
Полная версия
Танец и Слово. История любви Айседоры Дункан и Сергея Есенина
В лицо генералу Трепову, отдававшему приказ о расстреле, сказала:
– Я люблю полонезы. Музыку свободы. И революции!
Генерал, резко развернувшись, покинул её.
Уезжая, она знала, что никогда не забудет тот первый свой рассвет в России. Он останется с нею, как зарубка на сердце, как первый урок, полученный ею здесь. Уже тогда она чувствовала, что Россия станет чем-то особенным в её судьбе…
Чёрное и белое. Странная страна. И они с Мирой в ней – две странницы. Изадора представляла, как их будут встречать на перроне первые лица нового государства. Тот самый, со скорпионьей фамилией, что так мило писал ей. И все большевики «рус револьюс»! «Большевик» – значит «большой». С большой душой и устремлённостью в будущее, с силой и мощью нового… И дети! Много-много детей! Они будут дружно махать ей красными флажками…
Ещё когда с парохода, в Ревеле, они пересели на поезд, у Изадоры возникло щемящее чувство невозврата. Будто не границу пересекали они, а переплывали мифический Стикс, откуда ещё никто и никогда не смог вернуться…
На станциях творилось нечто страшное… Целые крестьянские семьи, с самоварами, постельными узлами, немыслимым скарбом, толпились возле каждого поезда в тщетной надежде продолжить путь. Ад на земле. Однажды, выйдя на какой-то станции за фруктами, Изадора, точно флейтист из Гаммельна, вернулась с целой вереницей детишек, бегущих за ней. Она раздала им все сладости, что у неё были, и экспромтом дала урок танца.
Ужасны были картины нищеты и запустения. В Петербурге, который Изадора видела в девятьсот тринадцатом году во всём его великолепии, она бродила, точно в заколдованном королевстве, в котором, по воле злой волшебницы, уснули все на сто лет. Темные окна особняка Кшесинской, подаренного Великим князем балерине, пугали пустотой. Изадора помнила её, тонкую, как стрекоза, милую, помнила, что та ходила на её выступления… Когда же кончится этот мертвый сон?
Она думала, что в Москве её встретит толпа поклонников и представителей Новой Расы, Нового Мира. Она упадет в их дружеские объятия. Изадора выждала время, чтобы дать понять встречающим: она приехала. С сильно бьющимся сердцем, завернувшись в алые шарфы, накинув красный плащ и тщательно подведя пунцовой помадой губы, она смело ступила на верхнюю подножку.
На перроне их никто не встречал. Ошеломлённая, стояла она на платформе. Неужели в Кремле не получили её телеграммы? Единственным человеком, заинтересованным в общении с ними, был их спутник ещё от Ревеля, дипкурьер, молоденький мальчик, большевик, по его собственным словам, из бывших юнкеров. Он был так худ и мил, так бегло говорил по-французски и по-английски, что совершенно очаровал Изадору. К тому же он видел её последнее выступление в России перед Первой мировой войной. Он был в восхищении видеть великую танцовщицу так близко… Чахоточный румянец на его щеках. Он же помог вынести их багаж. Видя, что две дамы в полной растерянности и не знают, куда им идти, предложил свои услуги гида. Он был смущён не менее Изадоры, что её никто не ждал. «Только не стоит мечтать об особых удобствах. Гостиницы не работают, как прежде».
Он их отвёз в «Метрополь», во Второй Дом Советов. Разумеется, Изадора была здесь прежде, в прошлой для России жизни.
Что ж увидела она теперь? Из единственной комнаты, которую удалось раздобыть, была вынесена вся мебель. Видимо, для распределения нуждающимся. Кровать одиноко стояла в ней. Грубые доски были уложены на металл. Кровать – одна на двоих. И никакого постельного белья. Смрад, грязь, мухи и крысы. Увидев одну, огромную, Мира расплакалась. Она пала духом от отсутствия элементарных удобств. Изадора пожала плечами – всё это ерунда, ничего другого она и не ждала.
