
Полная версия
Никто не узнает
– Никотином и его производными, – угрюмо вставляю я. – Тем же, чем и мы в молодости.
– Брось, наверняка появилось нечто новенькое, – не унимается мой агент.
– Боже, Эдик, да мне плевать, что они там употребляют, – поддаюсь очередному приступу раздражения. – Мне тридцать три, я вечера в ванной с книжкой должна проводить, а не на рэп-концертах!
– Хватит ныть, Гольдман! – гибкие пальцы Эдика покидают мою шею, и их обладатель вновь возникает передо мной. – Ты писательница или как? Воспринимай происходящее как творческую авантюру. Потусишь, проникнешься атмосферой, словишь вдохновение и напишешь очередной бестселлер, на этот раз про потерянное поколение зумеров.
– А что, если потерянное поколение – это мы, а не они? – мрачно интересуюсь я.
– Вот и порефлексируешь на эту тему в будущей книге, – усмехается он. – Ладно, дорогая, мне пора ехать. Надо этих киношников добивать, а то уже два месяца договор подписать не могут… Ты же хочешь, чтоб по твоей книге сняли сериал?
– Ага, – апатично отзываюсь я. – Давай, удачи.
Если честно, прямо сейчас мне на этот сериал плевать с высокой колокольни. Столь сильного внутреннего раздрая у меня не было со времен… Да никогда такого не было! Я даже в день выхода критических рецензий на свой первый роман так не нервничала…
Может, вина выпить?
Глазами, полными надежды, кошусь на часы, но время против меня – еще нет и двенадцати. Эх, пить в такую рань значит расписаться в собственном поражении и признать, что жизнь в очередной раз нагнула тебя. И опять не по любви.
Прикрываю веки и, чтобы хоть немного расслабиться, предпринимаю попытку дышать животом. Так нас учили на курсах интимной гимнастики, которые я проходила чуть меньше года назад. Стыдно признаться, но тогда я наивно верила, что прокачка мышц тазового дна поможет мне поддержать стремительно угасающий огонек наших с Олегом отношений. Мышцы-то в итоге окрепли, а вот секс горячее не стал.
Надышавшись до состояния головокружения, протягиваю руки к ноутбуку, лежащему передо мной на столе, и резко распахиваю крышку.
Окей, Гугл, давай посмотрим, что ты можешь мне рассказать о Богдане Ткаченко.
«Tkach перешутил Александра Агафонова на его же интервью», «Богдан Ткаченко свел татуировку, посвященную бывшей девушке», «Двадцатидвухлетний рэпер побил рекорды прослушиваний в iTunes» – Интернет буквально взрывается от обилия статей о моем новом знакомом. Тут и обсуждения его личной жизни, и миллион фотографий с юными поклонницами, и видеозаписи с концертов, и тексты песен…
Глядя на это разнообразие информации, я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Не потому, что увиденное мне неприятно (скорее, наоборот, так как Богдан на удивление фотогеничен), а потому, что с каждой прочитанной статьей, с каждым пролистанным снимком я все отчетливее понимаю, это никакая не шутка: мой молодой любовник действительно кумир подростков. Кумир подростков, представляете?!
Дрожащими пальцами навожу мышку на кнопку «плей» и коротким щелчком запускаю последний трек Богдана под названием «Фонари». Сначала ушей касается неспешная ритмичная музыка, пропитанная сочными, немного дребезжащими битами, а потом из динамика раздается до боли знакомый голос. Низкий, прокуренный, хрипловатый.
На какое-то время все чувства, кроме слуха, отключаются, и я тотально погружаюсь в монотонный речитатив. В целом, композиция звучит довольно приятно, слова хорошо рифмуются друг с другом, а в тексте прослеживается смысл, который, кстати говоря, не так уж и примитивен. Но, несмотря на это, я не могу сказать, что песня мне нравится.
Во-первых, я не привыкла к мату в музыке. В мое время цензура в творчестве была как-то построже. Во-вторых, сама манера исполнения кажется мне немного странной: во время прослушивания создается ощущение, что Богдану очень лень открывать рот, и свои рифмы он выдает будто нехотя, из-под палки. Причем эта тенденция прослеживается из трека в трек.
Не знаю, может, я безнадежно отстала от моды, а, может, у меня просто плохой музыкальный вкус, но я, хоть убей, не понимаю всего этого ажиотажа вокруг его творчества. Во времена моей юности тоже был рэп: Децл, Многоточие, Каста. Но они читали по-другому – понятнее, энергичнее как-то… Хотя, справедливости ради стоит признать, что и их музыка не находила отклика в моей душе.
