Прежде чем коснуться

Ткань на его колене чуть натянулась под ладонью. Он разжал пальцы и положил газету на стол.

– Вы закончили с ней или проиграли? – спросил подошедший мистер Хейл.

– С газетой?

– С ней самой. Вид у вас был такой, будто она вам возражала.

– Возможно, мне просто не понравились новости.

Старик сел рядом с осторожностью человека, который не доверяет низким креслам. Эдмунд придвинул к нему маленькую подушку.

– Вот за это спасибо. Я говорил Лидии, что кресла должны делать для тех, кому предстоит из них вставать.

– Вы говорили ей это, когда она их покупала?

– Тогда я сам вставал без затруднений. И всё-таки они красивые, правда?

Эдмунд посмотрел на резной подлокотник.

– Несомненно. Вы сможете оценить его ещё лучше, если останетесь здесь до утра.

Хейл рассмеялся и наклонился ближе.

– Вы не забыли о моём внуке?

– Я обещал поговорить с ним, когда он приедет. Он ещё не приехал.

– Его мать полагает, что можно было бы пока написать Харперу.

– Его мать хочет получить рекомендацию до разговора?

– Она хочет избавить мальчика от лишнего волнения.

Эдмунд посмотрел на старика. Тот выдержал его взгляд, потом вздохнул.

– Я знаю. Вы можете не объяснять.

– Пусть пришлёт мне письмо сам. Расскажет, что умеет и чего хочет. Тогда будет о чём говорить.

– Ему всего двадцать один.

– Тем более ему пора узнать собственный почерк.

Хейл покачал головой, но уже улыбался.

Эдмунд слушал рассказ о внуке и постепенно возвращался к привычному состоянию, в котором от него требовались понятные действия. Выяснить, чего молодой человек стоит, при необходимости помочь, при необходимости отказать. Всё это было намного легче, чем догадаться, почему мисс Уитфилд посмотрела на него дважды и можно ли придавать этому хоть какое-нибудь значение.

Он прекрасно знал собственное лицо. Его никогда не считали красивым, и к тридцати четырём годам он давно перестал об этом думать. Сесилия, принимая его предложение восемь лет назад, наверняка учитывала совсем другие достоинства. Она и не скрывала, что рада спокойному, обеспеченному будущему, а её отец высказался ещё определённее. Эдмунду тогда казалось, что они разумно понимают друг друга.

Сейчас ему почему-то хотелось знать, способна ли мисс Уитфилд забыть о его состоянии хотя бы на четверть часа и всё-таки захотеть остаться рядом.

Вопрос был настолько неуместным, что он едва не пропустил очередную реплику Хейла.

– Простите, вы сказали – в среду?

– Во вторник. Но я вижу, что ваше внимание уже истощилось. Не буду злоупотреблять. Помогите мне выбраться отсюда, и я поищу Лидию.

Эдмунд подал ему руку. Поднимаясь, старик опёрся на неё сильнее, чем ожидал, и тот придержал кресло коленом. Мисс Уитфилд, стоявшая неподалёку, отступила, освобождая дорогу. На мгновение их разделяло совсем небольшое расстояние. Он мог бы сейчас что-нибудь сказать – о Хейле, о музыке, о двух годах, прошедших со дня знакомства.

Хейл спросил, где оставил очки. Эдмунд вернулся к креслу. Когда выпрямился, мисс Уитфилд уже разговаривала с матерью.

Позднее гости начали расходиться. Эдмунд проводил Сесилию наверх и вошёл следом, чтобы взять оставленное перед обедом письмо. Горничная уже ждала возле туалетного столика.

– Вы надолго в библиотеку? – спросила жена.

– Не знаю. Хотелось кое-что дочитать.

– У вас и здесь нашлось дело?

– Книга – не дело.

– Тогда вы делаете успехи.

Она повернулась к зеркалу и сняла серьгу. Вторая застёжка не поддавалась. Эдмунд отложил письмо на комод.

– Дайте мне.

Сесилия чуть склонила голову. Он осторожно освободил застёжку и положил серьгу возле первой. Над ухом жены осталась розовая полоска от тяжести украшения.

– Вам не больно их носить?

– Иногда. Зато они хороши.

– Полагаю, это достаточная причина.

Она посмотрела на него через зеркало.

– Вы ведь даже не заметили их за обедом.

Эдмунд помолчал.

– Они вам идут.

– Теперь вы заметили.

