
Полная версия
Танец и Слово. История любви Айседоры Дункан и Сергея Есенина
Ах, какая жалость! Она не знает, как сказать ему по-русски «je t'aime». Ей просто необходимо это сказать! Она попросит ту чопорную женщину, что занимается с нею русским языком… А то всё «карандаш», «ручка», «дайте мне», «спасибо» и так далее. Нужному она не учит. Ханжа! Изадора представила её кислое лицо после этой просьбы, расхохоталась…
Он сладко, утомленно спал. Изадора разглядывала голубоватые веки, приоткрытый рот, плавные, скульптурные, совершенные линии шеи и груди… Увы. Чувствуя невероятность вдруг явленного ей счастья, она где-то в самой глубине, под сердцем, оставалась мертвой. Потому что не мог даже этот юный бог исчерпать её огромное горе.
Ему снился сон. Будто видит он ангела, идущего навстречу. Ангел-женщина. Голубые руки-крылья струятся вдоль тела. И синью васильковой брызжут сияющие глаза. Ангел сказала: «Ты никогда не умрешь…» В это мгновенье он понял, что ангел – Изадора. Она сделала танцевальное движение, взмахнув руками-крыльями. «Никогда?! Значит – жить вечно?» – переспросил он. «Теперь – да!», – ответила она. «А ты?» – поинтересовался он. «Я? – безразлично пожала покатыми плечами. – Я тоже. Боги бессмертны, мальчик». Рассмеялась серебром…
Он проснулся, вздрогнул от страха. Потому что Изадора смотрела на него. Протянула ему бокал шампанского – один из двух, что держала в руках. Повинуясь порыву, оттолкнул ее – шампанское разлилось на постель. «Зачем смотришь на меня? Зачем?!» – задыхаясь, крикнул на нее.
Изадора ничего не поняла, кроме того, что её милому приснился дурной сон. Поставив полный бокал на столик, грациозно встала и ушла. Он с наслаждением смотрел за тем, как она двигалась – с наслаждением и непонятной щемящей болью. Застонал, словно предчувствуя рок будущего, залпом выпил шампанское.
Что его так привлекло в Изадоре? Её мировая слава великой танцовщицы? Её богатство? Ах, нет же, нет. Странная, непонятная сила, словно откатывающаяся могучая волна, – ноги подкашиваются, устоять нельзя! – несла его к ней, увлекая в пучину…
Он вспомнил свой первый опыт любви. Был тогда он уже складный, милый лицом, восторженный и начитанный. Сочинял стихи. Непростой, но все ж – деревенский, крестьянский мальчишка. У него было своё любимое место – в амбаре. Там ему никто не мешал предаваться размышлениям, сочинительству и мечтам. Мечтам, как дым: неясным, обманчивым и завораживающим воображение. Он видел себя великим поэтом, любимым, обожаемым всеми. Богатым? Да, богатым. В амбаре стояла лавка, по старому, по-деревенски – коник, убранная соломой и застеленная веселым лоскутным одеялом. Но, если закрыть глаза, можно увидеть себя идущим рядом с настоящей принцессой – непременно отличающей его, именно его! Влагу её ланьих глаз, нежность пальцев, касающихся его плеча, шелест роскошного платья. О! Он сладко грезил, но почему-то знал, что всё это будет, будет с ним! Непременно.
Ему нравилось ходить в гости к отцу Ивану. Священник привечал умную, культурную молодежь. Они ставили любительские спектакли, читали стихи, слушали музыку. Там юный поэт познакомился с двумя девочками-учительницами и, конечно, влюбился. Причем в обеих сразу. Закрутил «любовь». В переписке, разумеется. Играл в спектакле.
