Прежде чем коснуться

Несколько мгновений он тоже молчал.

Потом сверху послышался голос Сесилии:

– Эдмунд, вы не видели миссис Лэнгли?

Кэтрин сразу отошла на полшага, хотя прежде между ними и так было достаточно места.

Сесилия спускалась, придерживая юбку. Увидев Кэтрин, она остановилась и спросила о матери так участливо, что та почувствовала жгучий стыд за своё недавнее счастье.

– Мне рассказали только утром. Какой ужас для вас обеих! Надеюсь, теперь всё хорошо?

Кэтрин ответила, что доктор доволен. Сесилия сказала, что передаст своей горничной просьбу помочь, если что-нибудь понадобится, и предложила прислать матери книгу.

– Я привезла несколько, но вряд ли успею их открыть. Сама не знаю, зачем всё время беру с собой.

– Мама будет очень благодарна.

– Тогда я попозже зайду. Эдмунд, вы слышали, Лидия перенесла прогулку на послеобеденное время? Она надеется, что ваша матушка сможет пока отдохнуть, мисс Уитфилд. А вы, пожалуй, составите нам компанию.

Кэтрин сказала, что пока не знает. Её ответ получился суше, чем следовало. Сесилия, к счастью, этого не заметила: из гостиной вышла хозяйка, и они сразу заговорили о другом.

Эдмунд слегка поклонился Кэтрин и ушёл с письмами в сторону библиотеки.

Она проводила его взглядом только до поворота. Потом вошла в столовую, выбрала место возле окна и поняла, что голод пропал. Пришлось заставить себя съесть хотя бы хлеб и яйцо, потому что иначе мать непременно заметила бы и начала тревожиться в свою очередь.

Наверху Роза уже успела развеселить больную и теперь с явной неохотой отказывалась от приглашения Люси выйти в сад. Кэтрин отпустила её. Мать посмотрела вслед младшей дочери и сказала:

– У неё есть причина так торопиться?

– В саду будут остальные гости.

– Я не о количестве гостей, дорогая.

Кэтрин подняла глаза.

– Ты думаешь, я ничего не замечаю, когда лежу? Артур Пембертон очень приятный молодой человек.

– Они пока просто охотно разговаривают.

– Это довольно хорошее начало.

– Разумеется.

Мать улыбнулась, откинулась на подушки и закрыла глаза. Через некоторое время попросила Кэтрин тоже отдохнуть.

Та взяла принесённое рукоделие, но быстро обнаружила, что уже второй раз распарывает один и тот же стежок. Сирень за окном пахла сильнее, чем внизу, или ей только казалось. В комнате было тепло. Она вспоминала утреннюю улыбку Эдмунда и одновременно видела Сесилию на лестнице – доброжелательную, совсем не подозревающую, что её появление могло кому-то помешать.

Кэтрин положила шитьё.

Она не желала этой женщине ничего дурного. Напротив, ей хотелось быть с ней любезной и искренне благодарить за участие. Но если бы Сесилия задержалась наверху ещё на несколько минут, Кэтрин была бы рада.

Эта простая мысль оказалась мучительнее всех прежних смутных ощущений.

После полудня мать заснула. Пришла горничная, чтобы посидеть возле неё, и Кэтрин наконец позволила себе выйти. Внизу собирались гости, спорили о погоде; ей предложили ехать со всеми. Она отказалась, объяснив, что предпочитает остаться поблизости от матери, и пошла в библиотеку.

Здесь никого не было.

Кэтрин остановилась возле стола. На кресле лежала маленькая подушка, возле ножки стояла скамеечка для ног. Лампы уже убрали. При дневном свете комната казалась просторной, вполне обыкновенной; трудно было представить его ночью в этом кресле, сосредоточенного на книге, пока она спала этажом выше.

Ей всё-таки удалось представить.

Она медленно подошла к полкам. «Мэнсфилд-парк» нашёлся почти сразу. Кэтрин вынула том и открыла его, но вместо строк увидела длинные пальцы на переплёте. Она знала теперь, какими они были на ощупь. Знала лишь отчасти – это уточнение возникло само и заставило её сильнее сжать книгу.