Поймите правильно, я родом из интеллигентной семьи. Мой отец – ректор небезызвестного московского ВУЗа, мать – некогда знаменитая прима-балерина Большого театра. До шестнадцати лет я была примером идеально воспитанного ребенка: отлично училась, играла на фортепиано, печаталась в Мурзилке и никогда не перечила родителям.
Естественно, это все не могло продолжать вечно, и в десятом классе у меня случился подростковый бунт – я покрасила волосы в красный, стала курить и связалась с плохими ребятами. Но даже невзирая на это, в душе я всегда оставалась ценителем прекрасного.
Меня искренне восхищало творчество Шишкина, потому что, если долго-долго смотреть на его картины, можно заметить, как шевелятся кроны деревьев. Я любила музыку Рахманинова, зачитывалась Булгаковым и заучивала наизусть стихи Ахматовой. Мне правда нравилось то, что принято считать классикой.
И тут Богдан. Весь такой современный, продвинутый и… Совершенно мне не понятный. Начиная от манеры общения и заканчивая способом заработка на жизнь. Мы с ним настолько разные, что сам факт нашего знакомства можно отнести к области фантастики. Юный рэпер и возрастная писательница… Видите, даже звучит смешно!
Но, несмотря на различия и абсурдность нашей связи, мне было хорошо с ним. До умопомрачения хорошо. И это обстоятельство страшит меня больше всего остального. А друг я увижу Богдана и снова сорвусь в пропасть? Вдруг потеряю разум и опять рухну в его объятья?
Нет, понятное дело, ничего такого я делать не собираюсь, но все же… Единожды сорвавшись, я больше себе не верю.
Глава 11
Карина
В клубе очень людно и невыносимо накурено. Вентиляция работает из рук вон плохо и почти не справляется со своей функцией, поэтому волосы и одежда, вне всяких сомнений, провоняют дымом.
И зачем я только напялила пиджак от Баленсиага? Он совершенно не соответствует формату вечеринки и сразу выдает во мне белую ворону. А еще его легко могут облить чем-нибудь липким и трудноотстирываемым. В общем, глупое было решение.
Миновав узкий коридор, который буквально кишит молодыми людьми, самозабвенно исследующими рты друг друга, я вхожу в основной зал и с замиранием сердца устремляю взгляд на залитую неоном сцену.
Богдан стоит у самого края и, поднеся микрофон ко рту, энергично начитывает:
А нам бы просто неба, чтобы птицей в нем летать,
А нам бы просто денег, чтоб могли не воровать,
А нам бы просто смелости, чтоб воплотить мечту.
Скажи, ну разве много надо просто пацану?
В жизни его голос звучит гораздо более резко и громко, чем в записи, но все равно утопает в шуме толпы, которая одновременно с ним пропевает слова песни. Очевидно, присутствующие знают весь текст наизусть. Вот это я понимаю, любовь к творчеству.
Делаю пару шагов по диагонали и пристраиваюсь у перилл лестницы, ведущей вниз. На танцпол спуститься не решаюсь – судя по неистовым визгам и давке, там правят самые ярые фанатки Богдана, готовые на все, чтобы оказаться поближе к сцене. Мне, конечно, тоже любопытно поглядеть на исполнителя вблизи, но все же не настолько, чтобы из-за этого получить локтем в глаз.
Бросаю короткий взгляд на наручные часы, чтобы прикинуть сколько еще продлится эта вакханалия, именуемая концертом, и прихожу к выводу, что, наверное, не больше получаса. Мероприятие началось в восемь вечера, а сейчас уже почти одиннадцать. Вряд ли Богдан будет распинаться перед зрителями дольше трех часов. Не думаю, что за переработки ему платят.
Делаю глубокий вдох, запасаясь терпением, и вновь гляжу на сцену. Маленьким полотенцем, висящем на шее, Богдан утирает со лба пот и приступает к исполнению очередной композиции. На этот раз более мелодичной и медленной.
Едва я успеваю проникнуться мягкими звуками музыки, как почти весь свет в клубе гаснет и пространство погружается в полумрак. Ничего не понимая, я принимаюсь озираться по сторонам и вскоре убеждаюсь, что такой расклад удивляет исключительно меня. Будто это само собой разумеющееся, молодежь достает из карманов мобильники и, развернув их камерой к сцене, включает фонарики.