Мальчик-гид приготовил им яичницу на примусе. После сухого пайка из черного хлеба, от которого Изадоре с непривычки было плохо, и икры горячая ароматная яичница показалась чудом из чудес. Она с удовольствием ела её. Ей было всё нипочем: в самом деле, она ещё в Париже говорила, что боится духовного голода, а не физического. В Европе и Америке она задыхалась.
Улыбнувшись юному большевику, Изадора попросила: «Покажите нам Москву».
Был вечер – тёплый, ласковый. Насколько же лучше было на пустынных улицах, чем в гостинице! «А где все люди?» – спросила она у мальчика. «Больше трёх не собираться…» – ответил тот. Изадора ничего не поняла, просто вдыхала воздух свободы. Мальчик-дипкурьер долго и вдохновенно рассказывал им о новой Стране Советов. Он был необычайно воодушевлен. Изадора заразилась его уверенностью и снова чувствовала подъем. Да, внешняя сторона вещей – ерунда. Здесь было главное, к чему стремилось её сердце, то, к чему неосознанно она шла через всю свою жизнь. Утром она пойдет к наркому просвещения, и всё встанет на свои места…
К рассвету обе спутницы маленького большевика уже были готовы умереть за новое дело, страну Советов и её гения-вождя. Утомившись окончательно, они добрели до состава поезда, с которого сошли утром. Здесь и нашли ночлег. Он был куда приятнее, чем гостиница с крысами. Уснули сладко. Сквозь дрёму слышали далёкий перестук колёс, он словно приглашал их ехать «до-мой, до-мой, до-мой». Ещё не поздно вернуться, ещё не поздно…
Нарком просвещения встретил Изадору вежливо, но напряженно, как неприятный сюрприз. Смотрел в ласковые, наивные, будто из голубого фаянса, глаза и думал: «Получится у этой барыньки её затея? Навряд…» Вслух, однако, этого не сказал. Размышлял: «Кто мог послать барыньке эту телеграмму?! От меня?! От меня послать?!». Попробовал рассказать своей гостье об испытаниях Красной Армии, об ужасах, из которых росла и крепла новая жизнь. Изадора слушала, приоткрыв рот. И вдруг из голубых, как у куклы, глаз её хлынули слезы. С внутренней улыбкой слушал её заявление: «Я – красная! Мне ничего не нужно. Пусть будут хлеб и вода, главное – мне нужна тысяча пролетарских детей. Я буду учить их танцевать! Это будут новые люди! Сильные, грациозные, здоровые! И мы будем танцевать! На огромных стадионах, для всех! Без денег! Буржуазный мир весь прогнил, погряз в них. Простые люди не могут себе позволить видеть искусство!»
Нарком вздохнул. Снял трубку телефона, кому-то позвонил два раза. Первого собеседника только слушал после вопроса. Со вторым – говорил сам, волновался, приказывал… Странная, шипящая русская речь, как бурный поток. Потом взял лист бумаги, что-то написал на нём, поставил внизу широкий скорпионий росчерк своей фамилии. «У вас будет дом, дети. Человек сорок, возможно… А там посмотрим», – сказал он.
Изадора была сильно разочарована. Сорок детей! Снова собирать крохи! Ей нужно продолжить себя, своё искусство! Для этого нужна тысяча! Что делать? Однако с этой минуты вокруг неё началось кружение жизни, словно скорпионий росчерк запустил некую пружину. Как из-под земли появился некий человек лет тридцати, назвавшийся Нейдером. У него было ласковое имя. Изадора так и запомнила его: Иляилич. Знаток искусств – тонкий, умный, вежливый. Ни одного лишнего слова, ни одной эмоции. Разумеется, для Изадоры, не понимающей ни слова по-русски, он стал в первую очередь переводчиком и секретарём.
