Прежде чем коснуться

Анна Ларен

Прежде чем коснуться

Глава 1

Беркшир, июнь 1860 года

Кэтрин нашла материнскую брошь в корзинке с чулками, куда та, по её собственному уверению, никак не могла попасть, и вернулась в спальню как раз вовремя, чтобы помешать Розе вытащить из шляпки ещё один цветок.

– Теперь она похожа на клумбу, которую забыли полить, – сказала Роза, держа перед собой белую розочку с обтрепавшимся краем.

– Прежде она была похожа на клумбу, которую плохо пропололи. Оставь её в покое.

– Ты всё равно будешь недовольна.

– Я буду совершенно счастлива, если через пять минут мы сядем в экипаж.

Мать обернулась от зеркала. На ней было лиловое платье, которое Кэтрин любила и всегда немного боялась: стоило миссис Уитфилд поднять руки, как начинал расходиться старый шов под рукавом. Кэтрин ещё вчера укрепила его, но сейчас всё-таки посмотрела.

– Ты проверяешь, не разваливаюсь ли я? – спросила мать.

– Проверяю, можно ли застегнуть брошь.

– Тогда подойди. И перестань хмуриться. Лидия пригласила нас обедать, а не потребовала отчёт о состоянии нашего белья.

Кэтрин улыбнулась и пристроила брошь у воротника. Волосы над материнским ухом были ещё тёмными, только у самого виска пробивалась седина. Она поправила выбившуюся прядь, потом убрала руки.

С тех пор как умер отец, ей всё время казалось, что в последнюю минуту непременно обнаружится что-нибудь необходимое: забытое лекарство, пропавшая вещь, письмо, на которое следовало ответить неделю назад. Она понимала, что сегодняшний обед вполне может состояться и без её бдительности. Понимание помогало не всегда.

Роза уже бежала вниз. Ей было семнадцать, и ещё недавно она с обидной лёгкостью умела быть готовой раньше всех, просто потому, что не замечала пятна на перчатке и не считала нужным отыскивать вторую ленту. Теперь она замечала гораздо больше, отчего сборы стали длиннее.

В экипаже мать спросила:

– Ты знала, что Чарльз будет у Лидии?

Кэтрин поправляла складку юбки и не сразу подняла голову.

– Нет. А он будет?

– Его мать говорила, что они получили приглашение.

Роза с преувеличенным вниманием посмотрела в окно.

– Хорошо, – сказала Кэтрин. – Мы давно не виделись.

Мать помолчала.

– Тебе незачем делать вид, будто тебе всё равно.

– Мне не всё равно. Я хочу, чтобы он был счастлив с мисс Эллиот.

– Он мог бы быть счастлив и с тобой, – негромко заметила Роза.

Кэтрин посмотрела на неё. Та сразу пожалела о своих словах; это было видно по тому, как она принялась разглаживать злосчастную розочку, которую всё-таки взяла с собой.

– Возможно, – ответила Кэтрин. – Но ему пришлось бы всю жизнь слушать рассказы о том, как в детстве он упал в наш пруд. Я знаю слишком много.

Роза засмеялась. Мать вздохнула, однако продолжать разговор не стала.

О браке Кэтрин и Чарльза Дэйна говорили так давно, что когда его мать сообщила о помолвке сына с другой, все почувствовали себя обманутыми. Все, кроме самой Кэтрин. Ей было двадцать два года, и к мысли о замужестве она относилась вполне серьёзно. Ей было неприятно видеть, как ловко миссис Дэйн обходится без слов, которые ещё недавно произносила с такой охотой. Но она не могла назвать это горем. Чарльз с детства был частью их дома; с ним можно было поссориться из-за собаки, попросить достать книгу с верхней полки, рассказать что-нибудь смешное и совершенно не думать, как при этом выглядишь. Мысль о том, что однажды он будет её целовать, всегда оставалась где-то за пределами этих удобных отношений. Кэтрин почти не пробовала приблизить её к себе.

Миссис Лэнгли встретила их в передней сама, хотя в доме было уже немало гостей. Она поцеловала мать, внимательно оглядела обеих девушек и сообщила Розе, что её шляпка чрезвычайно хороша.

– Это потому, что вы не видели её утром, – сказала Роза.

– Утром и я выглядела хуже. Пойдёмте. Маргарет, твоя кузина Эстер приехала со всеми своими болями и обещала перечислить их после обеда. Я рассчитываю на твою помощь.