Если бы он взял её руку без всякой необходимости, просто потому, что хотел…

Кэтрин закрыла том. От прикосновения она мысленно перешла к его лицу, склонившемуся ближе, к губам, которых никогда не видела так близко, как уже умела вообразить. Ей стало жарко под воротом платья. Она подняла ладонь к щеке и постояла, пока смущение немного не прошло.

Затем вернула книгу на полку.

У матери снова открылись глаза. Услышав шаги, она повернула голову.

– Ты нашла что-нибудь почитать?

– Пока нет.

– Возьми мою книгу. Она в саквояже, под накидкой.

Кэтрин посмотрела на неё и неожиданно рассмеялась.

– Под той самой, о которой я вас всё время спрашивала?

– Именно. Всё-таки полезно знать, где она лежит.

Кэтрин достала книгу, придвинула кресло к окну и села так, чтобы мать, проснувшись, сразу её увидела. Первую страницу пришлось прочесть дважды. На второй она наконец сумела удержать внимание.

Глава 6

К отъезду мать настолько оправилась, что успела поссориться с дочерью из-за дорожной подушки. Она не желала везти её на коленях, поскольку прекрасно помнила, как в прошлый раз подушка выскользнула в самый неподходящий момент и ударила кучера по спине.

– Это было одеяло, – сказала Кэтрин.

– Тем хуже. Значит, у тебя уже был опыт.

Роза держала подушку и переводила взгляд с одной на другую.

– Я возьму её себе. Тогда вы сможете обе считать, что победили.

Мать рассмеялась. Кэтрин уступила, хотя подушку всё-таки устроила так, чтобы при необходимости легко достать.

Они оставались у миссис Лэнгли ещё два дня. Мать много отдыхала, к вечеру спускалась в гостиную, и окружающие почти перестали спрашивать о её здоровье. Кэтрин несколько раз видела Эдмунда: за обедом, на террасе, однажды в передней, где он объяснял лакею, какое письмо следует отправить немедленно. Они обменивались короткими репликами. Он спрашивал о матери, она отвечала, и каждый раз Кэтрин придумывала, что могла бы добавить, уже после того, как разговор заканчивался.

Сесилия действительно прислала две книги. Одну мать прочла почти целиком и теперь собиралась просить разрешения взять с собой. Кэтрин пошла поблагодарить её за это и неожиданно получила в подарок маленький свёрток сушёной лаванды.

– Я всегда беру её в дорогу, – сказала Сесилия. – Положите в вещи. После чужих комнат приятно, когда хоть что-нибудь пахнет знакомо.

Кэтрин держала свёрток в ладони и чувствовала себя виноватой без всякого видимого повода.

– Вы очень добры.

– За лаванду? Её у меня дома столько, что вы можете считать это попыткой избавиться от излишков.

Она улыбнулась, и Кэтрин улыбнулась в ответ. Ей хотелось, чтобы эта лёгкость сохранилась, чтобы не приходилось каждое доброе слово слышать с неприятной внутренней оговоркой.

Прощались в передней. Миссис Лэнгли говорила матери, что та непременно должна написать на следующий день, Роза торопливо договаривалась о чём-то с Люси. Артур стоял рядом и держал её шаль. Кэтрин взяла у горничной перчатки, подняла голову и увидела Эдмунда возле дверей.

– Надеюсь, дорога будет спокойной, – сказал он.

– Теперь я знаю, что делать, если она окажется неспокойной. Нужно найти человека, который ещё не лёг спать.

Он улыбнулся.

– Днём это проще.

Кэтрин затягивала перчатку на пальцах и никак не могла ровно уложить край.

– Спасибо вам ещё раз.

– Передайте вашей матушке мои пожелания.

Мать стояла в нескольких шагах. Он сам повернулся к ней, сказал что-то, помог хозяйке придержать дверь. Разговор закончился так естественно, что Кэтрин не успела огорчиться; огорчение пришло позже, когда экипаж уже ехал по аллее.

Ей хотелось оглянуться. Она посмотрела на мать, на Розу с подушкой и только после этого позволила себе повернуть голову к окну. Передняя дверь уже закрылась.