В её голосе не было настоящей обиды, и всё же он почувствовал себя неловко. Хотел добавить что-нибудь, но горничная подошла помочь с платьем, Сесилия поднялась, и удобная минута исчезла.

– Лидия приготовила на завтра прогулку, – сказала она. – Если вы собираетесь отказаться, придумайте причину заранее. И постарайтесь, чтобы она отличалась от прошлой.

– Я не собирался отказываться.

– Тем лучше. Спокойной ночи, Эдмунд.

Он пожелал ей спокойной ночи и вышел с письмом в руке.

Коридор был пуст. Эдмунд постоял возле дверей, затем медленно пошёл к лестнице. Ему следовало чаще замечать её серьги. Это была вполне выполнимая обязанность, если помнить о ней. Почему-то именно эта мысль вызвала усталость.

В библиотеке горели две лампы. Одна стояла возле кресла, другая освещала большой стол, на котором лежали оставленные гостями книги. Эдмунд закрыл раскрытый том, предварительно вложив между страницами найденный рядом листок, и взял с полки роман.

На корешке значилось имя Джейн Остин.

Он сел так, чтобы свет падал через левое плечо, открыл «Мэнсфилд-парк» и неожиданно вспомнил, с каким выражением мисс Уитфилд объясняла Блейку своё мнение о мемуарах. Она слушала возражение, прикусив губу, а потом улыбнулась, словно обнаружила в его словах что-то, что ей действительно понравилось.

Эдмунд провёл ладонью по лицу.

Он желал эту девушку. Такое простое признание самому себе оказалось неприятно действенным: все попытки считать своё внимание случайным потеряли смысл. Он представлял, как положил бы руку ей на талию, как почувствовал бы под пальцами движение дыхания. Ему хотелось, чтобы она посмотрела на него вблизи и осталась на месте.

Но это ещё не означало, что ей могло прийти в голову что-нибудь похожее.

Вполне возможно, она видела перед собой долговязого, угрюмого мужа приятной женщины. Отчего бы ей смотреть иначе? Он не сумел даже заговорить с ней, хотя имел для этого весь вечер.

Эдмунд открыл книгу на первой странице и заставил себя прочесть несколько абзацев. Постепенно знакомый голос автора помог ему отстраниться от собственных мыслей. Он давно любил эту книгу, особенно те места, где люди с полной уверенностью объясняли чужие намерения и при этом удивительно мало понимали свои. Обсуждать подобное с Хейлом он не собирался; тот немедленно потребовал бы приложить выводы к его внуку.

Он прочёл несколько глав. В доме стало тихо, потом внизу хлопнула дверь, послышались последние шаги. Часы на каминной полке пробили полночь.

Эдмунд собирался закрыть книгу, когда услышал быстрый, неровный стук каблуков. Шаги приблизились, затихли и снова прозвучали – уже в другую сторону.

Он поднялся. Кто-то явно не мог найти дорогу.

Глава 4

Кэтрин проснулась от тихого звука и несколько мгновений пыталась понять, где находится. Над нею темнел незнакомый полог, в камине едва светились угли. Потом звук повторился, и она села.

– Мама?

– Прости, дорогая. Я не хотела тебя будить.

Мать сидела на краю своей кровати, держась за живот. Даже в слабом свете было видно, что она очень бледна.

Кэтрин уже стояла рядом.

– Вам больно?

– Немного. Должно быть, я съела что-то неподходящее. Сначала думала, пройдёт.

– Как давно?

– Не знаю. С полчаса, может быть.

Кэтрин помогла ей лечь, поправила подушку и взяла со столика воду. Материнская рука дрожала так, что ей пришлось придержать стакан. Это испугало сильнее самой бледности.

– Я позову кого-нибудь.

– Не поднимай весь дом. Мне уже немного лучше.

Но едва Кэтрин отошла к звонку, как мать снова застонала. Она дёрнула шнур, прислушалась и оглянулась на кровать. Мать лежала неподвижно, с закрытыми глазами.

– Мама?

– Я слышу тебя, Кэтрин.

Она подошла, коснулась её лба, потом принялась искать халат. Пальцы не попадали в пояс. Не следовало ждать, пока сюда доберётся сонная горничная: нужно было сразу объяснить, что нужен врач. Где-то рядом находилась комната Розы, но Роза знала о доме не больше неё. Хозяйка вечером проходила в другую сторону, за лестницу. Или туда уходила миссис Уоррен?