В гостиной пахло цветами и нагретой солнцем обивкой. Чарльз стоял возле окна рядом с молодой женщиной в голубом. Увидев Кэтрин, он улыбнулся с такой очевидной, почти детской надеждой, что она сама поспешила к нему.

– Наконец-то вы нас познакомите, – сказала она.

Мисс Эллиот оказалась миловидной, немного смущённой девушкой с тихим голосом. Она призналась, что Чарльз рассказывал о сёстрах Уитфилд.

– Надеюсь, без подробностей, – заметила Кэтрин.

– Только хорошее.

– Тогда он многое пропустил.

Чарльз рассмеялся и сразу заговорил свободнее. Через несколько минут мисс Эллиот уже спрашивала о Розе, а Кэтрин подумала с облегчением, что теперь матери, вероятно, будет проще поверить ей.

Она отошла к столику с альбомами. На одном лежал рисунок старой церкви, и Кэтрин наклонилась, разглядывая башню: художник сделал её неправдоподобно стройной. Тут за её спиной произнесли:

– Если приход продолжит собирать деньги с такой скоростью, крышу придётся чинить над следующим поколением.

Голос был негромким, с чуть хрипловатым окончанием фразы. Кэтрин обернулась.

Высокий мужчина стоял возле кресла пожилого мистера Хейла. Его сюртук сидел безукоризненно, но сам он держался так, словно высота комнаты всё же была недостаточна: плечи немного поданы вперёд, голова слегка склонена к собеседнику. У него был крупный нос, отчётливо обозначенные скулы и широкий, плотно сомкнутый рот. Красивым это лицо Кэтрин не назвала бы. Она продолжала смотреть.

– Так вы считаете, что следует повысить взносы? – спросил мистер Хейл.

– Я считаю, что следует узнать, сколько стоит крыша. Пока вы собираете на нравственное удовлетворение жертвователей.

Старик возмущённо хмыкнул. Мужчина протянул руку за лежавшим на подлокотнике листком и, получив его, посмотрел на цифры. У него были очень длинные пальцы; суставы заметно выступали под светлой кожей. Кэтрин почему-то увидела это яснее, чем узор на собственных перчатках.

– Здесь дважды посчитаны леса, – сказал он уже другим тоном. – Я завтра напишу вам. Не отдавайте пока деньги.

Кэтрин отвела глаза, когда он поднял голову. Ей стало неловко оттого, что она так откровенно рассматривала незнакомого человека. Она снова наклонилась над рисунком, но церковная башня перестала её занимать.

– Мистер Редклифф, – сказала подошедшая хозяйка. – Эдмунд, вы ведь помните мою кузину Маргарет? А это её старшая дочь, мисс Уитфилд.

Они обменялись поклонами. Теперь его глаза оказались совсем близко – светло-серые, внимательные, без малейшего желания облегчить ей знакомство улыбкой. Кэтрин неожиданно захотелось узнать, что могло бы его рассмешить.

Миссис Лэнгли позвали к другим гостям. Кэтрин ещё стояла возле альбома, когда к Эдмунду подошла женщина в платье тёплого розового оттенка.

– Вы уже взялись спасать приход, дорогой? – спросила она. – Я надеялась, что хотя бы сегодня вы отдохнёте.

– Я собирался всего лишь пообедать.

– Тогда у вас всё ещё есть надежда. Лидия сказала, что через четверть часа нас пригласят к столу.

Женщина улыбнулась Кэтрин. Миссис Лэнгли, обернувшись на ходу, успела представить её: миссис Редклифф.

Кэтрин поклонилась вторично. Она и прежде не строила никаких предположений, но известие о том, что это его жена, придало короткому знакомству определённость, которая ей почему-то не понравилась.

За обедом их посадили далеко друг от друга. Мистер Редклифф мало говорил, зато Кэтрин несколько раз слышала голос его жены. Сесилия рассказывала о поездке к сестре, о какой-то испорченной шляпе и о старой тётке, которая не позволяла переставить в своей гостиной ни одного кресла. Последний рассказ был забавным. Кэтрин смеялась вместе со всеми и, подняв глаза, встретилась взглядом с её мужем.

Он смотрел на неё через стол.

Она улыбнулась ещё по инерции, сохраняя на лице весёлость, вызванную чужим рассказом. Он чуть склонил голову, словно отвечая на что-то сказанное ей одной, и отвёл глаза.

Кэтрин взяла стакан. Ей вдруг захотелось поправить волосы у виска, но она удержала руку на столе.

