
Полная версия
Танец и Слово. История любви Айседоры Дункан и Сергея Есенина

Татьяна Трубникова
Танец и Слово. История любви Айседоры Дункан и Сергея Есенина

© Трубникова Т.Ю., 2015, 2026
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026
Она всегда ощущала себя наследницей древних богов, летящей над жизнью. Её так и звали: божественная. Каждую минуту её удивительной жизни. Даже сейчас, с обломанными навсегда крыльями, с окаменевшим сердцем она знала это о себе. Сильное тело с прекрасными, текущими линиями делало каждое движение исполненным тигриной грации и бесконечного, идущего изнутри, из самой сути её существа, обаяния. Богиня, рождённая из пены. Она – дочь ветра и волн, легкокрылого полёта птицы и пчелы.
Изадора – было её имя. Подарок Исиды. Подобно древней богине, она – властна над жизнью и смертью, благоденствием и трагедией, вмещая в себе самой – всё…
Но ещё она была просто женщиной. Да, её обожали и превозносили, ею восхищались и бесконечно удивлялись её власти над зрителями. Едва она делала малейшее движение, самое простое, даже не связанное с ритмом мелодии, все взгляды устремлялись на неё. Только на неё, потому что не смотреть на неё было невозможно. В каждом повороте головы на грациозной шее, в каждом шаге сквозила её божественная сущность.
И ещё, она всегда смотрела вдаль, даже если кому-то в глаза – будто в просторы океана, где кромка неба сливается с горизонтом. И всегда была безумно влюблена… Но только не сейчас! Увы, увы. Всё кончено. Для неё всё кончено. Её бедное, ушибленное сердце! Так она думала в этот вечер.
Она сидела в театральной ложе. Зал был колоссален по своему размеру и избыточной роскоши оформления. Огромный занавес красно-кирпичного цвета с кистями обрамлял полукруглую сцену. Музыка Стравинского заполняла собой всё пространство. Она дрожала: этот композитор – гений. Потому что звуки, рождённые им в мир, глубоко проникали в её истомлённое, иссушенное сердце. Они раздирали её, ранили, хотелось рыдать. Русский балет Сергея Дягилева в Гранд-опера в Париже. Новая «Весна священная». Шумный успех. Машинально она отмечала в постановке черты, заимствованные из её танцев. Да, сильное она оказала влияние на русский балет. Фокин – талант, ловкач и молодец. Его «Умирающий лебедь» для Анны Павловой – это обнажение чувств. Изадора знала, что до её появления в России русский балет был мёртв, мёртв, тысячу раз мёртв. А вообще, балет она не то что не любила – она его не выносила. Какой изувер мог придумать затягивать прекрасное тело в тугие корсеты, скрывать ноги оборками, а пальцы уродовать пуантами? Но она слушала музыку. Её волшебство уносило далеко, далеко от золоченой ложи, ввысь туда, где в её воображении расписанный летящими ангелами потолок растворялся в бескрайнем небе…
Она уже знала, как можно танцевать под эту музыку. Звуки воспламенили её чувства. Лишь сгорая, она могла двигаться так, что зрители запоминали её танец на всю жизнь. Непроизвольно, прикрыв глаза, видела себя, свободную, в обычной своей прозрачной тунике, порхающую по сцене босиком…
Париж! Сколько счастья было здесь, сколько успеха и – одно самое страшное горе, горше которого не бывает на свете. Не забыть. Ничто уже не изменит её вечной печали в линии губ. Великая, необузданная, как вулкан страстей, бессмертная и несчастная Элеонора Дузе, всмотревшись в её лицо, вдруг сказала ей однажды, что на её лбу – печать трагедии. Всё так и есть.
Изадора слушала музыку иначе, чем другие люди. Потому что впускала её не только в душу, она впускала её в своё тело, в самую его сердцевину, а потом, замерев, следила, как музыка эта начинала жить в ней, ввинчиваясь бесконечной спиралью в руки, ноги, шею… Каждая клеточка её тела начинала жить, вибрировать в одном ритме с этой музыкой. Живя в ней, дух музыки свободно распоряжался её движеньями. Изадора становилась совершенно безучастной к окружающему: всё, что не музыка, не эта, звучащая сейчас, в эту секунду, музыка, переставало существовать для неё в мире. Она не знала, какое следующее движение будет в её танце, потому что сама становилась музыкой, отдавая тело в безраздельную власть ее духа…
Как ужасно, что тело не может быть молодым вечно. Что же всё-таки её еще держит здесь, в Париже?! Едва не захлебнулась обрушившимся аккордом.