Иляилич привёз их с Мирой к небольшому особняку, открыл дверь, а потом доставил с вокзала багаж. Единственное, что Изадоре понравилось в выделенном ей доме, – это большая лестница на второй этаж. Резанула глаза вычурная лепнина и бывшие господские вещи, ещё остававшиеся здесь. Стены были обиты розовым атласом – ужасно. Изадора думала, что никогда уже такого не увидит. Не унывая ни секунды, развесила везде свои голубые и кумачовые занавеси, накинула алые шарфы на абажуры. Свет стал таинственным и уютным. Удивительно преобразился интерьер – за полчаса. Сразу стал её домом, с её сущностью. Покружилась радостно, протанцевав несколько па. Удовлетворённая, позвала Нейдера: «Будем пить чай! Русски «самовар»! Помимо Нейдера, ей была командирована кухарка. Из продуктов закупили одну картошку, но сколько изощрённых блюд можно приготовить из неё! Это она поняла, только оказавшись в России. Любимым её лакомством стала картошка-суфле, фаршированная луком и самым простым сыром. Однако и он был чудом невиданным в новой России!
Главное – в особняке оказался зал, вполне пригодный для танцев. Увы, миниатюрность особняка и впрямь не позволила бы разместить более сорока учениц.
После того как она дала объявление о приёме в школу танцев, слух о чём быстро-быстро разнёсся по всей Москве, а также о богатстве Изадоры и сытной жизни, к ней толпами хлынули желающие. Со слезами уговаривали матери взять их деток. Вовсе не потому, что очень хотели, чтоб они выросли гармоничными людьми и талантливыми танцорами, а потому что им нечем было их кормить.
Изадора в ужасе смотрела на это вавилонское столпотворение. В конце концов, выбрала для своей школы не самых способных, а самых измождённых и голодных…
Изадора не видела ничего особенно плохого в голоде, потому что всё своё детство была голодна, никогда не ела досыта. Голод заставляет рано взрослеть и бороться. Когда матери нечем было кормить её, сестру и двух братьев, она садилась за фортепьяно и играла им Баха, Бетховена и Шопена. Это отвлекало их от мук голода и позволяло расти духовно…
Но эти дети были слишком худы для просто голодных.
Она помнила, как однажды, дойдя до крайности, не имея денег за уроки музыки, мать пыталась продать связанные собственноручно вещи – у неё ничего не вышло. Изадора, тогда семилетняя, решила взять это дело на себя. Она натянула на голову шапочку, остальное положила в мешок. К всеобщей радости, через некоторое время она вернулась с деньгами, распродав всё. Когда подросла, решила получать деньги за свой дар танцовщицы. Это было в 1895 году в Нью-Йорке, куда они всей семьей, всем кланом, приехали с двадцатью долларами в кармане матери. Этот город ошеломил Изадору: над головой неслись рельсовые поезда, дома тянулись к небу, а в бедняцком районе, где они сняли конуру, не было элементарных удобств… Деньги быстро растаяли. В отчаянии, под палящим солнцем, Изадора ходила целый день, пытаясь продать кусок старых кружев. Наконец ей это удалось. Значит, будут ещё помидоры на два дня… Куда она только не ходила, кому только не предлагала свой дар танцовщицы. Её либо выпроваживали сразу, либо, едва взглянув, качали головами. Почти потеряв веру – не в себя, а в город Нью-Йорк и его культуру, – Изадора встретила человека, согласившегося пристроить её в одну танцевальную труппу. Увы, без костюма этот импресарио отказывался её смотреть. Тогда она пошла в самый богатый магазин одежды и тканей и попросила юного продавца за прилавком, ставшего впоследствии великим миллионером Селфриджем, дать ей взаймы лент и тканей. Она подробно объяснила, для чего ей это нужно – получить ангажемент. И Селфридж дал! А Изадора получила аванс за свои танцы.