– Я сейчас вернусь, – сказала Кэтрин. – Я только найду кого-нибудь.

В коридоре горела одна лампа. Кэтрин закрыла за собой дверь и быстро пошла к повороту, за которым, как ей помнилось, начиналась лестница. Там обнаружилась маленькая площадка с тремя одинаковыми дверями. Она остановилась.

Куда они шли днём? Вслед за хозяйкой она рассматривала рисунки на стене и слушала Розу. Сейчас картинки исчезли в темноте. Кэтрин повернула обратно, увидела ещё один проход и пошла по нему, почти уверенная, что узнаёт узкий столик под зеркалом.

За спиной осталась мать.

Эта мысль заставила её прибавить шаг. Следовало вернуться и ещё раз позвонить. Но тогда пришлось бы снова ждать. Почему здесь никто не ходит? Она знала, что вопрос нелеп: дом спал. И всё же тишина казалась почти враждебной.

Из боковой двери вышел мужчина с подсвечником.

Кэтрин остановилась так резко, что рукав халата задел стену.

– Мисс Уитфилд?

Она сразу узнала голос и почувствовала такое облегчение, что не смогла произнести приготовленных слов.

– Моя мать… Ей нехорошо. Я хотела найти…

– Что с ней?

Мистер Редклифф стоял неподвижно, держа свечу чуть в стороне, чтобы свет не бил ей в глаза. На нём всё ещё были сюртук и жилет. Один угол воротничка немного загнулся.

– У неё боли. И она очень бледная. Я позвонила, но потом решила, что нужно сразу сказать… Простите, я не знаю, где здесь спят слуги.

– Где ваша комната?

Она начала объяснять и поняла, что сама не уверена.

– Возле лестницы. Там ещё портрет женщины с собакой. На двери напротив маленькая трещина в дереве…

Он кивнул, словно это было вполне понятное описание.

– Я знаю. Мы сейчас пойдём туда. Сколько времени ей дурно?

Отвечать на короткие вопросы было легче. Кэтрин сказала всё, что знала, и вдруг обнаружила, что идёт за ним в противоположную сторону. Возле поворота он остановился.

– Здесь ступенька. Дайте мне руку.

Она не посмотрела вниз. Положила ладонь в его ладонь и шагнула туда, куда он указал. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки – уверенно, без торопливости. Свет качнулся, и на мгновение Кэтрин увидела тёмный рукав у самого своего плеча.

Потом он отпустил её.

Возле комнаты уже стояла горничная. Та успела принести свежую воду и собиралась идти за экономкой. Мать, увидев Кэтрин, попыталась улыбнуться.

– Вот видишь, дорогая. Тебе незачем было бегать.

Кэтрин опустилась возле кровати. Материнская улыбка казалась ей усилием, сделанным ради неё, и от этого легче не стало.

– Я распоряжусь, чтобы послали за доктором, – сказал Эдмунд от дверей. – Миссис Уитфилд, вы позволите?

– Раз уж я всех разбудила…

– Вы никого не будили. По крайней мере, меня. Я ещё читал.

Он произнёс это так буднично, что мать на мгновение открыла глаза шире.

– Спасибо, мистер Редклифф.

Он вышел вместе с горничной. Кэтрин услышала несколько негромких распоряжений и торопливый ответ. Через некоторое время появилась миссис Лэнгли в большом халате, с наспех собранными волосами. Ещё позже пришла экономка, и комната перестала быть тем страшным, отдельным местом, в котором они с матерью оставались вдвоём.

Кэтрин нашла чистый платок, помогла матери устроиться удобнее, убрала с пола упавшую туфлю. Руки снова слушались. Она отвечала на вопросы хозяйки спокойно и даже объяснила, что мать уже чувствовала себя усталой перед сном, но жаловаться не хотела.

– Я думала, это дорога, – сказала она.

– Возможно, и дорога тоже, – ответила миссис Лэнгли. – Не будем пока гадать.

Потом мать попросила воды, а когда снова закрыла глаза, Кэтрин вышла за ширму. Там стоял стул с её аккуратно сложенным платьем. На спинке висела лента, которую она так долго выбирала перед обедом. Кэтрин смотрела на неё и никак не могла понять, почему эта лента всё ещё существует, хотя вечер остался где-то далеко и сейчас совершенно не имел значения.

– Кэтрин, – позвала мать.

Она тотчас вернулась.

– Я здесь.

– Не стой всё время. Ты совсем замёрзла.