Внезапно от этой горькой мысли она очнулась. Она не танцевала, а сидела в ложе. Чёрное платье из бархата и тончайшей органзы, расшитое вручную синими, голубыми текучими цветами, было свободным, мягким, струящимся. Но даже оно не было совершенно в её вкусе. Всю жизнь ходила бы в свободной греческой тунике, будь её воля и не будь светских условностей. Голубой – её любимейший цвет. Шёлковый шарф на плечах свисал длинной бахромой. Он очень нравился Изадоре, потому что благодарно отвечал каждому её движению…
Открыв глаза, увидела незнакомого человека. Нет, она не испугалась. Она вообще никогда ничего не боялась, с самого детства, а пережитая трагедия и вовсе сделала её любопытно-бесстрашной.
Человек медленно взял её руку и поднес к губам. Бородка и усы щекотали кожу. Странные внимательные глаза за очками смотрели на неё, не мигая и обволакивая… Она не могла оторваться от этих глаз, от некрасивого, в общем-то, лица незнакомого мужчины. Наконец, он заговорил. Что он просит прощение за вторжение, что он восхищен её талантом, что он из Советской России. Слышала ли она, Изадора, о такой стране? Говорил по-французски он прекрасно, хотя и с акцентом. В его словах она прочитала замаскированную иронию. Да, она слышала о такой стране! И она восхищается «рус револьюс»! Изадора говорила с вызовом. Пламя, ещё недавно дремавшее в ней вместе с печальными мыслями, вдруг ожгло её вдохновенное лицо, осветило синие, будто брызги моря, глаза.
Человек удивленно и радостно поднял круглые брови. О! Он видел её в зале Дворянского собрания в Санкт-Петербурге в 1905 году. Творилось нечто невообразимое. Небывалый триумф её танцев! Странное чувство испытал он, глядя на неё тогда. Будто слышал шелест прибоя, а его не было, будто видел виноград, который она срывала своими прелестными руками-лебедями, а его не было, будто ветер моря коснулся его горячих щёк… Всё это было вызвано к жизни движениями её тела. Сначала он думал, что сходит с ума, думал, что он – один такой, однако потом убедился, что окружающие видели то же… Тогда он понял, что она – божественна. «Божественная Изадора», – сказал он ей, проникая в её глаза странным своим взглядом.
Лишь музыка Стравинского заставила очнуться Изадору и понять, что окончился антракт. Потому что человек, назвавшийся Григорием, говорил о Советской России. Говорил вдохновенно и страстно, как одержимый. Поневоле она заряжалась его необычайной энергией и энтузиазмом, потому что по сути своей тоже была революционеркой. Всегда, с самого детства. Делала всё, что хотела. Благо, мать не ограничивала её, не одергивала, впрочем, как и её старшую сестру и двух братьев. Но это неважно: они – не революционеры, она – да! Изадора помнила, как пяти лет отроду сражалась с воспитательницей за право иметь своё мнение о том, что Санта Клауса не существует! Её наказали – пусть, правда ей дороже! Помнила, как бросила школу в десять лет. Её образованием стало выживание в глухих к страданиям бедняков американских мегаполисах, а позже – общение с самыми просвещёнными поэтами, писателями, художниками, скульпторами и композиторами её времени, до вершин которых её вознес гений природного танца.
Тогда, десятилетняя, она убегала с занятий к берегу моря, чтобы танцевать. В полном одиночестве, вдали от посторонних глаз, она танцевала нагой у набегающей на песок волны. Сбрасывала с себя всю одежду, потому что ботинки-колодки тянули её к земле, а нелепое платье с множеством юбок не позволяло гладить её ноги солёному ветру. В те мгновения она была свободна и совершенно счастлива. Она понимала, что свобода для неё – символ и синоним счастья, непременное условие полёта её души…
И всё, что мешало этому полёту, она безжалостно рушила в своей жизни. Её шеи или пальцев никогда не касалась тяжесть драгоценностей. Они отнимали у неё свободу! Она не признавала брака и условностей, связанных с ним.