Цвела пышная сирень, смущающая разум…
Там же, у отца Ивана, увидела его местная помещица, Лидия. Увидела, долго смотрела в лицо, а потом зарделась щеками. Была она уже не очень молода, давно замужем…
Они, всё веселое общество в гостях у батюшки, ели прошлогоднее вишнёвое варенье у большого самовара прямо на веранде в сиреневую дурь. Лидия отвернулась, пытаясь скрыть вдруг охватившую её дрожь. Но он видел. «Горячий какой…» – сказала. – «Что вы сказали?» «Ах, да просто чай горячий…» Трогала руками обожжённые алым щеки.
Она пригласила его в гости, с другом. Он пришел. И зачастил. Мать его ругала: «Что ты там делаешь?» – «Ну, читаем, играем…» – «Не ровня она тебе… Ишь, нашла с кем играть…»
Однажды в их крестьянский дом пришли дети помещицы Лидии: мальчик и девочка. Принесли цветы. Два огромных букета. Мать метнула взгляд на сына и отвернулась. Он долго радовался цветам, трогал их, подносил к губам, купал в розовом дурмане свои белые кудри…
Как-то раз, уже в середине июня, они с Лидией решили съездить в Яр, на прогулку. Как назло, в уговоренный день погода не задалась с самого утра. Тучи собирались огромными сизыми космами – одна черней другой. Ветер гнал их свирепо и наклонно вдоль горизонта. Что было делать? Так давно мечталось о такой поездке! Кучер Лидии наотрез отказался их везти, размашисто перекрестившись на темнеющее небо. Лидия, смеясь, сама села на козлы. И покатили! После вчерашней жары яростный ветер приятно холодил грудь, проникая сквозь тонкую ткань. Иногда Лидия оборачивалась и улыбалась ему. Не успели они доехать не то что до Яра, а даже до леса, как обрушился ливень. В минуту они промокли насквозь. Ужасно смеялись. Он смотрел на Лидию и думал: «Она красива. И молода». Веселые искорки плясали в её глазах. «Настоящее приключение, да? – радовалась она. – Никогда у меня такого не было». Он кивнул: «Никогда у тебя такого не было!»
Укрылись под деревьями и верхом коляски. Было холодно и мокро. Смотрели друг другу в глаза. Снова смеялись как безумные. Потом целовались…
Упала ночь. «Девочка моя», – шептал он. О, как она всё же стройна и бела! Как берёзка. Лунный отсвет красил её волосы в зелёный цвет… Дождь всё лил и лил. Сползающие капли, их бесконечный шорох… Мириады звуков. Сырая, теплая, летняя земля. Волосы-травы. Прелый, чарующий запах ночи. Тинный, русалочий аромат близкого пруда. Сосны – стражи-великаны, охраняющие их…
Вернулся он утром. Бледный, молчаливый и ликующий. С этого дня он полюбил тот лес перед Яром больше, чем когда-либо раньше.
Изадора с детства отличалась самостоятельностью и крайней независимостью нрава. Более того, будучи самой младшей в семье, являлась несомненным лидером. Поддавшись её мыслям о теории танца и убежденности с своей гениальности, мать отправилась с ней в Европу. Деньги на билет у них были только в один конец. То есть им буквально не на что было жить по приезде. Что за дух авантюризма толкал их! Несомненно, он был выпестован многими отчаянными поколениями ирландцев, их предков. Назад, в Старый Свет! Ехали на грузовом судне для перевозки скота. Десятки измученных животных в трюме сопровождали их путешествие душераздирающим рёвом. Один из братьев Изадоры зарёкся не употреблять в пищу мясо после этого путешествия. И все ж, путь был исполнен особой романтики для всех, особенно для юной танцовщицы. Она видела океан, сливаясь с ним взглядом и духом. Любимое её место было на носу их суденышка. Изадора смотрела вдаль, в свое великое будущее, впитывая в себя гигантский, бесконечный ритм…
Когда Изадора была совсем крошкой, буквально лет трёх-четырёх, она убежала от матери, гуляющей в городском парке со всеми детьми. Её не сразу хватились. Едва нашли. И как! Ещё издали мать увидела странную группу людей, кольцом окруживших кого-то. Подбежала к ним, спросить… Ахнула. В центре стояла Изадора и кланялась зрителям. Среди них был старый бродяга негр, какая-то немыслимая нищенка, дети и ещё несколько прохожих. Неподалеку шарманщик крутил ручкой барабан с незамысловатой мелодией. Изадора говорила: «Выступает божественная танцовщица Дора!» Зрители смеялись. Она смотрела, не понимая: «Вот как я могу!» Кружилась, делала реверансы, подскакивала. Была само очарование. Зрители улыбались и хлопали ей.