Кэтрин села. Халат действительно почти не грел; ноги под тонкой ночной рубашкой были холодными. Она подтянула к себе край покрывала, но потом отпустила – мать снова пошевелилась.

Ждать оказалось труднее, чем бежать по коридору. Каждый звук снаружи заставлял её поднимать голову. Однажды она была совершенно уверена, что слышит экипаж, но внизу только открыли дверь.

Миссис Лэнгли вышла на несколько минут. Кэтрин проводила её до порога и увидела Эдмунда возле окна. Он разговаривал с человеком в накинутом поверх рубахи пальто. Когда тот ушёл, хозяйка спросила о докторе.

– Уже послали. Мерсер обычно у себя. Если он не уехал к кому-нибудь из больных, ждать осталось недолго.

Миссис Лэнгли благодарно коснулась его рукава и направилась к лестнице: ей требовалось поговорить с экономкой. Кэтрин осталась в дверях.

– Она очень бледная, – сказала она.

Эдмунд повернулся к ней всем корпусом.

– Я видел.

Ей почему-то стало легче от того, что он не стал немедленно возражать.

– Сначала мне показалось… Я не могу понять, насколько это опасно.

– Я тоже не могу. Для этого едет врач.

Кэтрин кивнула. Её пальцы вцепились в край рукава. Она заметила это и разжала их.

– Когда умер отец, мы до последнего думали, что он поправится, – произнесла она негромко. – Даже в тот день. Простите. Это здесь ни при чём.

Эдмунд ничего не сказал сразу. Из комнаты донёсся голос матери: она спрашивала горничную о времени.

– Вам страшно, – сказал он наконец. – В этом нет ничего удивительного.

У Кэтрин дрогнул рот. Она поспешно отвернулась, сердясь на собственные глаза.

– Я вполне могу с собой справиться.

– Я заметил. Вы всё время что-нибудь делаете. Но сейчас вы уже сделали то, что требовалось.

Она посмотрела на него. В лице не было ни жалости, ни терпеливой снисходительности. Он просто стоял рядом и говорил с ней так, словно её страх не делал её нелепой.

Кэтрин хотела поблагодарить, но внизу послышались голоса. Эдмунд поднял голову, прислушался.

– Кажется, доктор.

Она сразу отошла к матери.

Мерсер оказался невысоким мужчиной с покрасневшими от ночного воздуха щеками. Он снял пальто, вымыл руки и попросил миссис Лэнгли немного отодвинуть лампу. Кэтрин отвечала, когда обращались к ней, и пыталась не смотреть на него каждую секунду, ожидая приговора.

Мать наконец перестала стараться выглядеть бодрее. Жалобы, которые она сообщала врачу, были подробнее всего, что до этого услышала дочь. Кэтрин стало обидно; затем она поняла, что обида сейчас совсем некстати.

После осмотра доктор сказал, что по нынешнему состоянию не видит признаков непосредственной опасности. Похоже на сильное желудочное расстройство; до утра следует дать больной покой, а утром он приедет снова. На вопрос о причине ответил, что сперва предпочёл бы убедиться в улучшении.

– Вы слышали? – сказала мать дочери, когда он отошёл к столику. – Я же говорила.

Кэтрин кивнула, но облегчение пришло не сразу. Ей понадобилось ещё несколько минут: увидеть, как мать удобнее устроилась на подушках, как спокойно отвечает хозяйке, как отпускает край простыни, который всё это время держала в руке.

Мерсер дал распоряжения экономке. Горничная осталась посидеть с больной. Миссис Лэнгли убедила Кэтрин хотя бы ненадолго лечь, и лишь после этого позволила себе уйти.

У дверей Кэтрин снова увидела Эдмунда.

– Доктор сказал, что…

– Я слышал.

Она почувствовала, как неудобно стоит: слишком близко к дверному косяку, одной рукой придерживает пояс, другая повисла вдоль тела. Теперь можно было заметить и халат, и волосы, собранные наспех, и то, что она разговаривает с почти чужим мужчиной глубокой ночью.

– Спасибо вам, – сказала Кэтрин. – Я даже не знаю…

– Ложитесь. Завтра вам будет легче поблагодарить меня, если это всё ещё покажется необходимым.

На этот раз она улыбнулась.

– Покажется.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовал ответ.

– Тогда до завтра, мисс Уитфилд.

– Спокойной ночи.