С каждым словом Григория Изадора увлекалась всё больше и больше. Будто зримо видела великое будущее великой страны, построенной заново. О! Их законы, идеи, стремления – всё напоминало ей вдохновенную Древнюю Грецию, в которой жили по-настоящему свободные люди! Грецию, которая была всегда для неё идеалом. Грецию, в которой процветали искусства, в которой вольные мысли возносили к небу дворцы, а одежда ниспадала свободными складками. Там не было того изуродованного, вычурного и нелепого понятия морали, которое поработило современное ей общество Европы и Америки. О, новая страна! Григорий сказал, что сейчас этот новый мир, воздвигнутый гением вождя, страшно лихорадит. Голод и война, непонимание в мире и множество врагов внутри. Всё это раздирает молодую республику. Но у них есть главное – будущее! Их идеи проникнут во все умы во всём мире, а потом будет мировая революция!
Она смотрела в купол зала, люстра давно улетела высоко в небо, а ангелы расступились перед красным закатом…
Она не поняла, что действие балета идет к концу. Сколько прошло времени?
Изадора не могла более слушать Стравинского. Ей хотелось сейчас, именно сейчас, чего-то другого, ещё более мятежного, бурного, что отвечало бы хоть на долю мгновения той боли, которая теперь всегда жила в ней.
«Выйдем», – сказала она.
С балкона Гранд-опера открывался величественный вид на площадь Оперы и разбегающиеся в стороны и вдаль улицы.
Прохладный ветер немного успокоил её.
«Приезжайте в нашу страну», – вдруг сказал Григорий.
Она встрепенулась, будто её прожгла молния с головы до ног. Григорий даже вздрогнул – таким жаром полыхнуло на него её лицо, так выпрямилась и без того королевская осанка.
Она перевела взгляд на город. Сверкающая огнями площадь врезалась в память этим мгновением. Небо вдруг стало ближе.
Боль отпустила.
«Как?! Что я там буду делать?!», – спросила Изадора.
«Жить, творить, дарить себя детям. Мы организуем для вас школу танца. Вашего танца!», – ответил Григорий.
Не переводя дыхания, сразу спросила: «Сколько детей у меня будет? Я хочу – тысячу». Он обещал.
Это была её давняя мечта. Правда, у неё была когда-то школа танца для детей, хоть и не слишком многочисленная, её Рай. Сначала оплачиваемая ею самой, потом – богатейшим Лоэнгрином. Так она его звала. Рыцарь, спасший её, как принцессу Эльзу. Лоэнгрин позволял Изадоре бездумно тратить деньги, потому что обожал её.
Мечта жгла её сердце. Передать свое чувствование музыки десяткам юных созданий. Отдать им гений своего жеста, ставшего зримым воплощением всех оттенков чувств и мыслей, заключённых в таинстве талантливо сплетённых звуков. Перед сном, едва Изадора закрывала глаза, она видела мысленным взором чудо-танец, исполняемый ею не в одиночестве, а с двумя десятками танцовщиц, у каждой из которых – своя партия, своя линия, подобно тому, как в оркестре каждый музыкант вливает свою струю в общее звучание. Этот танец-оркестр столь удивителен и чудесен, что от него невозможно оторвать глаз. Ожившая музыка. «Девятая симфония» Бетховена.
Совсем недавно мечта о большой школе уже готова была осуществиться. В Греции! Сам Венизелос обещал им. Увы, короля Константина укусила обезьяна, и он умер. Досадный случай. Именно такие меняют судьбы мира. Правительство сменилось. Изадоре пришлось уехать. К чему тогда удивляться, что этот вечер в Гранд-опера так шокировал её, так обжёг?! Будто незнакомец заглянул на самое дно, в самый тайник её души и вынул оттуда нечаянное, трепетное, самое важное в её жизни…
Григорий был рад, очень рад её согласию. Хотел поцеловать её руку. Но она схватила его пальцы обеими руками и с силой, по-мужски встряхнула. Он рассмеялся: «Хорошо, товарищ Изадора! Будем вместе!»
Очарованная, задумчиво шла она залами Гранд-опера. Ниши, украшенные причудливой лепниной переплетённых сказочных растений и цветов, светильники, будто выросшие деревья со множеством свечей, необозримый расписанный потолок – всё странным образом откликалось в ней. Изадора не любила вычурность золотой отделки. Она понимала красоту тоньше. Но высота потолков не ущемляла её, напротив, она чувствовала себя здесь как дома. Именно такая высь соответствовала её ощущению себя в этом мире. Греки тоже строили великие храмы…
Апполон над куполом здания простёр руки с лирой к небу.
Моление о даровании прекрасного…
Academie nationale de musiqui.
Изадору вдруг пронзила отчётливая мысль: она сюда не вернётся. Неужели это её последние шаги здесь?