После обеда она помогала кузине Эстер отыскать шаль, слушала Розу, которая успела познакомиться с двумя девушками своего возраста, и ещё раз разговаривала с мисс Эллиот. Всё было обыкновенно. Только, когда мистер Редклифф оказался возле дверей, провожая какого-то пожилого гостя, Кэтрин снова отметила, как он немного склоняется, чтобы услышать собеседника. Ей показалось, что она узнала бы его теперь и со спины.

Домой они ехали в сумерках. Роза положила голову матери на плечо и немедленно задремала. Мать осторожно освободила край шали из-под её локтя.

– Ты хорошо провела день? – спросила она шёпотом.

– Да.

– Мисс Эллиот приятная девушка.

– Очень.

Мать погладила её по руке. Кэтрин поняла этот жест и чуть сжала её пальцы.

Она могла бы сейчас сказать, что ни разу не пожалела о Чарльзе. Вместо этого смотрела на тёмные кусты за окном и вспоминала другое лицо, которое не умела бы описать одним удачным словом. Ей хотелось ещё раз увидеть его рот в ту секунду, когда он почти улыбнулся.

* * *

Эдмунд вернул Сесилии упавшую с сиденья перчатку. Та закончила рассказывать о разговоре с миссис Хейл и спросила:

– Вы заметили, как держалась мисс Уитфилд с будущей женой Дэйна?

– Заметил.

– Бедняжка Маргарет была уверена, что всё решено. Я на её месте не смогла бы быть так любезна.

– Возможно, мисс Уитфилд не считает себя пострадавшей стороной.

Сесилия посмотрела на него с недоверием.

– Вы всегда полагаете, что люди поступают разумно.

– Отнюдь. Просто она не казалась огорчённой.

– У неё хорошее воспитание.

– Полагаю, это тоже возможно.

Сесилия удовлетворилась ответом и принялась снимать вторую перчатку.

Эдмунд помнил, как мисс Уитфилд наклонилась к голубому платью мисс Эллиот, чтобы лучше расслышать негромкий ответ. В её внимании не было ничего нарочитого. Потом она сказала что-то Дэйну, и тот рассмеялся с совершенно глупым облегчением.

Он, вероятно, тоже чувствовал бы облегчение, если бы эта девушка посмотрела на него с такой доброжелательной насмешкой.

Мысль была неожиданной. Эдмунд поправил лежавшую на колене трость и спросил Сесилию, во сколько она завтра собирается ехать к сестре.

Глава 2

Май 1862 года

– Если ты ещё раз спросишь, взяла ли я тёплую накидку, я покажу её тебе прямо здесь, – сказала мать. – Вместе со всем остальным содержимым саквояжа.

Кэтрин посмотрела на неё и рассмеялась.

– Простите. Я уже спрашивала?

– Дважды. В первый раз накидка лежала у меня на коленях.

Роза улыбалась в окно. На этот раз она не спала и, кажется, вообще не замечала дороги, хотя экипаж иногда ощутимо подбрасывало. Лицо у неё было такое, словно кто-то сообщил ей хорошую новость и запретил делиться ею с домашними.

Кэтрин знала причину. В письме миссис Лэнгли среди будущих гостей упоминался Артур Пембертон. Роза перечитывала это письмо с несвойственным ей интересом к чужому юбилею и даже сама напомнила, когда следовало ответить. До сих пор подобные обязанности охотно предоставлялись старшей сестре.

– Надеюсь, Лидия не устроила слишком большого собрания, – продолжала мать. – В её возрасте уже можно позволить себе не праздновать день рождения.

– В её возрасте можно позволить себе праздновать его как угодно, – ответила Роза. – Мне кажется, пятьдесят лет – прекрасный повод.

– Вероятно. Особенно если это не твои пятьдесят лет.

Кэтрин положила руку на лежавший рядом дорожный мешок. В нём находилось платье, которое они с матерью несколько вечеров переделывали к поездке: убрали старую отделку, заменили ленты, поправили вырез. Когда оно было готово, Роза сказала, что в нём у Кэтрин особенно зелёные глаза. Та ответила, что глаза у неё останутся прежними, и сама рассердилась на ненужную строгость своего ответа.

Она знала, что Редклиффы приглашены.