Она не могла бы этого объяснить, но скрипучая мелодия шарманки каким-то непонятным образом превращалась в её воображении в сладостные звуки, оживала в ней, рождая чистый, кристальный отклик в каждой клеточке тела, вступая с ним, с её телом, в некую волшебную химическую реакцию, отчего руки и ноги её сами начинали двигаться… вверх… вверх… вверх… Увы, маленькое тело не могло выразить той бури, того богатства, что слышалось ей.
Мать хотела растолкать всех и выдернуть дочь из этого ужасного круга вшивых попрошаек и любопытных, но почему-то остановилась: что-то в движениях несмышлёной малышки завораживало взгляд.
Шарманка замолкла. Изадора грациозно раскланялась. Тогда мать осторожно взяла её за руку и увела от зрителей, не сказав ни слова упрека… Спустя годы Изадора ничего не помнила о том своем первом танце.
Он любил тихость спящей избы, розовый свет на божнице, кротость ликов святых, уютного, жмурящегося на рассвет старого кота. Чтобы выскочить в росную прелесть, бежать, бежать, скользя, до реки. Вдохнуть в себя холодную голубизну и оставить её согревать радостное, прыгающее сердце…… Вода утром теплая и гладкая. Над ней дымка. Расплескать её, растревожить, разорвать. А потом ждать, высыхая на неярком пока солнце, когда прилетит и сядет в качающийся над головой синий колокольчик пузатый шмель. Или, лёжа, обирать ягоды земляники вокруг… Подняться – и удивиться в тысячный раз виденному простору… Так удивиться, чтоб ветер синью опрокинутого в реку неба наслезил глаза…
Был он тихим мальчишкой, не задирой и не грубияном. Если случалось драться, так это когда ему говорили что-то про мать. В одно мгновенье исчезала голубизна глаз, скрываясь черным зрачком. Не помня себя, бросался он на кого угодно, пусть и сильнее… Ходил потом с синяками. Бился отчаянно, очертя голову, не жалея себя ни секунды. Когда вырос, представлял себя в детстве совсем иначе. Будто всегда заводилой был всех проказ и потасовок. Сам начинал, первый. А потом и сам этому поверил. Крепко поверил, всей душой. На заре юной он любил проникновенное пение бабушки, её долгие молитвы, чтение канонов и акафистов, её сказки и были… Бабушка ласково смотрела на него, вздыхала, говоря: «Ужо ты тих… Добро б проказил… Что-то из тебя будет…»
Она часто брала его с собой в пешее паломничество по монастырям ближним и дальним. Он уставал, а когда плакал, бабушка говорила ему: «Терпи, ягодка, Господь счастья даст…»
Часто вместе с другими мальчишками помогал отцу Ивану в церкви, что была рядом с их домом. Все молитвы знал на слух. А потому «Богородицу» почему-то слышал и пел не так, как все: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших». Вместо этого читал «около Спаса родила еси души наши». Потому что маленьким думал, что Богородица родила всех людей. Около Спаса. И его тоже – она мать. Бабушку очень любил, но знал, что она – бабушка. Часто смотрел на икону Богородицы в углу. Казалась она ему матерью… Ну и что, что нет её рядом, вон её портрет, на иконе. Он с ней каждый день говорит молитвами. Как живая, смотрит на него, ласково. В глазах нежность огромная. Когда чуток подрос, стала она ему казаться прекраснейшей из дев. Увы, таких на земле не встретишь.