Теперь танцпол напоминает небо в яркую звездную ночь. Должно быть, со сцены это зрелище выглядит по-настоящему фантастично. Несколько сотен огоньков, покачивающихся в такт твоей музыке – что может быть лучше?
Богдан крепит микрофон на специальную стойку и затягивает какую-то лирическую балладу о любви к девушке, которой от него нужны были только деньги и которая в него не верила. Не знаю, отражен ли в песне реально пережитый им опыт, или это просто красивый вымысел, текст все равно цепляет за живое. Заставляет проникнуться и сопереживать парню, который их кожи вон лезет, чтобы доказать любимой, что он ее достоин.
И хоть этот трек, как и все другие, не соответствует моему вкусу, я не могу не признать, что он сделан талантливо. Да, в нем легкий перебор с драмой, да, игра слов могла бы быть чуть более оригинальной, но некой самобытности и душевности у него не отнять. А в творчестве это, наверное, самое главное.
Богдан одет в какую-то совершенно ужасную драную футболку и до неприличия низко сидящие джинсы, однако это не мешает ему выглядеть потрясающе притягательно и, я бы даже сказала, сексуально. В вызывающей небрежности и ленивой расслабленности, с которыми он держится и поет, есть свой необъяснимый магнетизм. Вероятно, будь я двадцатилетней девочкой, уже бы все трусы промочила, любуясь им.
Зачарованная звуками его хриплого голоса, я ненадолго прикрываю веки, а, распахнув их, тотчас упираюсь взглядом в золотое кольцо на безымянном пальце. Забавно, но когда-то похожие эмоции я испытывала, слушая пение Олега.
Правда, то был обычный московский двор, а не сцена, да и музыка для мужа являлась лишь хобби, а не делом жизни. Но я все равно обожала, когда он бряцал на гитаре песни Цоя. Тогда Олег был проще, веселее и естественнее. Как, впрочем, и я.
Богдан заканчивает свою лирическую композицию, нежно поглаживая стойку микрофона, словно в его ладонях не бездушная палка, а горячо любимая девушка. От созерцания этой картины в памяти ярким пламенем вспыхивают воспоминания о том, как эти сильные, забитые татуировками руки скользили по моей коже, сжимали грудь и сминали ягодицы…
Переступаю с ноги на ногу, чтобы избавиться от дурманящего наваждения, но порнографические сценки, словно издеваясь, продолжают наводнять мое сознание… Чертов малец! Как ему удается даже на расстоянии сводить меня с ума?
– Ну и напоследок давайте сбацаем нашу старую добрую «На районе», – переводя дыхание, обращается к зрителям Богдан. – Дайте шума, народ, а то вас неслышно!
Зал взрывается визгами и аплодисментами, изо всех сил поддерживая кумира. Когда чересчур эмоциональные фанатки наконец утихают, я могу уловить заводную мелодию, под которую Богдан отжигает, совершенно не ведая стеснения. Бегает по сцене как угорелый, танцует, похабно вращает тазом, и откровенно эпатирует публику своим совершенным прессом, дерзко задирая края футболки.
Знаете, говорят, по тому, насколько хорошо мужчина танцует, можно судить о его навыках в постели. Теперь я официально могу подтвердить эту теорию. Двигается Богдан ничуть не хуже, чем трахается.
Задорная песня заканчивается, а толпа еще долго не может угомониться: пищит, волнуется, вибрирует. В момент, когда Богдан тепло прощается со слушателями, ему в ноги прилетает…
Боже мой! Мне ведь не кажется?! Это действительно бюстгалтер?! Кто-то снял нижнее белье прямо посреди клуба и запульнул им в парня?!
Нет, все-таки я официально нарекаю себя закомплексованной старушенцией. Лично меня даже последняя степень алкогольного опьянения не заставила бы совершить столь безбашенный поступок.
С веселой улыбкой Богдан наклоняется, подхватывает кружевной бледно-розовый лифчик и оценивающе вертит его в руках:
– Впечатляет, – наконец изрекает он. – Прошу обладательницу это прекрасного предмета одежды заглянуть в мою гримерку.
Толпа затягивается протяжным «у-а-у», а Богдан заразительно смеется:
– Я просто белье девушке вернуть хочу! А вы о чем подумали, извращенцы?
Засунув бюстгалтер в задний карман джинсов, парень салютует толпе и скрывается за кулисами, а я продолжаю, как пришибленная, стоять на месте. Признаться честно, эта ситуация немного выбила меня из колеи, ведь на ее фоне контрастность наших с Богданов миров стала просто кричащей.