Смотрела, будто стараясь запечатлеть навечно, на статуи искусств, на маски радости и горя, сменяющие бесконечной чередой друг друга на фронтоне. Уж не её ли жизнь они изображают? Бесконечная смена декораций. Как она устала от её фальши! Только горе её неизбывное – подлинно. Ей страстно захотелось сбросить со своих плеч Париж, роскошь золота его дворцов, его узкие улицы. О, боль!.. Зарыть её в белых холодных снегах, в необъятных просторах этой новой страны. Она помнит их – из окна поезда. Чёрное и белое. Только страна тогда была другая. Другая страна на тех же снежных просторах…
Удивительные вещи говорил ей Григорий, будто видел её сердце насквозь: у неё лицо человека, порвавшего все связи с жизнью и не знающего, что делать в следующую минуту. Буквально, какой сделать шаг. Мертвое лицо. Он прав. Она вздрогнула глубоко, всем телом, как танцевала. В самом деле, что ей осталось? Жизнь выпита до дна. Горчайшая цикута. Что в ней было, кроме гения жеста, невероятным образом данного ей?
Всё остальное было иллюзией, всё остальное было отнято…
Человек из ложи – странный, пронзительный, как дьявол, – лил ей в уши нечто столь удивительное, что жажда если не жизни, то биения сердца вдруг снова охватила её. Он говорил: «Есть на свете страна, где вы могли бы забыть всё. Потому что это не то, что можно встретить где бы то ни было. Новый Эдем. Первородная земля. В ней всё – заново, с чистого листа. У всех. Там – ваше место…»
Много позже, вспоминая эту встречу, она думала, что Григорий будто околдовал её. И время пропало – после антракта. Будто и не было его. В чём дело? В её воображаемом танце под музыку Стравинского? В странном его взгляде за стеклами очков? В её безутешном горе и понимании своей ненужности, отчужденности от этого любимого когда-то города, от всех людей, также любимых когда-то? Или в том, что рассталась недавно с обожаемым Архангелом, её вторым гением, и чувствовала себя оторванной, вырванной из жизни с корнем? А ещё, самое страшное и нелепое: у неё было ощущение, что Григорий ещё что-то говорил ей, но она забыла, сразу же, в то же мгновение. Что?! Какие-то русские слова… «За-ла-та-я га-ла-ва»… Что это?
Теперь перед ней лежало письмо, размашисто подписанное высоким чиновником из правительства «нового Эдема». Кто он, этот человек со звучной скорпионьей фамилией? Письмо построено чётко, тонко, вежливо, властно и вместе с тем тепло. Оно – её охранная грамота, её виза, её дверь в неизвестность.
О, какую истерику устроила её лучшая подруга Мэри, когда узнала о решении ехать, смотреть на «рус револьюс»! «Безумие! Тебя убьют! Они варвары!».
Изадора пожала плечами: не всё ли ей равно, хоть бы и убили – не начинала ли она свою жизнь много раз с тех пор, как родилась? Чего стоит её нищее детство с бесконечными переездами из одной конуры в другую!
Отвратительное ощущение: помнить, что слышала нечто странное от Григория, и не иметь силы восстановить это нечто в памяти. Будто ударилась головой и всё забыла. Такого не бывает! Что он говорил ей? Что?! Слезы сами собой потекли по щекам. Всплыло американское детство – удивительным образом, чётко, в лицах, жестах, ощущениях. Она всегда всё воспринимала через движение.
Её мать, переживавшая крушение своей единственной в жизни любви, была беременна ею, Изадорой. Чувствовала такое отчаяние, что ничего не могла пить, кроме шампанского, и есть, кроме устриц. Изадора шутила потом: «Я питалась в утробе матери пищей Афродиты. Потому и танцевать начала там же…» Что первое она запомнила? Кроме пожара в дешевой меблирашке и крепких рук, спасших её, – ужас при упоминании отца. Для матери он был дьяволом во плоти. Изадора даже думала, что у него есть рожки. Велико же было её изумление и детский восторг, когда она впервые увидела седовласого красавца мужчину! Он кормил её мороженым в шикарном кафе. Перед ней была целая сладкая горка, обильно политая взбитыми сливками. Она уничтожала её методично и старательно. Разве она видела раньше в своей жизни такое великолепие?
Отец спросил её: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?»
«Я буду танцовщицей», – ответила Изадора, не отрывая взгляда от мороженого.