За два года она несколько раз слышала их имя, однажды видела Сесилию издали на благотворительной продаже и получила от кузины Эстер обстоятельный рассказ о том, как мистер Редклифф испортил ей настроение замечанием насчёт её нового кучера. Кузина пересказывала его слова с возмущением; Кэтрин едва удержалась от улыбки. Того обеда она не забыла. Иногда, встретив очень высокого человека, невольно поднимала глаза, а потом удивлялась собственной поспешности.

Сейчас мысль о предстоящей встрече мешала ей спокойно сидеть. Это было глупо. Он мог вовсе её не помнить.

Дом миссис Лэнгли показался за поворотом, над широкой лужайкой. Вдоль стены цвела глициния; ветер шевелил длинные кисти, и Роза потянулась к окну так, словно прежде их не видела.

– Сядь ровно, – начала Кэтрин и осеклась.

Мать посмотрела на неё с мягкой насмешкой.

– Очень хорошо. Ты уже успеваешь вовремя остановиться.

В передней было шумно. Кто-то только что приехал, возле лестницы стояли дорожные сундуки, лакей принимал шляпы, а миссис Лэнгли пыталась одновременно обнять кузину и объяснить слуге, что цветы следует поставить в прохладную комнату.

– Маргарет, как я рада! Роза, ты выросла ещё на дюйм. Кэтрин, помоги мне: скажи, что ты не считаешь меня безумной. Мне уже трижды дали понять, что я могла бы обойтись семейным ужином.

– Вы успели пригласить столько людей, что теперь они обязаны считать вас правой.

– Прекрасно. Именно это мне и требовалось услышать.

Хозяйка проводила их наверх. Кэтрин с матерью отвели большую спальню с двумя кроватями и низкой ширмой возле камина; Роза должна была делить комнату с племянницей хозяйки, Люси. Сестра ушла туда с таким поспешным счастьем, что мать покачала головой.

– Если к вечеру они успеют поссориться, я не удивлюсь.

– Они обе будут стараться быть любезными, – ответила Кэтрин. – Это может продлиться до завтра.

Мать села, вытянула ноги и позволила дочери снять с её плеч дорожную накидку. Потом поймала её за запястье.

– Теперь займись собой. Я в состоянии снять шляпку без посторонней помощи.

Кэтрин подчинилась, хотя сначала всё-таки придвинула к материнскому креслу маленький столик.

До обеда оставалось несколько часов. Они спустились выпить чаю, встретили знакомых, послушали оживлённый рассказ Люси о приготовлениях. Артур Пембертон оказался возле Розы с той естественностью, которую, вероятно, они оба заранее обдумывали. Он был светловолос, хорошо сложен и охотно смеялся. Кэтрин помнила его по нескольким недавним визитам: тогда он держался учтиво, но не слишком уверенно, особенно в присутствии собственной тётки.

Сейчас Роза рассказывала ему о дороге и бессовестно преувеличивала её ужасы. Артур слушал так, словно ни одно описание дорожной ямы ещё не доставляло ему подобного удовольствия.

Кэтрин поймала себя на том, что смотрит на них с улыбкой.

– Они милы, правда? – спросила сидевшая рядом Сесилия Редклифф.

Кэтрин не заметила, когда та подошла. На ней было лёгкое дневное платье, а в волосах – лента, цвет которой удивительно точно совпадал с оттенком маленького камня в серьгах.

– Они, во всяком случае, хорошо проводят время, – ответила Кэтрин.

– В этом доме иначе невозможно. Лидия всегда знает, кого пригласить. Правда, Эдмунд убеждён, что она приглашает всех, а потом надеется на лучшее.

Сесилия рассмеялась. Кэтрин тоже улыбнулась.

– Ваш муж уже здесь?

Вопрос вырвался прежде, чем она успела подумать. Она наклонилась за чашкой.

– Да, но, кажется, мистер Хейл успел завладеть им ещё в передней. С тех пор я его не видела. Вы знакомы?

– Нас представляли друг другу у миссис Лэнгли. Два года назад.

– Тогда он может вас помнить. У него превосходная память на всё, кроме того, что мне хочется переставить в гостиной.

Сесилия заговорила о доме, и Кэтрин с благодарностью поддержала разговор. С этой женщиной было легко. Она умела заметить чужую новую отделку, похвалить её и не заставить при этом объяснять, сколько труда ушло на переделку старого платья. Кэтрин поняла, что ей нравится Сесилия, и от этого собственный вопрос стал ещё неприятнее.

Перед обедом мать долго решала, какие серьги надеть. Роза прибежала за помощью с застёжкой, потом вернулась за веером, который всё это время лежал у неё под шалью. Кэтрин успела заколоть волосы только после того, как обе были готовы. Она посмотрела в зеркало и поправила одну прядь возле виска. Затем отошла, потому что иначе начала бы поправлять всё остальное.