Зачем я вообще сюда явилась? Что я ему скажу? Собственный план вдруг кажется мне нелепым, и под ложечкой начинает неприятно сосать. То ли от страха, то ли от волнения.
Секунды стремительно утекают, и мне уже давно пора быть за кулисами, куда, по заверениям Эдика, меня должны пропустить. Но я не шевелюсь и даже почти не дышу, мертвой хваткой вцепившись в перилла.
Может, ну его к черту? Пускай публикуют эти дурацкие фотки? Общественности я ничего объяснять не обязана, а Олегу можно и соврать… Сказать, что мальчишка ни с того ни с сего набросился на меня у входа в отель. Якобы я вообще не при чем…
Поражаясь трусливости собственных мыслей, недовольно качаю головой. Вот, полюбуйтесь, малодушие во всем его безобразии – ведь решилась же, пришла, нужного момента дождалась, а завершить начатое не могу. Еще и о том, как бы на Богдана все свалить, размышляю… Кошмар!
Стыдно, конечно. Словами не описать, насколько. В своих романах смелость как лучшее качество человека восхваляю, а сама что? Перед двадцатилетним пацаном спасовала?
Разозлившись на себя за излишнюю впечатлительность, поправляю пиджак и уверенным шагом шествую туда, где, по моим представлениям, находится гримерка. Надо просто сделать то, что наметила. Быстро и без избыточной рефлексии. Скажу Богдану, что он должен дать чертово интервью, а дальше дело за ним. Захочет помочь – поможет, нет – буду думать дальше. Нечего раньше времени паниковать.
Глава 12
Карина
Благополучно миновав охрану, я выхожу в плохо освещенный холл, в конце которого замечаю небольшую группу людей. Видимо, я не единственная, кто на сегодняшнем концерте прорвался за кулисы. Вскидываю подбородок, напускаю на себя холодность, которая является моей защитной оболочкой, и шагаю к гримерке.
Богдана замечаю сразу – он фотографируется с поклонницами, по очереди подскакивающими к нему ради заветного кадра. На их лицах читается искренний восторг, а на его – легкая утомленность, которую он, впрочем, умело прячет за ленивой улыбкой.
Останавливаюсь в паре метров от импровизированной фотосессии, терпеливо ожидая, когда она закончится. Не озвучивать же мне свою просьбу при посторонних?
Рядом с Богданом пристраивается миниатюрная блондинка лет восемнадцати и, повиснув на его плече, принимается отчаянно позировать. Неестественно дует губы, призывно выгибает спину и бесконечно взбивает волосы. Парень тоже смотрит в камеру, но с куда меньшим энтузиазмом. Кажется, то, как он выглядит в кадре, совершенно его не волнует.
Внезапно взгляд Богдана соскальзывает куда-то в сторону и мимолетно проходится по мне. Потом, словно споткнувшись, замирает и медленно возвращается обратно.
Девочка рядом с ним продолжает как заведенная менять позы, а Богдан, оцепенев, продолжает неотрывно глядеть на меня. Так будто, не верит в реальность происходящего. Будто в голове у него звучат вопросы, а не спятил ли он?
– Богдан, а вы могли бы в объектив посмотреть? – интересуются девушка, взявшая на себя роль фотографа.
Пару раз парень недоуменно моргает, а затем, отстранившись от блондинки, выдает:
– Все, девчат, фотосет окончен. Сорян, устал очень.
Поклонницы недовольно кривят мордашки и заходятся в печальном «ну-у», но Богдан, вероятно, их уже не слышит. В несколько шагов он приближается к гримерке, распахивает дверь и, вновь обернувшись ко мне, произносит:
– Проходи.
Ну слава богу. Догадался, что разговор стоит начинать в более укромном месте, чем холл. Все-таки в отсутствии сообразительности его не упрекнуть.
Не проронив ни слова захожу внутрь, а Богдан следует за мной. С глухим звуком дверь за спиной захлопывается, и мы наконец остаемся наедине. Вдали от камер и любопытных глаз. Прямо как тогда, в лифте.
– Почему ты не сказал, что популярен? – разворачиваясь к нему лицом, начинаю я.
– Ты не спрашивала, – невозмутимо отзывается он, беря в руки бутылку с водой. – Насколько я помню, тебя больше интересовал мой возраст, чем род деятельности.
В его голосе звучит усмешка, но я предпочитаю ее проигнорировать. Сейчас мне не до шуток. Совсем.