Потом отец повёл её в магазин игрушек. О! Её детское сердце растаяло, как мороженое. Никогда она и представить себе не могла ничего подобного. Что она знала? Бедное существование среди трущоб, в дешёвых комнатках, практически впроголодь… с музыкой Шопена и Бетховена. А здесь! В сверкании ярких ламп, будто живые, стояли куклы. Несомненно, это были первые фарфоровые игрушки. Они, американцы, любят всё новаторское. Глаза разбежались в восторге и муке. Потому что она была не в силах обнять глазами всё. Она помнит длинный ряд кукол… Глаза её выхватили одну. Мальчик. Фарфоровый чистый лоб с нарисованными над ним черными вихрами. «Как зовут эту куклу?», – спросил отец. «Виктор», – ответила Изадора, не задумываясь. «Хочу ещё одну!» Она лихорадочно искала глазами то, что соответствовало бы её мечте. Его нигде не было. Тогда она показала на белокурую голубоглазую куклу-девочку. «А её как зовут?» – спросила продавщица. «Серж!», – был ответ Изадоры. «Но это девочка!» – «Вовсе нет!»
Дома огромными ножницами она без тени содрогания срезала Сержу белокурую косу. Содрала с него прекрасное платье в оборках и лоскутами, лентами кое-как обернула ноги, подобно брюкам. Любила засыпать с ним рядом. Виктора она близко к себе не клала, а смотрела на него издали.
Изадора верила в приметы и гадания, потому что однажды её посетили страшные галлюцинации, которые сбылись… Это было в холодных просторах той самой загадочной страны, в России, куда звал её Григорий. Она была тогда на гастролях. Её поражала глубина белого цвета их снегов. Она ехала со спутником в пролётке, как вдруг её охватил неимоверный ужас – рыдание сдавило горло. «Смотри! – воскликнула она. – Видишь эти детские гробы?!». – «Где?! Там ничего нет…» – ответил спутник. Она отчётливо увидела гробы среди сугробов. Вернувшись в Париж, не могла найти себе места от тревоги. Танцевала, как никогда ни до, ни после этого, будто чуя, что это последние дни жизни её души. Её последняя радость, её последний свет, который она непременно должна отдать людям – всем, без остатка. А потом случилось то, что убило её навсегда: тело её осталось жить, но душа умерла…
Россия! Удивительная, загадочная страна. Почему всё самое яркое, болезненно ранящее в её жизни так или иначе связано с ней?! Чуждое, неприютное, холодное пространство. Толпы людей на её выступлениях. Горы цветов. Темнота, мёрзнущие в тулупах извозчики. И ещё нечто важное, что она должна понять, обязательно понять через неё, через Россию. Ведь это не случайность, что Григорий позвал её туда!
Изадора решила пойти к знаменитой гадалке. Никогда раньше не ходила. Мэри пугала её, что, по слухам, в России в супе можно найти отрезанные пальцы! Её, Изадору, изнасилуют сразу же, едва она пересечет границу! Свирепый апаш в красной косоворотке и с ножом в зубах. Изадора заливалась смехом. Уже давно она думала, как бы ей умереть. Выпить яду? Только чтоб не больно… Ну и чушь с супом выдумали!
Гадалка узнала Изадору. Была польщена. Веером легли карты из-под её легких, сухих, маленьких пальцев.
«О! Тебе предстоит нечто необычайное. Некое путешествие. Не столько опасное, сколько чреватое лишениями и множеством неприятностей – больших и малых. Миллионы будут
в твоих руках. Да! Главное: ты выйдешь замуж!»
При этих словах Изадора вскочила, скривив рот и рассмеявшись. Всему миру известно её отношение к браку! Никогда! Никогда! Это отжившая мораль и глупость, пошлость и лицемерие. Её окружали потрясающие люди. Роден хотел обладать ею. Все её мужчины, главные мужчины её жизни, были гениями. Но ни за одного она не вышла замуж! Даже за миллионера Лоэнгрина, сложившего к её ногам всё своё состояние в обмен на её свободу! Никогда! Всё это она выпалила в лицо опешившей гадалке и бросилась вон.
Она сбегала по винтовой лестнице вниз, прочь, скорее прочь от этой лжи, когда услышала летящее сверху ей вдогонку: «Выйдешь! Выйдешь замуж! И года не пройдет!».
Единственная ученица, из самых первых, оставшаяся верной Изадоре и не побоявшаяся ехать с ней в «новый Эдем», Мира, с вниманием вглядывалась в незнакомый пейзаж за окном поезда. Ехали они долго. Изадора думала, что путь никогда не кончится.