Над рекой, впивая глазами неохватные дали, он думал: «Бездна. И Его, божественное, присутствие надо всем. Он сам уйдет, тоже уйдет когда-нибудь. И будет смотреть сверху незакатными глазами, будто лунами двумя…» Уже тогда знал о себе, что будет… так и будет…
Что он помнил самое раннее, самое первое? Ужас перехваченного дыхания. Он тонет, тонет в середине реки! Захлебывается, треплет ручонками воду. Далекий, грубый смех двоюродных дядьев, подростков. Еще: земля глубоко внизу. Спина лошади скользкая. Он вцепился пальцами в гриву из последних сил, припал к живой карей спине. Лошадь бешено мчится, земля прыгает под ним. Он разобьется, он упадет! Потому что нет сил держаться. Каким-то чудом ужас заканчивается. Он не может разжать пальцев. Дядья, те же дядья, помогают их отцепить. Еще: бабушка гладит его по светлым кудрям перед сном. Гладит и крестит, гладит и крестит…
Слава танцовщицы наконец пришла к ней. Это случилось в Будапеште. Прекрасной весною, цветущей сиренью. Её ждали. После первых же концертов публика буквально носила её на руках. Изадору, как богиню, всюду по городу возили на белых лошадях, в экипаже, полностью, до самой крыши, убранном белыми цветами. Удивительно, но слава настигла её одновременно с первой любовью. О, это не значит, что она не влюблялась до этого. Но её открытость и откровенность, бесхитростность и отсутствие всякого жеманства, полная свобода внутренняя и внешняя – все то, что отличает современную, сегодняшнюю, женщину, – ставили её избранников в тупик. Буквально в ступор. Она сбивала с толку, ошарашивала, вызывала недоумение. Вплоть до того, что это казалось им какой-то немыслимой уловкой. Они просто не могли взять её. Не хватало духу. Доходило до смешного. Один из избранников Изадоры вскочил с постели, бросив ласки, узнав, что она еще девственница. И покинул её скоропостижно и оскорбительно, умоляя «простить его». Другой боялся дотронуться до неё и говорил лишь о возвышенных материях, заставляя Изадору томиться и сгорать. Третий оставил её в недоумении, с красной розой в волосах и бокалом шампанского в пальцах. Что ж, таких женщин, как Изадора, тогда попросту не было. Но ведь богиня и не может вести себя иначе. Она не может быть зависимой и покорной воле обыкновенных смертных.
Потому весна в Будапеште, с безумием встречи с её Ромео, сделала из невинной нимфы необузданную вакханку.
На следующий день поняла: так вот что значат все её танцы! Как она могла танцевать без этого?! Вот зачем вся музыка, вся скульптура, весь ритм и восторг этого мира!
У Ромео были бархатные горячие глаза дикого мадьяра, курчавые, иссиня-тёмные волосы, рост и сложение Аполлона. Он был актером драматического театра. Изадора звала его «Ромео» потому, что он играл эту роль. Он часами читал ей Шекспира, представляя её Джульеттой.