– В общем, дела обстоят так: фотографии, на которых мы с тобой запечатлены в довольно провокационном ракурсе принадлежат изданию под названием «Интро». Я так же, как и ты, крайне заинтересована в том, чтобы эти снимки не попали в Сеть, – по-деловому заявляю я. – А для этого тебе всего-то и нужно дать им интервью. Задача, как ты понимаешь, довольно проста.
Я замолкаю в надежде, что Богдан выразит согласие или, как минимум, прокомментирует мои слова, но парень выглядит на удивление отстраненным – неспешно пьет из бутылки, а потом и вовсе принимается копошиться в своем рюкзаке. Словно мой короткий монолог его ничуть не заинтересовал.
– Ты слышал, что я сказала? – пытаюсь вернуть его внимание.
– Слышал, не глухой, – кивает он. – Я просто куда-то свои сиги засунул, найти не могу… У тебя нет, случайно?
– Нет, я не курю, – подавляя раздражение, отвечаю я.
– А… Так, значит, да? – он одаривает меня ироничным взглядом. – Не куришь и не трахаешься на стороне. Ну-ну, я понял.
Очередной выпад в мою сторону. Остряк чертов.
– Так что насчет интервью? Ты готов его дать? – проглатывая возмущение, спрашиваю я.
К сожалению, в данный момент я зависима от этого наглого, самодовольного сопляка, поэтому приходится наступать на горло собственным эмоциям и гасить их.
– О, вот они! – пропуская мимо ушей мой вопрос, Богдан извлекает из бокового кармана рюкзака пачку сигает и неторопливо закуривает.
Его движения плавны и размерены, а вот меня уже нехило так потряхивает от нетерпения. И долго он еще будет выпендриваться?!
– Хм… Выходит, ты здесь только из-за фоток? – задумчиво тянет он, выпуская в воздух облачко дыма. – А как же «привет», «как дела?», «я скучала»? Ты же вроде воспитанная девочка, Карин. Че как криво общаешься?
Парень сужает глаза и вперяется в меня пристальным взглядом. Настолько прямым и острым, что на коже он ощущается как прицел винтовки.
– Формальные любезности никогда не были моей сильной стороной, – сухо отзываюсь я. – Я пришла сюда по делу, и от тебя мне нужен конкретный ответ.
– Ну так ты скучала или нет? – Богдан продолжает гнуть свою линию.
– Нет, – отвечаю я, глядя ему в глаза.
Не знаю, откуда во мне берется этот юношеский протест. Ведь можно же быть помягче, проявить женскую хитрость и добиться при этом гораздо большего… Но нет, внутри меня проснулся взбалмошный ребенок, который все хочет делать наперекор.
– Ладно, считай, поверил, – ухмыляется он. – Но тогда и мой ответ будет отрицательным.
– В смысле? – цежу я.
– Нет, я не дам интервью, о котором ты меня просишь, – с очаровательной улыбкой на лице отвечает засранец.
– Из вредности? – это не вопрос, а, скорее, констатация факта.
– Ну почему же из вредности? – Богдан делает очередную дразнящую затяжку. – Просто редактор «Интро», Вика Рябинина – редкостная сука, и я не хочу иметь с ней ничего общего.
– Как это по-взрослому лелеять свои старые обиды, – саркастично закатываю глаза.
– И о взрослости мне говорит женщина, втихаря сбегающая из постели после секса? – в тон мне парирует Богдан.
Вы только посмотрите, провокация на провокации. Что ни говори, а малец хорош. Не будь сложившаяся ситуация столь критичной, с ним было бы интересно препираться.
– То есть интервью ты не дашь, – подытоживаю я. – Это твое окончательное решение?
– Ну, не знаю, – парень неопределенно пожимает плечами. – Может, я хочу, чтобы ты меня поуламывала…
Мне известен этот прием. Сама сто раз им пользовалась. Сейчас заставит меня ползать перед ним на коленях, умоляя снизойти до общения с «Интро», а потом, вдоволь потешив свое самолюбие, ответит отказом.
Ну уж нет. Не на ту напал, мальчик. Я не доставлю тебе этого удовольствия!
– Всего хорошего, – сухо бросаю я, направляясь к выходу.
Раз не хочет помогать, пусть катится к черту. Как-нибудь без него справлюсь.
– Карин, ты куда? – судя по голосу, Богдан движется за мной. – Я хотел у тебя кое-что спросить. Это важно.
Сцепив челюсти, притормаживаю и оборачиваюсь к нему. Мне, конечно, очень хочется уйти отсюда, громко хлопнув дверью, но глупая надежда на то, что у нас все же получится договориться, никак не умирает.