Дома их встретила миссис Хопкинс с подробным отчётом о том, что случилось за время отсутствия. Ничего особенно страшного не произошло, однако кухарка умела сообщать о сломавшейся защёлке так, словно разумное устройство мира зависело от своевременного вмешательства хозяев.

Кэтрин выслушала её, спросила о почте и отнесла матери чай. Потом обнаружилось, что Роза не знает, в какой сундук положили её домашнее платье, а на письменном столе лежит счёт, который следовало проверить ещё перед поездкой.

За час она успела почувствовать, что никуда не уезжала.

Комнаты пахли закрытым домом, знакомой мебелью, чуть отсыревшей бумагой. В гостиной возле окна стояло отцовское кресло. Никто давно не обходил его стороной и не старался оставить пустым; мать садилась туда с шитьём, Роза иногда складывала на сиденье вещи. Кэтрин любила эту обычность. Первое время после смерти отца каждое сдвинутое кресло казалось ей почти изменой, а потом оказалось, что память вполне выдерживает перестановку мебели.

Она открыла окно. Из сада донёсся запах нагретой земли, и в комнату сразу залетела муха. Кэтрин попыталась выгнать её платком, не смогла, рассмеялась и оставила в покое.

– Я слышала, как ты разговариваешь сама с собой, – сказала вошедшая Роза.

– С мухой. Она оказалась упрямее.

– Это многое о ней говорит.

Роза села на подлокотник отцовского кресла. Её светлые волосы растрепались после дороги; она выглядела моложе, чем за обедом у миссис Лэнгли, и Кэтрин едва удержалась от желания поправить ей воротник.

– Тебе понравилось гостить у Люси?

– Очень. Она приглашает приехать летом.

– Надолго?

– Ещё не знаю. Мы только говорили.

Кэтрин кивнула, но Роза уже насторожилась.

– Ты не хочешь, чтобы я ехала?

– Я пока ничего об этом не думаю. Я спросила, на сколько дней тебя приглашают.

– Ты спросила таким голосом.

Кэтрин посмотрела на неё и вздохнула.

– Вероятно, я ещё не успела перестать считать вещи после дороги. Прости. Если тебя приглашают, разумеется, мы обсудим поездку.

Роза немного расслабилась, потом встала и подошла к окну. Провела пальцем по подоконнику, заметила пыль и вытерла руку о платок.

– Артур тоже будет летом у тётки, – сказала она, глядя в сад.

– У своей?

– Да. Она живёт совсем недалеко от миссис Лэнгли.

Кэтрин ответила что-то о хорошей погоде, но сестра уже ушла. На сиденье кресла осталась лежать маленькая перчатка. Кэтрин взяла её, отнесла к Розе и оставила на комоде, не добавив ни слова.

Вечером она разбирала письма. Одно было от Чарльза Дэйна: он с женой на несколько дней приехал к родителям, узнал, что Уитфилды гостят у Лидии, и надеялся увидеться после их возвращения. На следующий день Кэтрин ответила приглашением.

Чарльз появился вместе с Элис после полудня. Он по-прежнему слишком быстро открывал калитку, отчего та ударялась о куст, и по-прежнему входил в дом с выражением человека, которому не нужно вспоминать дорогу. Только теперь сначала пропустил жену и задержался, пока та снимала перчатки.

Кэтрин заметила это с удовольствием.

Мать встретила гостей любезно, хотя в первые минуты была несколько торжественнее обычного. Роза немедленно спросила Чарльза, сколько времени ему потребовалось, чтобы забыть обещание починить садовую скамью.

– Я собирался приехать осенью.

– Какой именно?

– Боюсь, здесь потребуется точное указание года, – заметила Элис.

Чарльз рассмеялся и сказал, что займётся скамьёй после чаю. Через час он действительно стоял в саду с инструментами, которые нашла миссис Хопкинс, и недоверчиво оглядывал повреждённую ножку.

Кэтрин держала для него гвозди. Роза с Элис ходили вдоль клумб и говорили о знакомых.

– Она на самом деле уже падала? – спросил Чарльз.

– Только под тобой. Ты ведь и сломал её в прошлый раз.

– Я помню, что она качалась ещё до этого.