Этой же осенью в далёкой России, в тихом селе на берегу Оки родился её «третий гений».
Не оперившаяся, без опыта и денег, Изадора с матерью, доверявшей дочери безгранично, отправились из Америки в Европу – на грузовом судне для перевозки скота! В Европу, только в Европу! Потому что не понимает Америка искусства! Застыла на уровне примитивного мюзик-холла. В Париже, в Лондоне или где-нибудь ещё она найдет глубоких, тонких и умных зрителей, которые умеют отличить симфонию от картошки! Она ещё вернётся в Америку победительницей! Они, её соотечественники, вынуждены будут поклониться Изадоре, потому что весь мир будет рукоплескать ей! С чем можно сравнить все те мытарства, унижения, боль, голод, которые она претерпела на пути к своей мировой славе?! И всё же, если б её спросили, готова ли она пережить всё это ради своего танца снова, она ответила бы: «Да!» Потому что, когда музыка проникала в неё, рождая из глубин её тела движение, когда она сама, Изадора, становилась музыкой, весь мир сосредотачивался для неё только в звуках и движениях, она сама исчезала, чувствуя, что вот это и есть главное в её жизни, её воплощение, её суть. Она – волна, вечно набегающая на песок, она – луна, вечно сияющая в ночи, она – лоза, вновь и вновь разрывающая землю и тянущаяся к солнцу…
Когда маленькая Изадора танцевала у моря, оно её всегда успокаивало и умиротворяло. Было ей хорошо или плохо, она бежала к нему. Тихо садилась и смотрела на волны, пока ощущение безвременья не сходило на сердце. Лишь тогда, когда ей становилось легко, она начинала танцевать. Ножки разбрызгивали солёную воду. Как юная Венера, танцевала она в пене, радуясь, радуясь, радуясь…
Изадора боготворила воды, омывающие легендарную Грецию. Три тысячи лет назад волны точно так же ласкали песок. В таких же скалах мучился Прометей. Тот же закат был, и те же соленые гребни. Изадора любила смотреть в глаза солнцу, потому что наполнялась его светом, чтобы сиять и чтобы отдавать. Она – тоже Прометей. Она должна отдать свой огонь, свой танец – людям.
Многие поклонники говорили ей, что она светится, что с ней рядом им хорошо. И что она – ангел. Так подумала её подруга Мэри, когда в первый раз увидела её. Изадора привязала её к себе лучами своего света с первого мгновенья и навсегда.
Море дало ей всё: вечность, ритм, характер, силу. Свой танец она часто сверяла с движением волны. Повзрослев, поняла: она хотела бы умереть в море, только в нём. Возвратиться к себе.
Здесь, в Москве, моря не было – неоткуда было взять Изадоре энергию. Солнце тоже почти не казало свой сияющий лик. Лето двадцать первого года выдалось на редкость дождливым, а уж осень и вовсе вогнала Изадору в грусть. Когда ехала в Россию, думала, что увидит многотысячные демонстрации, будто море из кумачовых флагов и одежд. Увидит – и наполнится силой новой жизни до краев. Вдохнёт в себя это море и будет знать, что родилась не зря, коль видит это. Ничего этого не было. Увы, цвет улиц варьировал от серого к темно-коричневому. Грязь, нищета, будто неуловимо разлитая в воздухе опасность. Тёмные, непроглядные ночи внушали ей суеверный страх. Она никогда не гасила полностью свет в своей комнате особняка. Потому что однажды, выглянув в окно, похолодела до кончиков волос: видение её детей, её родных малюток, шедших по Пречистенке, взявшись за руки, ужаснуло Изадору. Голова кружилась, во рту отчаянно пересохло. Боялась отойти от окна – вдруг исчезнут? Медленные их шаги таяли во тьме. Бросилась с криком вниз, распахнула двери рывком. Выскочив на середину улицы, оглянулась: никого. Металась, бегала, как безумная. Она знала: они умерли, она сама видела их прах, они не могут тут идти, взявшись за руки… Бежала стремглав вниз, к храму Христа Спасителя, падала, сквозь завесу слёз ничего не различала. Её неумолимо влекло к реке. Туда, в чёрную воду, ушли её детки. В такую же большую реку в Париже…
Ноги почти не двигались. Нет, не физически. Она как-то ослабела, обмякла. Села на мостовую напротив махины храма.