– Спрашивай.
– Посоветуй, с какой книги мне начать знакомство с твоим творчеством? «Хамелеон» или «Эффект Доплера»? – его смеющиеся глаза впиваются в мое лицо.
Вот, значит, как. Он тоже нарыл на меня информацию в Интернете. Счет один-один, малец.
– Вряд ли мои книги будут тебе интересны, – спокойно отвечаю я. – Там в основном про политику, классовую борьбу и прочие сложные для понимания вещи.
– Думаешь, раз я музыкант, то непременно тупой? – с вызовом спрашивает Богдан, приближаясь.
– Я не считаю тебя тупым, – возражаю я, отступая. – Я слышала твои тексты, в них порой встречаются довольно интересные мысли.
Парень делает еще несколько шагов вперед, тем самым загоняя меня в угол. Упираюсь спиной в стену, но взгляда от него не отвожу. Пусть не мнит о себе лишнего.
– Ладно, уговорила, – неожиданно заявляет Богдан, обдавая меня запахом сигарет и ментола. – Я дам интервью, если ты кое-что для меня сделаешь.
Его взор, подернутый томной поволокой, касается моих губ, мягко ощупывает их, а затем вновь возвращается к глазам.
– Даже не надейся, я не буду с тобой спать, – решив, что прочитала его мысли, усмехаюсь я.
– Этого и не требуется, – горячим шепотом обжигая мое ухо, отзывается он.
Глава 13
Карина
– Просто поцелуй меня, Карин. Один раз. О большем не прошу, – Богдан подается чуть вперед, и от жара его тела меня бросает в дрожь.
Будь я лет на десять моложе, то обязательно бы повелась на эту уловку. Но теперь, будучи опытной женщиной, я прекрасно понимаю, что одним лишь поцелуем дело вряд ли ограничится. У нас с Богданом уже был секс. Головокружительный, фееричный, яркий. После такого остановится будет практически невозможно. Единожды соприкоснувшись, наши тела уже не разъединятся. По крайней мере, до тех пор, пока не насытятся близостью.
Но, с другой стороны, его предложение – это реальная возможность урегулировать беспокоящий меня вопрос с фотографиями, отделавшись малой кровью. Почему-то я не сомневаюсь, что Богдан непременно сдержит обещание. Он производит впечатление человека, умеющего отвечать за свои слова, а таким людям хочется доверять.
Если я очень постараюсь, то, возможно, смогу удержать взбунтовавшееся либидо в узде, и ничего страшного не произойдет. Один поцелуй – и проблема решена. Согласитесь, звучит заманчиво.
– Зачем тебе это нужно? – хрипло отзываюсь я, пытаясь оттянуть момент.
– Все время думаю о тебе… Голова чумная, работать не могу, – выдыхает Богдан мне в губы. – Ты ведьма, Карин, с ума меня свела…
Его руки ложатся на мою талию, и он рывком притягивает меня к себе.
– Подожди, – шепчу я, борясь с невыносимым желанием. – Это неправильно, понимаешь? Я не за этим пришла…
– Понимаю, – отвечает он, утыкаясь своим лбом в мой. – Я дам это чертово интервью, клянусь. Только выруби режим стервы… Хотя бы на минуту выруби.
Закрываю глаза и, слегка запрокинув голову, подставляю Богдану шею для поцелуя. И он целует. Точнее даже не целует, а медленно проводит горячим языком по коже, а потом страстно припадает к ней губами. Лижет, покусывает, жжет раскаленным дыханием.
Его ладони соскальзывают вниз и свирепой хваткой стискивают мои ягодицы. Больно, но в то же время приятно. Не знаю, почему, но грубая мужская сила меня всегда заводит. Причем с пол-оборота. Я не из тех, кто любит монотонную нежность. Мне подавай волосы, сжатые в кулак, шлепки по заду и громкий мат. И Богдан прекрасно об этом знает. Той ночью в отеле он делал все правильно. Я бы даже сказала, идеально.
Губы парня находят мой рот, и он жадно забирает то, о чем просил. Ему совершенно плевать, что формально я так и не дала разрешения на этот запретный поцелуй и что мои ладони все еще упираются ему в грудь в немом протесте. Мальчишка слишком самоуверен для того, чтобы дожидаться позволения. Он не привык отступать. Не отступить и сейчас. Поэтому мне не остается ничего другого, кроме как покориться.