Однажды они были вдвоем, он читал ей, но почему-то часто останавливался, к щекам его приливала кровь, он стискивал руки, будто не в силах продолжать дальше. Наконец, окончательно утратив над собою власть и потеряв голову, он отнес её на ложе…
Как она танцевала той весной! Она воспевала эту прекрасную страну, вездесущий запах сирени, ту всеобщую любовь, в которой она купалась, свою юность, но более всего, конечно, Ромео! Она была ослепительна. Исполняя «Цыганскую песню» Шопена, она сливалась с Ромео всей своей кровью, «Вакх и Ариадна» были полны смысла в каждом жесте. Апофеозом её триумфа стал «Голубой Дунай» на музыку Иоганна Штрауса. Он был чистой импровизацией. Простой по исполнению в её понимании, он вызывал восторг публики и шквал патриотического сумасшествия. Зрители заражались её ритмом, напоминающим прибой бесконечной волны, всё нарастающим, нарастающим, будто кружением она вбирала в себя энергию самой земли и всего неба, энергию, неподвластную смертному, вбирала – и отпускала её в зал. Вбирала – и отпускала. Люди плакали в экстазе и блаженстве. Ей пришлось много раз повторить этот вальс…
Однажды они с Ромео провели три чудесных дня и ночи в маленькой венгерской деревушке, словно на краю земли. В камине потрескивали поленья, разгоняя вечернюю серость. Свечу Изадора потушила. Она танцевала для него, только для него. Красные искры метались в огне, головешки щелкали, длинная изогнутая тень Изадоры плясала с нею вместе, мелькая по стенам… Она включила Ромео в свои выступления. Несмотря на свою аполлоновскую красоту, рядом с нею он смотрелся простовато. Она затмевала его. Не переигрывала, а именно затмевала. Это было тяжким испытанием для молодого самолюбия Ромео, ведь он был обыкновенным мужчиной, не богом.
Весна сменилась спелым, тёплым летом. Везде, на всех просторах, в полях и в лесах – везде им был дом…
Однажды он сказал, что, если она хочет счастья с ним, ей придется навсегда остаться в Будапеште, стать женой актера, рожать детей и бросить танцевать. Они лежали в этот момент на стоге сена. Изадора навсегда запомнила тот мирный, тихий, очень романтичный сельский пейзаж. И тот закат. Запомнила дикой болью. Ещё он сказал, подумав, что, пожалуй, для всех лучше будет, если он продолжит свою карьеру, а она – свою… К этому моменту она уже знала, что беременна. Знал и он.
Странная боль, перехватывающая дыхание. До этого Изадора понятия не имела, что эмоции могут быть столь могущественны и материальны. Боль росла и росла, захватывая в свою орбиту стог, где они лежали, простор поля, кромку леса, весь закат, распахнутые, длинные, милые ресницы… Изадора согнулась, обхватив себя руками. Она чувствовала, где очаг боли. В том самом месте, под грудью, где кончаются ребра, из которого, как она открыла сама, рождался её танец, его волшебство.
Так закончился её первый вальс любви, отзвенел «Голубой Дунай». В тот же день она подписала контракт на выступления по всей Германии. Он, её Ромео, дожил до девяноста лет. Умер в Лос-Анджелесе, после великолепной карьеры в театре и в Голливуде.
Она потеряла ребенка Ромео. Много недель пролежала в прострации, в частной клинике, окруженная дорогущими докторами и сиделками. Казалось, ничто не сможет заставить её снова жить. В такие моменты не верится, что счастье возможно. Она ничего не делала: лежала, замерев, часами и смотрела, как облетают за окном последние листья с чистых, будто умытых деревьев. Боль, та самая, что заставила её сжаться под красным закатом, давно отпустила, увы. Изадора была совсем слаба и пуста, будто боль уничтожила ту силу, которая рождала саму неповторимую суть её движенья. Наконец деньги на счету иссякли. Всё ушло на докторов. Всё то богатство, которое она увидела на своем столе в Будапеште. Ромео был тогда с ней. Она подняла купюры высоко и отпустила. Они сыпались дождем на пол. «Деньги! Денежки! – смеялась она. – Вы – ничто!» Может, к счастью, они кончились? Ей волей-неволей пришлось думать, как заработать их снова…
Настал день, когда она открыла чемодан и, обливая горючими слезами, достала свою любимую красную танцевальную тунику. Ту самую, в которой танцевала для своего Ромео. Казалось, она еще пахнет сиренью… В тот миг она дала себе слово, что никогда не оставит своего искусства. Ни ради кого.