Уродливый калека подошёл к ней. Она думала – просить милостыню. Но он что-то прохрипел каркающим голосом, подняв вверх палец, показывая на храм. Странные русские слова. Она расслышала их, но не поняла: «Здесь будет болото. Грязные грешники будут пачкать его. Игуменья сказала… Ты знаешь, где живёшь? В Чертолье…» И крестился, крестился…
Пошла, обессиленная, разбитая, домой. Почему её детки явились ей? Никогда не увидит она их больше – рассыпались. Кровь её крови, плоть её плоти, часть её. Она тоже мертва. С того страшного дня. Тело живет. Зачем? Ворвалась в дом, рыдая:
– Мира, Мира! Налей, налей скорее! Налей!
Её приемная дочь знала, что делать. Стакан водки. Шампанское не поможет. Опрокинув его, Изадора пошла в свою комнату. До утра она не спала. Сидела, застыв, замерев, на постели. В её спину невозможно было смотреть – столько в неподвижности было скорби. Мутный сентябрьский рассвет принес ей облегчение.
Он искал её везде. Обегал весь сад «Эрмитаж». От Зеркального зала к Зимнему, от Зимнего в Летний, от Летнего к оперетте, от оперетты в парк – шарить глазами по скамьям. Нет её нигде! Что за неуловимая чудо-птица заморская! В груди что-то жгло и кипело. Казалось, ничего и никогда в жизни так не желал. А ведь не видел её никогда живьём, вот смех-то! Плясунья царевна заморская. Да, слышал он о её приезде, слышал! Долго-долго, как прорастает дерево из взбухшей земли, росло в нём странное любопытство к ней – необъяснимое ничем, щемящее любопытство. А тут приятель-художник:
– Да здесь она! Вот только видел!
– Не может быть!
– Я тебя познакомлю.
Сукин сын. Он и сам не знал, что за буйство им овладело – азарт, кураж. Только невтерпеж. Вынь да положь. О! Её нет. Скрипнул зубами. Тряхнул золотыми вихрами.
Ночь упала на Москву. Позвал художник к себе. Вечеринка у него, богемная. Отмахнулся. Потом всё ж поплелся… А в душе закипала обида: уж не смеется ли над ним художник? Странное чувство – будто он на пороге чего-то важного, вот сейчас откроет эту дверь…
С того мгновенья, как он влетел в комнату, ворвался, как ураган, с воплем: «Она здесь?! Скажите! Где она?! – чуть не рыдая – Где?!», Изадора уже не могла оторвать от него глаз. Она полулежала на кушетке в позе римских патрициев – расслабленная, румяная и истомлённая от штрафного, огромного бокала водки, поднесённого ей. Красная туника струилась по великолепным плечам. Маленький рот был пунцовым. Глаза застыли синим.
Он бросился к ней в ноги. Через пару мгновений её пальцы уже ласкали рожь его светлых волос. Он смотрел в её глаза, не отрываясь, словно спрашивая: «Ты меня узнала, ты узнала меня?!!» И с этого первого прикосновения она слилась с ним всем своим духом. Словно вспомнила знакомую, прекрасную мелодию. Так, как она умела слушать и слышать… Она всегда ласкала его, как сейчас. Чудо его волос. Это было тысячу раз. Его черты она помнила всегда, бережно неся в себе с самого рождения. Приоткрыв рот, сама не зная почему, произнесла те самые, заветные два слова, почти единственные, что она знала по-русски, те слова, что всплыли в памяти после Гранд-опера: «Зала-тая га-ла-ва…»
Все, кто был в комнате, кто видел этих двоих, ахнули, потому что не говорила Изадора по-русски. И потому, что она вообще не произнесла ни слова с самого прихода сюда.