Кэтрин закрыла дверь. Мать почти спала. Горничная тихо передвигала вещи на столике, устраивая всё так, чтобы не шуметь, если понадобится вода.

Кэтрин села на свою кровать и только теперь обнаружила, что дрожит. Она стянула туфли, забралась под одеяло и некоторое время лежала с открытыми глазами. Потом осторожно провела большим пальцем по ладони – по тому месту, где её держала его рука.

Это движение она заметила сразу и остановила.

За ширмой мать глубоко вздохнула и поправила подушку. Кэтрин повернулась на звук. Только убедившись, что та снова спокойно дышит, позволила себе закрыть глаза.

* * *

Эдмунд проводил Мерсера вниз. Доктор не скрывал недовольства, когда хозяин одной из ближайших комнат, проснувшийся от шума, попытался узнать диагноз прямо на лестнице. Эдмунд помог ему закончить разговор и подал пальто.

– Вы тоже не ложились? – спросил Мерсер.

– Читал.

– Теперь ложитесь. Ничего полезного к утру вы уже не прочтёте.

Это было разумно. Эдмунд вернулся в библиотеку за книгой, собираясь немедленно последовать совету, но возле кресла остановился.

Он помнил, как ладонь Кэтрин легла в его руку. Она шла за ним без колебаний и отпустила пальцы только тогда, когда он сам ослабил хватку. В тот момент это почти не ощущалось; он смотрел на ступеньку и старался держать свечу ровно. Теперь прикосновение возвращалось с нелепой отчётливостью.

Ему хотелось снова взять её руку.

После слов об отце у неё изменилось лицо. Он увидел, сколько усилий стоит ей сдерживаться, и с трудом удержался от простого движения – коснуться плеча, поддержать. Хорошо, что удержался. Она была напугана и благодарна ему; придавать этому чужой смысл было бы непростительно удобно.

Эдмунд закрыл книгу, всё ещё держа палец между страницами. Постоял, глядя на лампу, потом вынул палец и вернул том на полку. Место, на котором остановился, он так и не отметил.

Глава 5

Утром мать первой попросила чаю и сообщила, что ужасно хочет вымыть лицо. Кэтрин, дремавшая после ухода горничной, вскочила с кровати так поспешно, что запуталась в одеяле.

– Осторожнее, – сказала мать. – Если ты упадёшь, нам придётся снова звать доктора.

Голос звучал слабо, но в нём уже появилось обычное нетерпение к собственному нездоровью. Кэтрин помогла ей сесть и некоторое время смотрела, как она пьёт. Мать выдержала это молча, потом опустила чашку.

– Ты можешь отвернуться. Я умею глотать без надзора.

– Я знаю.

– Тогда почему у тебя такое лицо?

Кэтрин рассмеялась, хотя глаза вдруг защипало.

– Не знаю. Должно быть, не выспалась.

Мать протянула ей руку.

– Подойди.

Кэтрин села на край кровати и позволила обнять себя за плечи. Мать пахла своим мылом и свежей наволочкой. Она погладила дочь по спине, потом осторожно отодвинула.

– Теперь мы обе умываемся. Я не желаю пугать Мерсера одним своим видом.

Доктор приехал вскоре после девяти и остался доволен улучшением. Миссис Лэнгли вошла вслед за ним с обещанием лёгкого завтрака; за хозяйкой просочилась встревоженная Роза. Ей рассказали о случившемся только утром.

– Почему ты меня не разбудила? – спросила она Кэтрин, когда доктор ушёл.

– Ты ничем не могла помочь.

Роза посмотрела на неё, и Кэтрин поняла, как прозвучал ответ.

– Я хотела сказать – я уже нашла помощь. А потом всё было занято врачом. Прости. Мне следовало прийти к тебе.

– Я тоже могла бы посидеть возле мамы.

– Знаю.

Сестра ещё немного помолчала, потом села к матери и принялась рассказывать, как Люси во сне разговаривала с кем-то из собственных родственников и очень сердито требовала вернуть ей шляпу. Мать улыбалась. Кэтрин убрала ночные вещи за ширму, поправила волосы и вдруг почувствовала голод.

– Иди завтракать, – сказала Роза. – Я останусь.

Кэтрин хотела спросить, уверена ли она, но встретила её взгляд и вовремя кивнула.

В коридоре было светло. Окно в дальнем конце открыли, и оттуда тянуло влажной зеленью. Ночная путаница теперь казалась почти необъяснимой: до лестницы было несколько шагов, узкий столик стоял на своём месте, на стене висел портрет, который Кэтрин днём прекрасно помнила. Она остановилась возле той ступеньки, где Эдмунд взял её за руку.