Когда-то давно, на заре своего танца, Изадора пыталась понять его природу. Она часами простаивала в их пустой студиижилище в Нью-Йорке, где не было даже постелей, в полной неподвижности и бездумье, скрестив над животом, под сердцем, руки. Мать пугалась за её рассудок, но Изадора просто думала. Она пыталась уловить неуловимое, открыть невозможное, то, что до сих пор было скрыто от людей. Как рождается даже не само движение, а его прообраз, его душа? Что происходит? Как этим управлять? Как вбирать в себя силу?!
В Европе, в Париже, ею была покорена немыслимая для многих высота – сливки парижского общества, знать, лучшие, умнейшие и талантливейшие люди того времени – писатели, скульпторы, художники, драматурги. Все они единодушно признали её искусство, а саму Изадору приняли в свой круг.
Непосредственно перед этим многие часы они с братом проводили в Лувре. Изадора танцевала в зале греческого искусства. Брат рисовал этюды, наброски. Сторож сначала с подозрением следил за ними, а потом понял, что это невинные сумасшедшие. Там, под пристальным, хотя и ныне белым взглядом Афродиты, Изадора поняла, как рождается дух её танца. Он исходит из места под сердцем, где кончаются ребра. Его, как мотор, нужно завести. Для этого необходимо сосредоточиться, отключиться от окружающего… и вспомнить взгляд Афродиты… Боги и богини окружали её. Она танцевала в сладостном упоении. В бесконечном кружении ей начинало казаться, что свободные туники статуй колышутся морским бризом, что боги смотрят на неё, как живые. Смотрят и благословляют. Никогда до Парижа она не видела их раньше, даже на картинках. Так отчего ж так сильно чувство узнавания?! Здесь, в этом зале, среди старинных статуй Изадора чувствовала себя вернувшейся к себе домой. С тех пор свободная туника стала её единственно любимой одеждой. Там же она читала Гомера, Лукреция, Платона. Удивительную вещь открыла Изадора тогда. Они все – и Афродита, и Виктория, и даже Афина – они все танцуют! Изадора стала повторять их позы, но не застывшие, а продолжая начатое в них движение. В её пытливых глазах они оживали, открывая ей, что танец охватывает всё тело – от макушки до пальцев ног. Но вместе с тем истинный танец прост, лаконичен и изыскан. Ничего лишнего, ничего неестественного. Сторож с удивлением наблюдал за нею. Он уже не качал головой, считая этих юных бесприютных странников сумасшедшими. Он любовался танцем Изадоры.
Тогда же, после ошеломляющего первого успеха в светских кругах Парижа, когда, счастливая, закончив очередное выступление, Изадора ловила восхищенные взгляды, она вдруг заметила странного старика, укутанного шарфом по самые щеки. Он чопорно поклонился юной красавице. «Кто это?» – невинно спросила она у собеседника. «Великий Сарду. Викторьен Сарду». Имя этого драматурга ничего не сказало талантливой дикарке. Сарду подошел к ней. Поклонился вторично. Сказал сиплым голосом: «Мадемуазель, я восхищаюсь вами и одновременно жалею вас… ибо вы бросаете вызов богам… Опасайтесь их мести. В самых сладких плодах славы прячется коварный яд…» Видимо, Сарду знал, о чем говорил.
Он любил полдневный зной в березовой роще. Когда кажется, что воздух плывет в белом сверкании. Когда от пота прилипают ко лбу вихрастые пряди. От пестроты разнотравья болят глаза. Над ухом кто-то жужжит, все цветёт пышно и избыточно, страстно и скоротечно… Броситься в траву на опушке, зарыть в её дух жаркую голову, увидеть где-то близко, перед глазами, чудо: бабочку, разломившую крылышки на солнце. Улетать ей не хочется, кормиться тоже – и так тепло, сил много… «Эх. Самое время косить. Травы в соку».