Золотая голова, тяжелая, как гигантский плод, как сказочная чайная роза, лежала на её коленях.
Наклонилась к нему – близко-близко. Какое чудесное, юное, вдохновенное лицо! Поцеловала в губы: они были мягки и послушны. В таком поцелуе особая сладость. А именно: истинная сладость поцелуя в полной расслабленности и покорности. Сказала, коверкая буквы «по-русски»:
– Ангиел!
Удержаться не смогла – поцеловала вновь. Он ответил. Не так, как в первый раз – с норовом, с характером, со своей собственной сутью. Словно обожглась.
– Тщёрт!
Поэт. Она услышала это знакомое слово. Так вот он кто. Гений?! Наверное. Все её мужчины и любовники были гениями – другие не могли встать с ней рядом, исчезали, не коснувшись. Она знала всегда и наверное степень чистоты и высоты духа человека по тому, на какое расстояние тот мог приблизиться к ней. А этот – сразу в душу. С полшага.
«Серьёжа… Серьёжа…» – шептала ему.
Смотрела, смотрела в небо его глаз, не отрываясь. Голубой огонь. Огромные, как у ребенка, радужки вокруг зрачков чистого оттенка бирюзы, без серости. Он не знал ни одного из европейских языков. Ах, как она жалела, что ничего у неё не получается с русским! Ей бы сказать ему, что он похож на юного греческого бога, только сейчас спустившегося с Олимпа. А ещё – на её погибшего сына. Он вырос бы вот таким, с такими волосами и нежными, пронзительными глазами. Ей бы убедить его остаться с ней. Как?! Всё, что у неё есть, – сила её божественного жеста. Только он поможет ей. И она старалась. Когда она хотела, мысль становилась её телом. Мысль прорывалась сквозь кожу, глаза, неуловимые движения. И не было человека на свете, который не понял бы её без слов. Ах, ей бы станцевать сейчас, для него…
Было четыре часа утра, когда они, не разрывая рук, ушли с богемной вечеринки художника. Для Нейдера места в пролётке не нашлось – устроился на облучке, рядом с кучером. Они, Изадора и Сережа, сели тесно, словно были одним целым. Долго, исступлённо целовались. Тихо тащилась лошадёнка Спиридоновкой, Поварской. А где-то, не доезжая Чистого переулка, кружили, кружили… Нейдер растолкал уснувшего кучера:
– Что ты их венчаешь, что ль? Три раза вокруг церкви везёшь!
Сережа захохотал. Хлопал в восторге себя по коленкам:
– Повенчал! Повенчал, сукин сын!
Изадора смотрела на них, не понимая. Иляилич разъяснил: «марьяж», аналой, свадьба. Она тоже весело смеялась.
Сквозь тьму высилась церковь, словно гигантский застрявший в узости улочек корабль. Четыре мраморные колонны в кружении выплывали снова и снова. Нырял купол над алтарем. Ангел со сверкающим мечом незримо сторожил его. Навечно.
На Пречистенке, соскочив с пролётки, словно боясь, что исчезнет её юный бог, растает с рассветом, крикнула в темноту спящего особняка: «Чай! Русски самовар!» Сергей и не думал никуда уходить.
Традиция шуточной свадьбы, свадьбы «понарошку», была ему хорошо знакома с детства. Дед его, старик несокрушимой силы и характера, широкой русской души, очень любил их устраивать. Бывало, созовет полсела по случаю большой прибыли от перевозок товаров на своих баржах, выкатит перед домом бочку вина: веселись, пей и пой, православный народ! Во хмелю под тальянку женили кого-нибудь. Нигде так не умеют веселиться, как в деревне нашей – до упаду, размашисто, до битой посуды и колокольного звона в ушах… Всё это Сергею очень памятно было, потому и восторг окатил, когда кучер их «повенчал». Будто в детство окунулся в одно мгновение.