Вещей она почти не взяла с собой. Все наряды великого Пуаре оставила в Париже. Зачем они ей теперь? Только красная туника, чтобы танцевать, есть, спать и ходить по улицам. Вспоминала свои прежние приезды в Россию. Первый визит перевернул всё её представление о мире, о богатстве, об искусстве. Совсем ещё юная, тоненькая, гибкая, неуловимая, будто сам дух танца, в короткой тунике, – быстро поняла, что такое жгучий русский мороз. Помнила, как извозчики кутались в свои тулупы. Она была легка, как боттичеллиевские грации: Красота, Наслаждение и Целомудрие, единая в трёх ликах. Она была безумно влюблена. Тем тяжелее, невыносимее было расставание с любимым, с её первым гением, с её Тедди, чем большие злые и холодные километры пролегали между ними. Она писала ему письма, откуда только могла. Теперь её везли с вокзала. Ужаснулись её легкой тунике, заботливо укутали в меха. Она радовалась своей огромной любви: была наполнена ею, танцевала ею, наслаждалась её терпким расставанием… Есть пьянящая сладость в короткой разлуке, потому что Изадора знала: он ждёт, ждёт, напряженно ждёт её, их встречи. И она – тоже! Бесконечно вспоминала их первую неделю страсти – на полу в его студии. Там не было никакой мебели, два ковра и её шуба были их ложем. Они питались любовью, засохшими булочками и тем, что удавалось добыть ему в редкие вылазки. Увы, у них почти не было денег – они ели в кредит! Но как им было весело! Странность положения усугублялась тем, что никто не знал, где Изадора: ни импресарио, ни родня, ни подруги. Главное – не знала её строгая мать… Тедди похитил Изадору.
Ранний рассвет. Ещё серая неясная мгла. Её везли в гостиницу, теплую и роскошную, когда она вдруг увидела странную процессию – угрюмую, убитую горем. Даже издали было видно, что люди подавлены. «Что это?!» – спросила она, чувствуя сердцем невыразимый ужас. Гробы, гробы, гробы. Ей ответили, что хоронят расстрелянных рабочих – очень рано, чтобы никто не видел. Ком в горле никак не хотел проходить… А потом был шумный успех в зале Дворянского собрания – цветы, овации, её любимая музыка Шопена, в которую она погружалась безвозвратно, до самого дна души. C'est beau. Знакомство с петербургской элитой, высшим светом, русскими князьями, Кшесинской, замечательными актерами, музыкантами, композиторами, балетмейстерами…
Ей помнилось её первое утро в России. Она открыла глаза на огромной гостиничной кровати, убранной балдахином. Номер люкс. Перед ней было невообразимое видение. Она протерла кулачками глаза. Кшесинская, в невероятном наряде из тончайших кружев, перьев, роскошных бриллиантов, ручейком струящихся вдоль шеи, была подобна сказочной райской птице, залетевшей к ней в окно. Она пришла знакомиться. По сравнению с естественной простотой Изадоры, она выглядела существом с другой планеты. Она сказала Изадоре: «Здесь, в России, золото то, что блестит. Ты не завоюешь никого одним искусством движения. Тебе нужно измениться».
Изадора покачала головой. И оказалась права. Это она изменила мир – своей простотой. Роскошь русского двора не прельстила её. Потому что успех, поклонение, все дары, что были сложены к её ногам – от цветов и денег до дружбы великих князей, – как всё это было далеко от той мрачной процессии, виденной ею! Но странное дело: видение это продолжало жить в ней, будто поселилось в сердце навсегда…
Её представили великому князю Сергею Александровичу, великому князю Михаилу, графу Курагину. Она никогда не благоговела перед титулованными особами и вела себя с ними так же естественно, как со всеми другими людьми. Хуже того, нарушая этикет, она когда-то отказалась встать перед королём Болгарии, чем совершенно сразила его. Король Фердинанд проникся её эпатажем и пригласил жить в своём дворце… Изадора улыбалась балетмейстеру Фокину, болтала со Станиславским, но подспудно, за её смехом, шутками чужая виденная боль жгла её. Неужели эти люди не ведают?! Инстинктивно, будто зная своё предназначение, впитывала эту боль, изменяясь ею неузнаваемости. Она всецело была на стороне тех, отверженных, несших бездыханные тела своих родных и близких. Изадора всегда, с самого детства, в силу врождённого благородства характера, была на стороне обижаемых и угнетенных. Достаточно было капли, чтобы всколыхнуть её сердечко. Что ж увидела она здесь, в холодном Петербурге!