Мистер Редклифф стоял у камина в гостиной.

Она узнала его прежде, чем увидела лицо: по росту и чуть наклонённой голове. Он слушал хозяина соседнего имения и держал в руке бокал, к которому, кажется, ещё не притронулся. У Кэтрин появилось странное ощущение, будто за эти два года она сделала ещё несколько шагов через ту прежнюю комнату и теперь оказалась ближе к нему.

Он посмотрел в её сторону.

Кэтрин уже не могла сделать вид, что смотрела на кого-то другого. Она поклонилась. Он ответил, и в его лице возникло узнавание – настолько явное, что ей пришлось опустить глаза, чтобы не улыбнуться слишком открыто.

Люси подхватила её под руку и принялась показывать старинную брошь, которую ей одолжила тётка. Кэтрин слушала, задавала вопросы и старалась не выяснять, где теперь стоит мистер Редклифф.

За столом он оказался через два места от неё, на противоположной стороне. Между ними стояла невысокая ваза с цветами. Когда сидевшая рядом с Кэтрин миссис Уоррен наклонялась к собеседнику, лицо Эдмунда становилось видно целиком.

Теперь она могла рассмотреть его без того оправдания, которое давало знакомство с человеком, впервые появившимся перед тобой. Черты были ей знакомы и всё же казались новыми. Складка у рта стала глубже. У виска обнаружилось несколько светлых волосков – или так падал свет. Серые глаза казались темнее, когда он опускал голову.

Он повернул бокал длинными пальцами, и Кэтрин вспомнила листок с расчётами на подлокотнике мистера Хейла. Удивительно, что память сохранила именно эту подробность.

– А вы как полагаете, мисс Уитфилд?

Она поспешно посмотрела на соседа.

Мистер Блейк ожидал ответа. Он был приятным молодым человеком и последние несколько минут рассуждал о моде на мемуары, откуда, по его мнению, можно было узнать всё, кроме правды.

– Полагаю, человек иногда очень точно описывает себя, когда собирается рассказать о других, – ответила Кэтрин.

– Вы хотите сказать, что мы все выдаём собственные недостатки?

– Иногда достоинства. Просто это труднее заметить.

– Каким образом?

Она объяснила на примере книги, которую недавно читала. Мистер Блейк оказался внимательным слушателем, хотя сначала словно ожидал удобного случая возразить. Кэтрин увлеклась разговором и лишь позже заметила, что Эдмунд смотрит на неё.

Он не улыбался. Она почувствовала на лице тепло и рассердилась на себя: в её словах не было ничего такого, отчего следовало краснеть.

Между тем разговор за другим концом стола стал общим. Сесилия рассказывала, как муж отказался от приглашения на несколько дней к её родственникам, потому что не доверял управляющему завершить какие-то расчёты.

– На самом деле ему просто хотелось остаться в тишине, – сказала она. – Он убеждён, что дом, где больше четырёх человек, уже нуждается в надзоре.

– В вашем рассказе число гостей постоянно увеличивается, – заметил Эдмунд.

– Потому что вы каждый раз вспоминаете нового виновника своего несчастья. Вначале это был мой племянник, потом собака, потом кто-то переставил ваши бумаги.

Несколько человек засмеялись.

– Собака не трогала бумаги, – сказал он.

– Я знала, что вы её защитите. Она единственная не пыталась с вами разговаривать.

Смех стал громче. Кэтрин невольно улыбнулась, но, посмотрев на Эдмунда, увидела, как на мгновение напряглась его челюсть. Он поставил бокал и повернулся к мистеру Хейлу. Сесилия уже отвечала соседке и, по-видимому, ничего не заметила.

Кэтрин стало неловко за собственную улыбку.

Она не знала, насколько привычны между супругами такие шутки. Возможно, ему и в самом деле было всё равно. Только теперь он выглядел ещё более закрытым, а мистер Хейл вынужден был дважды повторить вопрос.

После обеда гости переместились в гостиную. Кто-то сел за фортепьяно, молодые люди собрались возле Люси, мать удобно устроилась с хозяйкой. Роза бросила на Кэтрин быстрый взгляд и получила в ответ улыбку. Пока тревожиться было не о чем.

Эдмунд взял газету со столика и сел в стороне от остальных.