«Чай! Чай скорее! Он очень, очень хочет чаю. Непременно чаю. Непременно!»
Ах, что за царевна-лебедь! Как по лестнице плывёт! Голова кружится от такой походки. Королевна, нет – богиня. А ведь он тоже не из лыка сделан! И у него – походка легкая, как у барса… Ах, какой у неё ритм – это же стихи, стихи в движении…
Он очень любил цветы, любые цветы. С самого детства они щемили сердце беззащитностью и кажущейся бессмысленностью их явления в мире. А потому казалось: они божественны. Когда был маленький, убегал к Оке, лежал наверху поймы, окружённый высокой травой, и смотрел в небо. Может, оттого глаза его – синие? Травы окутывали пахучим и пряным ароматом тысячелистника, тимофеевки, ромашки, зверобоя, резеды… Лежал долго, бездумно, как можно только в детстве. Иногда был с книжкой. Читал всё подряд. Возвращался с букетом. Бабушка только головой качала. Потому что – снова за книжку. И зачем букет? Ведь не Троица. Вздыхала: «Дьячок в соседней деревне умом тронулся. А почему? Потому что всё книжки читал! Читать можно только полезное…» А цветы осыпаются – мусор один. Священник, Отец Иван, говорил ей, правда, что её Сергей не такой, как все, что он Богом отмечен… Вздыхала.
Когда подрос, уводил с собой гулять на Оку младшую сестрёнку. Приносил обратно на руках – всю в цветах. Придумал делать из тех растений, что со стеблями длинными, настоящие платья и шляпы. Народ дивился. Сестренка радовалась, резвилась. Любой цветок подносил к глазам близко: вдыхал аромат, а потом долго рассматривал, как диковинно он устроен.
Ах, она уже не помнила, чтобы когда-нибудь была так счастлива, как к утру второго, после богемной вечеринки у художника, дня. Может, никогда?
Удивительный, истомленный покой в теле. Словно нет его, тела. Она – дух, один сплошной невесомый дух. Её глаза сияли ему. О! Он очень, очень крепкий. Valide. А не скажешь по первому впечатлению. Но удивительно не это. С ним – танец. Объятия и поцелуи, ласки и взгляды – танец. Уникальное чувство ритма у этого юного бога. Он отвечает на малейшее её движение, чувствует её чутьем почти звериным. Откликаясь, соединяясь, сливаясь, отдаляясь в бесконечном приливном, нарастающем ритме… Ей казалось: в его глазах – море и небо. Что за мальчик!
Смотрела на него, на качающиеся над ней белые кудри, и вдруг «увидела» невероятное: радугу в бесконечной удаляющейся в небо спирали, что соединила их. Странное это видение продолжалось мгновение. Может, она уснула? Радуга рассыпалась на миллионы мельчайших сияющих осколков и накрыла их, растворившись в каждой клеточке тела. Радуга радости. Отдаленно она испытывала нечто подобное, шквал счастья, вместе с последним, самым мощным движением своего танца, будто отпускавшего её душу в зал, людям…
Он читал ей свои стихи. Она ничего не понимала, но слышала! Думала: «Он – гений!». Потому что ясно различала музыку в сочетаниях звуков. Как горело его лицо! Он светился. Радостный, смеялся заразительно, по-детски как-то. «Понимаешь? – спрашивал. – Эх, Сидора! По-русски – ни гу-гу!» – и снова смеялся.
Она не отрывала от него широко раскрытых, удивлённых глаз и чувствовала одно: она должна была его встретить! У него улыбка ангела. Почему-то вспомнила, как в Греции смотрела на падающее в Средиземное море солнце. Щурила глаза, чтоб искры красного его золота проникли в сердце…




