу героя и модусу. Он отмечает правомерность нарушения общеизвестных «правил» – «нелепых пиитик» – по каждому из этих оснований. «В новейшем искусстве эпическим характером отличаются драмы <…> основная идея которых берется из сферы высшей государственной жизни <…> Трагедия Пушкина “Борис Годунов” есть трагедия чисто эпического состава» [Белинский, 1959, с. 495], «В трагедии Пушкина два героя, или, говоря собственно, нет ни одного», «<…> героем является сама жизнь <…> тут каждое лицо равно занимает нас собою» (разрядка здесь и далее моя. – В. Г.) [Там же, с. 495, 496]. В соответствии с особым предметом и особым героем автор эпической драмы уходит от сосредоточенности действия по линии судьбы главного героя, от воплощения действия в одном эстетическом выражении (комическом, трагическом, собственно драматическом): «Шекспир, всегда шедший своею дорогою, по вечным уставам творчества, а не по правилам нелепых пиитик, написал множество произведений, которые должны занимать середину между комедиею и трагедиею и которые можно называть эпическими драмами» [Там же, с. 526−527].
Отличающийся от общепринятого[17], близкий Пушкину и Белинскому взгляд на предмет, цель автора, тип героя, действия, традицию обнаруживаем в «Театральном разъезде» (1836−1842) Гоголя. Осознанно «сделавший предметом осмеяние злоупотреблений в кругу различных сословий и должностей» [18][Гоголь, 1984, с. 225], пренебрегший правилом связывать действие с частной жизнью героя, любовной интригой, он называет комедию интересующего его типа «общественной», отцом ее – Аристофана [Там же, с. 231] и дважды упоминает имя Шекспира [Там же, с. 229, 258], тем самым указывая, подобно Пушкину, на ее народные истоки[19].
Эпические драмы Пушкина и Гоголя создаются, в одном случае, на основе трагедии, в другом – на основе комедии как авторские модели драмы [Головчинер, Русанова, 2014]. Оба драматурга осознают народные истоки своих пьес, стремясь к усилению их воздействия на общественное сознание, оба уходят от жанровой односторонности, преодолевают инерцию утвержденной Аристотелем и классицистами организации действия по линии судьбы главного героя. Они обращаются к отвергаемой Аристотелем традиции представления в драме многих героев, эписодичности [Аристотель, 1957, с. 69, 119, 122] как к возможности обнаружить позиции и особенности поведения персонажей в социуме.
Прежде чем перейти непосредственно к Сухово-Кобылину, стоит заметить: Мейерхольд увидел, точнее, интуитивно и прогностически верно почувствовал соприродность его драматургии «Мандату» Эрдмана по намеченной им линии, когда еще не была написана молодым автором вторая пьеса, еще не принес в его театр свои последние пьесы Маяковский. Сегодня можно видеть: «Мандат» (1925), представляющий историю несостоявшейся свадьбы, и «Самоубийца» (1930) о несостоявшемся самоубийстве явно соотносятся как ансамбль внутренне связанных драматических текстов с трилогией Сухово-Кобылина, которая начинается неслучившейся «Свадьбой Кречинского» и завершается такой же «Смертью Тарелкина».
Не меньше оснований для сопоставления дает творчество Маяковского. Его стихотворения «О дряни» и «Прозаседавшиеся» – двойчатка начала 1920‐х годов, которая представляет типы поведения новой советской номенклатуры в двух принципиальных ситуациях: дома и на работе. В конце 1920‐х годов этот комплекс разворачивается в драматургическую двойчатку в «Клопе» и «Бане». В этих пьесах поэт представляет лиц, утвержденных официальной пропагандой главными столпами советского государства, – пролетария и руководителя из высоких инстанций. Таким образом, Сухово-Кобылин и Маяковский показали практику функционирования государства через поведение наиболее важных для него лиц. Один показал картины для советского времени действительно прошедшего, то есть царского; другой – времени нового, настоящего, советского. Но результаты для массы людей и для самого государства в конечном счете оказались близкими. Оба автора вели к мысли о том, что те, кто стремится использовать свои социально-классовые привилегии (дворянин Кречинский, пролетарий Присыпкин), власть (Варравин, Победоносиков и их подчиненные) в корыстных целях, несут беду всем, кто имеет с ними дело, и государству в том числе. Логика в направлении осмысления бед своего времени у драматургов тоже близкая: от изображения социального типа в частной сфере к представлению деятельности чинов в каком ни есть ведомстве.