Нелегкий это труд. Отстать от других нельзя – позор. Пить хочется. Оглянуться – скошенная дорожка до горизонта. Сзади – бабы с граблями. Ворошат, поют что-то – издали доносится. Плечи ноют томительно и туго. Всё! «Стой, ребята!» – слышится голос впереди идущего. Хочется упасть. Держишься, улыбаешься девчатам. Танюшка, кроха лет восьми, принесла ведро воды. Все пьют. Никто не торопится: по старшинству и достоинству. Разговаривать не хочется – слишком жарко и тяжело.
Странное, истомлённое удовольствие испытываешь после долгого дня покоса. Будто и сделал нечто важное, и еще… еще что-то понял об этих упавших под ноги травах, о березовой кромке невдалеке, о нашем скоротечном летнем солнце, о всём том тихом, смиренном, что есть в природе нашей…
Вечером, когда прохлада ласкает усталое тело, собираются девчата с парнями петь частушки. Ох, и острые бывают прибаутки. Сочиняются иногда на ходу, иногда – переделываются старые, под насущный момент. Это и способ сказать тайное, желанное, и себя показать. А сколько шуток придумывали – безобидных и не очень. Поймаешь девку, под визг её и смех обнимая жаркими руками, подол её длинный подымешь, да над головой завяжешь. Что ей делать? Ох, потеха! Называлось это у них – пустить девку цветком.
Отрок-ветер по самые плечиЗаголил на березке подол.Нет, не хочется ему всю жизнь работать сельским учителем. А ведь их школа именно учителей и готовит. Так больно, так больно, когда рок влечет тебя не по тому пути, который духу люб. Сделать ничего нельзя: весь в тисках. Никто его не понимает, кроме друга любимого, Гриши, единственного друга. Паршивая школа. Гриша – одна отрада. Ему он читает свои первые стихотворные опыты. Юному поэту кажется – они гениальны. Тогда почему их не захотели печатать в Рязани?! С Гришей он разговаривает, будто сам с собой: ни с кем другим бы так не смог. Он такой же тонкий, умный мальчишка. Они будто из одного куска теста сделаны. Роднее брата, если б Сергей тогда его видел. От других соучеников – одни унижения. Быдло неотесанное – вот кому учителями быть! Детей безвинных линейкой по пальцам лупить! В школе будущие учителя и жили. Иногда Сергею было так тяжко, так смрадно в облупленных классах, среди ненавистного общества хамов, что хотелось бежать, куда угодно. Куда? Дома по головке за такое не погладят. Дома гордятся: он на «отлично» учится. Чтоб потом их старость обеспечивать. «Али за сохой лучше?!» Один раз он все ж сбежал в зимнюю вьюжную стынь. Через леса шёл. Тьма упала над снегами, только звезды в небе, да свист ветра обжигающий. Плутала дорога, исчезли колеи на глазах. Думал: замёрзнет, не дойдет. Лишь когда близко-близко подошел к Яру, понял: спасён. Дома ахнули, когда он ввалился, будто сугроб белый, дымящийся, в сени.
Да разве даже этот дом, кое-как слепленную заново семью, как склеенную чашку, он любил? Осенью вот будет год, как его любимой бабушки, что ему мать заменила, на свете белом нет. Может, и Гриша ему Богом дан, потому что бабушка о нем попросила… Часто вспоминал её. Убегал к ней, в Матово, даже тогда, когда уже мать с отцом вместе жили, когда младшая сестра Катя родилась. Убегал, потому что только в ней мать чувствовал. Она и накормит, и приголубит, и расспросит. А сама плачет иногда, плачет. Как будто без мук, просто так, слезы, от нежности, тихо струятся.
Он страдал страшно, когда бабушки не стало. Совсем сиротой себя чувствовал. Если б ни учеба, ни стихи его, вообще не знал, что с ним было бы. Да что было бы! Отбился бы от дома. Некому его сдержать: отец ему не указ, мать – тоже. Где-то брат его растет, сын её внебрачный. Отдала людям на воспитание. Как отец простил? Увидит он брата когда-нибудь? Бабушка… вот она с Богом в душе жила.