Ступенька была совсем невысокой.

– Как вы спали, мисс Уитфилд?

Кэтрин обернулась.

Он вышел из комнаты у лестницы, держа несколько листков. На нём был тёмный утренний сюртук; волосы возле виска ещё не совсем улеглись. При дневном свете лицо казалось более усталым. Она почему-то обрадовалась этой усталости: стало ясно, что ночь была общей, что он тоже её помнит.

– Немного, – ответила она. – Но мама гораздо лучше. Доктор уже приходил.

– Мне сказали. Я рад.

Он посмотрел на неё внимательно, и Кэтрин ощутила, насколько бледной должна казаться сама.

– Я хотела вас поблагодарить.

– Вы предупреждали.

Она улыбнулась.

– Да. Теперь я могу сделать это связнее. Вы очень нам помогли.

– Вы нашли бы слуг и без меня.

– Нашла бы. Но гораздо дольше боялась бы.

Он опустил глаза на листки. Слова, по-видимому, оказались для него менее удобными, чем обыкновенная благодарность.

Кэтрин заметила небольшое чернильное пятно у основания его большого пальца. На удивление, именно оно сделало руку особенно привлекательной: перед ней был человек, который с утра уже успел что-то написать, коснуться бумаги, забыть смыть след. Она представила, как её собственные пальцы легли бы поверх этого пятна, и поспешно посмотрела ему в лицо.

– Вы уже завтракали? – спросил он.

– Ещё нет.

– Тогда я задерживаю вас в самом неподходящем месте. Здесь невозможно получить даже сухарь.

Он отступил к стене, пропуская её. Кэтрин сделала шаг и остановилась.

– А вы? Вы ведь тоже почти не спали.

– Мне легче. Я не пытался смотреть на больного человека и угадывать каждую перемену в его лице.

Ей стало неловко оттого, насколько точно он это заметил.

– Я, наверное, выглядела очень испуганной.

– Вы были испуганы.

– И наговорила лишнего.

– Не помню ничего лишнего.

Он произнёс это без особой мягкости, и Кэтрин поверила. Воспоминание об отце, так неожиданно вырвавшееся ночью, перестало казаться неуместной откровенностью, которую теперь необходимо исправить.

Они вместе спустились на несколько ступеней. Между ними оставалось достаточно места; Кэтрин держалась за перила и всё равно отчётливо ощущала его рядом. Когда он поворачивал голову, ей приходилось немного поднимать лицо, чтобы встретить взгляд.

– Вы говорили ночью, что читали, – произнесла она. – Вы всегда так поздно ложитесь?

– Когда книга оказывается интереснее сна.

– Это опасный способ выбирать время для чтения.

– К счастью, он не всегда действует.

Они остановились на нижней площадке. Кэтрин могла уже повернуть к столовой, но вместо этого спросила:

– А что вы читали?

На его лице появилось выражение, которое заставило её насторожиться.

– Простите. Я не хотела быть назойливой.

– Вопрос вполне естественный. Я просто не привык отчитываться о романах перед завтраком.

– О романах?

– «Мэнсфилд-парк».

Кэтрин неожиданно улыбнулась так широко, что он приподнял бровь.

– Это вас развеселило?

– Нет. Мне приятно. Я люблю эту книгу.

– Тогда мне повезло. Если бы вы её терпеть не могли, пришлось бы искать другое объяснение ночному бодрствованию.

– Вам действительно нужно объяснять, что вам нравится?

Он посмотрел на неё и немного помедлил с ответом.

– Обычно нет. Но люди иногда удивляются.

– Вероятно, потому, что сами вас недостаточно знают.

Сказав это, Кэтрин почувствовала, насколько легко её слова можно принять за обещание узнать лучше. Она отвернулась к окну, возле которого на маленьком столике стояла ваза с ветками сирени.

– Я сама удивилась, – добавила она честно. – Не думала, что вы читаете романы.

– Вот видите.

В его голосе появилась насмешка, но Кэтрин уже не испугалась её.

– Зато теперь знаю, что ошиблась.

Эдмунд впервые улыбнулся ей по-настоящему. У него изменился рот, смягчились складки возле глаз, и лицо стало таким, что Кэтрин захотелось рассмотреть его ещё внимательнее. Она совершенно забыла придуманный вопрос о книге.