Применительно к новому времени пьесы трилогии Сухово-Кобылина с их проблематикой и пафосом оказываются снова актуальны. Это очевидно. Но общность обнаруживается и на уровне поэтики – в направлении собственно драматургических поисков. В работах о Сухово-Кобылине этот аспект связывают, как правило, с жанрами его пьес, обнаруживают самый широкий их спектр – от бытовой, социально-психологической комедии в «Свадьбе Кречинского» [Лотман, 1963, с. 63] до сатирической драмы в «Деле» и трагифарса в «Смерти Тарелкина» [Рудницкий, 1972, с. 282]. Разные части трилогии, как правило, определяют по-разному, и это мало что проясняет в целом, ведь сам автор относился к трем своим пьесам как к воплощению единого замысла. Изучение драматургии Сухово-Кобылина в этом аспекте, то есть в аспекте ее поэтики, видимо, впереди. Стоит присоединиться к Е. Н. Пенской и к Н. Д. Старосельской: проблемы сухово-кобылинских текстов «остаются не разгаданными до конца» [Пенская, 2012]; место и природа драматургии Сухово-Кобылина еще не определены [Старосельская, 2017].
Попытаемся сделать какие-то шаги в этом направлении. О разных авторских моделях эпической драмы ХХ в. мне приходилось размышлять [Головчинер, 2001; 2007]. С позиций этого исследовательского опыта эпическая природа «Дела», «Смерти Тарелкина» не вызывает сомнений. На нее даже формально указывает статус государственных служащих в перечне действующих лиц (особой художественной выразительностью, даже изысканностью, отличается он в «Деле», где автор изначально градуировал персонажей по группам: «Начальства», «Силы», «Подчиненности» и т. д.). Об эпичности свидетельствуют места действия, в том числе – присутственные залы и апартаменты какого ни есть ведомства, позволяющие наглядно обнаружить в действии механизмы прямого воздействия власть имущих на тех, кто оказывается в зависимости от них.
Эпичность «Свадьбы Кречинского» менее очевидна: свадьба – дело сугубо личное, частное. Эта пьеса как эпическая драма требует аргументации.
Ее начало на первый взгляд вполне соответствует наиболее известному – аристотелевскому – типу действия. Оно происходит в приватном пространстве – в московском доме зажиточного ярославского помещика. Невелик круг лиц, и это семейный круг: хозяин дома, его дочь, влюбленный в нее сосед-помещик, ее тетка. Появляется и тот, кого эта тетка с племянницей обсуждают в качестве жениха. В горизонтах ожидания вырисовывается линейная логика действия классической драмы[20], связанная с устройством личной судьбы девушки.
Но известно из записей драматурга разных лет, что замысел первой пьесы пришел к нему летом 1852 г. репликой Расплюева «Была Игра» из второго явления второго акта. «“Свадьба Кречинского”, – пишет В. М. Селезнев, – зарождалась со второго действия – центрального, ключевого, где в открытую вершат свои комбинации Кречинский и Расплюев. Только написав второй и третий акты, Сухово-Кобылин приступит к первому – как к самому “трудному”» [Селезнев, 1989, с. 286]. Это позволяет думать, что второй и третий акты наиболее соответствовали природе его дарования, оттого и «сделались довольно скоро». Первый акт вызвал «затруднения», можно сказать, дописывался к последним, отчасти – с учетом пожеланий актеров[21], ориентировавшихся на вкусы и привычки публики. Первый акт выступал в функциях своеобразной экспозиции перед представлением деятельности «группы» Кречинского. Уже получив в августе 1855 г. (после многих изъятий и переделок) цензурное разрешение на пьесу, драматург снова и снова что-то меняет в ее тексте. И последняя из самых известных правка касается именно первого акта: 25 октября появляется новое начало пьесы. «<…> В 12‐м часу пришла мысль изменить первую Сцену Комедии, и тут же набросал Карандашом Сцену с Тишкой» (цит. по: [Там же, с. 289]).
Эта начинающая пьесу сцена не имеет прямого отношения к «свадьбе», к линии отношений Лидочки и заглавного героя, но сразу делает очевидным талант Сухово-Кобылина не только как драматурга и комедиографа с даром Божьим[22], но и автора эпической драмы. В организации ее действия не менее, чем линейные – причинно-следственные, – важны обратные связи, далековатые схождения. Они обнаруживают повышенную тропеичность, монтажную природу действия, позволяют выделить ряд компонентов в их относительно самостоятельной семантике.