– Разумеется. Мы много лет готовили ловушку.

Он посмотрел на неё снизу вверх, потом отложил молоток.

– Кэтрин, я хотел…

Она поняла и сразу покачала головой.

– Не нужно.

– Ты даже не знаешь, что я хотел сказать.

– Хотел извиниться за то, что тебе не в чем извиняться передо мной. Разве что ты сам собирался на мне жениться и забыл мне об этом сообщить.

Он смутился.

– Наши матери…

– Действительно об этом говорили. Но я никогда не давала тебе никаких обещаний, а ты мне не делал предложения. Мне жаль, что всё получилось неловко. Теперь это прошло.

Чарльз опустил голову и некоторое время вертел в пальцах гвоздь.

– Я думал, ты не захочешь видеть Элис.

– Мне было приятно с ней познакомиться. Ещё тогда. И приятно видеть вас сейчас.

Он посмотрел туда, где его жена осторожно придерживала ветку, давая Розе рассмотреть раскрывающийся бутон.

– Она добрая, – сказал он негромко.

– Я заметила.

Кэтрин положила оставшиеся гвозди на край скамьи и отошла к женщинам. Через несколько минут Чарльз потребовал, чтобы кто-нибудь испытал починку. Они заставили сесть его самого. Скамья выдержала, и он торжественно предложил считать свою вину искупленной.

Кэтрин смеялась вместе со всеми. Ей было легко рядом с ним – так же легко, как прежде. Она знала его жесты, знала, что перед серьёзной работой он непременно подвернёт рукава слишком высоко, а потом будет сердиться на сползающую ткань. Его руки, широкие и сильные, могли держать её, помогать выйти из экипажа, и мысль об этом ничего в ней не меняла.

Достаточно было вспомнить другую руку, чтобы дыхание стало чуть глубже.

Она повернулась к Элис и спросила, нравится ли ей их сад. Разговор помог отвлечься, но саму разницу уже невозможно было не замечать. За всё время знакомства с Чарльзом ей ни разу не захотелось рассматривать его рот. Она даже удивилась бы, если бы кто-нибудь предложил этим заняться.

После отъезда гостей мать сказала:

– Они, кажется, счастливы.

Кэтрин помогала убрать чашки и ответила не сразу.

– Мне тоже так показалось.

– Я рада, что ты пригласила их.

Мать стояла возле стола, держа пустую сахарницу. Кэтрин подошла, взяла её у неё и поцеловала в щёку. Никаких объяснений больше не понадобилось.

На следующий день пришло письмо от миссис Лэнгли. Хозяйка хотела знать, как прошла дорога, сообщала о разъехавшихся гостях и о том, что Люси обнаружила в своей комнате чужой чулок. Затем следовали пожелания выздоровления от Сесилии и приписка: мистер Редклифф перед отъездом ещё раз спрашивал о Маргарет и просил непременно сообщить, если после дороги ей снова станет дурно.

Кэтрин дочитала письмо и передала матери.

– Как это внимательно с его стороны, – сказала та. – Нужно будет поблагодарить и его, и Сесилию. Ты напишешь Лидии?

– Конечно.

Она села за стол почти сразу. Рассказала о дороге, о самочувствии матери, поблагодарила за книги и лаванду. Отдельно попросила передать благодарность мистеру Редклиффу. Последнее предложение перечитала несколько раз, хотя в нём не было ничего особенного.

Бумага под рукой пахла сухим деревом. За окном Роза смеялась над чем-то, что сказала миссис Хопкинс. Кэтрин слышала шаги матери в гостиной и точно знала: сейчас всё хорошо, никто не нуждается в немедленной помощи, можно спокойно закончить письмо.

Она всё-таки отложила перо.

Эдмунд улыбнулся ей на лестнице. Кэтрин закрыла глаза и попробовала вспомнить лицо как можно точнее. Резкость скул, складку возле щеки, светлую радужку под тёмными ресницами. Ей казалось, что если бы она снова увидела его, то заметила бы ещё десятки подробностей, которые тогда упустила. И хотелось увидеть, как он смотрел бы на неё вблизи, когда говорить уже не обязательно.