Кэтрин разговаривала с миссис Уоррен и видела его поверх её плеча. Он перелистнул страницу, потом вернулся к предыдущей. Лицо было неподвижно; только пальцы на краю бумаги иногда меняли положение.

Ей хотелось подойти. Она даже представила, как спросит его о том, что он читает, и сразу поняла, насколько неубедительно это прозвучит. У неё не было никакой причины оставлять собеседницу. Они с ним и сегодня ещё не обменялись ни словом.

Он поднял глаза.

На этот раз Кэтрин не успела отвернуться. Она смотрела прямо на него, и он понял это. Несколько мгновений между ними не было ни разговора миссис Уоррен, ни музыки; Кэтрин слышала их, но отвечала с запозданием.

Потом он сложил газету чуть ниже, освобождая лицо целиком.

– Вы не устали, дорогая? – спросила миссис Уоррен.

– Немного, – ответила Кэтрин.

Это было неправдой. Она чувствовала себя необыкновенно бодрой.

Глава 3

Эдмунд прочёл один и тот же абзац в третий раз и аккуратно перевернул страницу. Сведения, которые он только что пытался усвоить, не имели для него никакого значения. Он мог бы с тем же успехом держать газету вверх ногами, если бы не опасался доставить Сесилии слишком большое удовольствие.

Она смеялась возле фортепьяно. Её смех он узнавал даже в переполненной комнате: короткий вдох, затем несколько быстрых, звонких звуков. В первые годы брака этот смех помогал ему находить её среди гостей. Теперь обычно означал, что она хорошо проводит время и вмешиваться незачем.

Он не хотел сердиться из-за рассказа о собаке. В рассказе всё было почти правдой, включая бумаги, хотя Сесилия прекрасно знала, что речь шла о письме, которое потом искали больше часа. Ему не нравилось, когда его раздражение служило развлечением для общего собрания. Но объяснить это жене значило бы дать ей ещё одно подтверждение того, что он лишён чувства юмора.

Ничего нового не случилось. Он мог забыть об этом ещё за столом.

Мисс Уитфилд, однако, видела его лицо.

Эдмунд заметил, как исчезла её улыбка, и с тех пор никак не мог отделаться от досады. Он не нуждался в её сочувствии. Вернее, не хотел нуждаться. Жалость была бы особенно некстати после того, как весь вечер он наблюдал за тем, как она поворачивается к собеседнику, как поднимает глаза, обдумав ответ, как едва заметно прикусывает нижнюю губу.

Последнюю подробность следовало забыть прежде всего.

Когда она вошла в гостиную, он узнал её сразу. Имя, голос хозяйки, две фигуры возле столика с альбомами – всё вернулось с такой лёгкостью, словно с того обеда прошло несколько недель. Он помнил тёмно-каштановые волосы, но не помнил, что они могут отдавать медью в тёплом свете. Помнил спокойный взгляд и обнаружил, что глаза у неё меняют цвет. За ужином они казались карими; возле окна, когда мисс Уитфилд слушала Люси, в них появилась зелень. Подвижные брови иногда придавали её мягкому лицу неожиданно упрямое выражение. Он замечал и это, и то, как она выпрямляет спину, увлекаясь разговором, как свободно движутся её плечи под светлой тканью платья.

Он успел заметить слишком многое для человека, который ни разу с ней не заговорил.

Разговор с Блейком она поддерживала без всякого труда. Блейк был молод, хорош собой и обладал полезной способностью считать каждую свою мысль достойной немедленного сообщения. Мисс Уитфилд слушала его и улыбалась. Эдмунд без особого удовольствия представил, как выглядел бы на его месте сам: задаёт вопрос, получает ответ, считает разговор законченным. Потом долго ищет, что ещё можно спросить, не выставляя себя полным идиотом.

Он не страдал от подобных затруднений с людьми, которых знал. Мог спорить с Хейлом до хрипоты, смеяться над приятелем, сердиться, объяснять. Но для этого требовалась причина. У Блейка причиной, по-видимому, было одно присутствие молодой женщины. Эдмунд привык считать это разновидностью бесполезной суеты.

Теперь выяснялось, что суета обладает некоторыми преимуществами.

Мисс Уитфилд посмотрела на него поверх плеча соседки. Эдмунд опустил край газеты. Ему показалось, что она собирается улыбнуться, но выражение её лица изменилось раньше, чем он успел понять, чего ждёт. Он смотрел на её рот и неожиданно, с почти неприятной ясностью, представил его совсем близко.