…Тетка Лидочки в гостиной Муромских направляет действия Тишки. Взобравшись на лестницу в состоянии несколько выпимши, он должен закрепить на высоте заказанный ею у немца звонок. Она командует: «Ниже! <…> Теперь выше! Ниже!! Выше!!! Ниже!!. <…> А, да что ты, дурак, русского языка не понимаешь!» (Разрядка моя. – В. Г.) [Сухово-Кобылин, 1989, c. 9]. Не понимает, активно не принимает этого нововведения, как и других, появившихся в доме по инициативе Атуевой, и его хозяин. Она же, подобно тому, как учит Тишку, пытается, исходя из своего понимания жизни, воздействовать и на него, требует балик дать: хочет, чтобы все у них было, как в свете принято. У Муромского другие заботы – ехать в имение, следить за порядком работ, обеспечивать доход, дочь за порядочного человека замуж выдать. И от звонка по каждому поводу между Муромским и Атуевой возникает принципиальный спор – настоящий агон в античном смысле этого термина. Родственники, люди одного круга представляют разные типы сознания, утверждают разные жизненные приоритеты. Этот аспект действия как принципиально важный и задает сцена с Тишкой.
В балаганно-комическом эпизоде установки звонка (Кречинский иронически назовет его вечевым, громогласным) можно видеть первый знак внедряемого Атуевой в доме образа жизни, лучшим представителем которого и, соответственно, самым достойным женихом Лидочки она считает Кречинского. Звонок, таким образом, предваряет его приход, оказывается его знаком в действии. Не случайно, едва появившись в доме, Кречинский останавливает внимание на звонке: сразу вступает в диалог с Атуевой и трижды указывает, где его место: «<…> Его надо вниз, на лестницу…. его надо вниз» [Сухово-Кобылин, 1989, с. 18]. Этот текст post factum может распространяться в воспринимающем сознании и на самого Кречинского: быть бы ему вне этого дома, подальше от Лидочки… Дважды повторенное в короткой реплике слово с корнем – низ- обретает в перспективе действия расширительно-обобщающее значение: Кречинский обнаружит себя как низкий человек. И то, что слово прозвучало в его собственной речи в качестве указания Атуевой на ее оплошность, тоже принципиально. Как автор эпической драмы Сухово-Кобылин в комической, мало что определяющей в событийном плане сцене задает смысловые, ментальные координаты действия. Скорее всего, делает это иррационально, в силу творческой интуиции. Так рождается текст, который в компетенции героя, его конкретной реакции имеет один смысл, а в авторской компетенции, может быть явно не осознаваемой, еще и другой.
Ощущение радости творца в момент завершения пьесы именно после сцены с Тишкой у Сухово-Кобылина сопоставимо с тем, что испытал Пушкин, закончив «Бориса Годунова»[23]. Записав сцену с Тишкой карандашом, Сухово-Кобылин, прекрасный наездник, отмечает: «Ездил верхом в леса <…> Приехавши переписал Сцену и Сам смеялся до упаду. Даже легши в постель, смеялся. Макар думал, что я сбрендал» (цит. по: [Селезнев, 1989, с. 289−290]).
Драматург рассчитал точно: Кречинский входит ровно в середине первого действия (в 8-м явлении из 16). Физическое отсутствие в семи явлениях заглавного героя своеобразно и по-своему замещает тетка, доминируя в нем и покидая сцену лишь на одно явление: она начинает действие, более всех активна в утверждении своего понимания жизни, учит, наставляет, как Тишку[24], Муромского, пытается направить ход событий в доме.
Показательно, что ряд вопросов, наставлений тетки возникает в связи с событиями уже прошедшего времени: вчерашним балом, посещением театра намедни – с тем, что не представлено в самом действии, но позволяет расширить сферу оценок этой героини, представить их систему. В глазах Атуевой, на том основании, что ловко танцует, на французском изъясняется, поднят отсутствующий Кречинский и явно снижен Нелькин: «<…> Ну, с кем это вы намедни в театре сидели? <…> Разве купец вам компания? <…> Ну теперь из высшего общества-то кто вас увидит, вот вас принимать-то и не станут» [Сухово-Кобылин, 1989, c. 19]. Важно, что и завязка – объяснение Кречинского – происходит вне действия, не драматическим способом: влюбленная Лидочка сообщает выпытывающей ее тетке информацию о происшествии на вчерашнем балу во время танца [Там же, с. 14][25]:







