Прощай прощение

Василий Тузлуков

Прощай прощение

Книга первая

Прихожая

Заходите.

Пока на «вы» — на «ты» я перейду через несколько страниц и объясню почему.

Разуваться не нужно. Выходить отсюда, подозреваю, придётся часто: покурить, накапать валерьянки, постоять у окна и решить, что автор всё-таки перегибает.

Кто-то выйдет насовсем, хлопнув дверью. Это нормально. Дверь, правда, скрипит — я её так и не смазал.

На вешалке есть свободные крючки. Можно повесить на них чужие ожидания — те, что на вас когда-то надели. Заберёте на выходе, если они ещё будут нужны.

Тапочек не предлагаю. В этом доме каждый ходит в своём.

И ещё одно, уже без шуток. Здесь будет много о том, как выходить из связей. Но прихожая — это место, через которое входят. И писал я эту книгу для того, чтобы было к кому возвращаться.

Иерусалим, площадь у Стены Плача. 2009.

«Если не я для себя — кто для меня?

Но если я только для себя — что я?

И если не сейчас — когда?»

— Пиркей Авот, 1:14 1

Меня учили… и почему «Прощай прощение»

Если не я для себя — кто для меня?

Меня учили быть хорошим.

Вежливым, терпеливым, понимающим.

Меня учили прощать.

Мириться.

Уступать.

Не обижать.

Давать второй шанс.

Иногда — третий.

Особенно если «у человека просто тяжёлый период».

Меня учили родители, учителя, наставники, книжки в мягкой обложке и даже люди в мантиях, у которых уверенность жила там, где у других — сомнения.

Я старался соответствовать чужим ожиданиям. Даже гордился иногда.

Но меня почти никто не учил сохранять себя.

Не в высоком философском смысле.

В самом обычном.

Как заметить момент, когда отношения начинают разрушать меня быстрее, чем я успеваю себя восстанавливать.

Как признать, что моя доброта иногда работает против меня.

Как выйти из связи, в которой я уже давно живу не любовью, не уважением и даже не надеждой — а страхом почувствовать вину.

Меня не учили быть «плохим» для кого-то конкретного.

Не жестоким.

Не злым.

Не бессердечным.

А неудобным.

Отказывающим.

Прекращающим.

Тем, кто однажды говорит «нет» — и не бросается сразу объяснять, оправдываться и чинить чужое разочарование.

Когда вариантов больше нет.

Когда я или продолжаю разрушать себя — или наконец молча выхожу.

Даже если та самая дверь в прихожей сильно скрипит.

Даже если вслед скажут, что я жестокий, неблагодарный или бессердечный.

И даже если после выхода — пустота.

Которую тоже никто не объяснил.

Но если я только для себя — что я?

Есть и другая крайность, о которой тоже почти никто не предупреждал.

Можно потерять себя, пытаясь угодить всем.

Но можно потерять себя и в бесконечной защите от всех.

Можно так тщательно охранять своё спокойствие, силы и личное пространство, что однажды вокруг останется только идеально проветриваемое одиночество.

Без боли.

Без лишних людей.

Но и без жизни.

Я пишу это не потому, что перестал верить в близость.

Скорее наоборот.

Настоящая любовь и настоящая дружба встречались мне не так часто, чтобы считать их данностью.

И не были такими прочными, чтобы выдерживать любое давление.

А меня учили как раз этому.

Что хорошие отношения нужно сохранять любой ценой.

Что настоящая дружба выдержит всё.

Что любовь обязана быть терпеливой бесконечно.

Что если очень стараться, объяснять, уступать и терпеть — почти всё можно спасти.

Но иногда, пока я героически спасаю отношения, внутри них медленно исчезаю я сам.

И тогда выход — не всегда бегство от любви.

Иногда это попытка сохранить в себе хоть что-то своё, чтобы способность любить не превратилась в обязанность.

Не только ради себя.

Не ради красивой независимости.

Не ради идеально защищённой жизни, в которой никто не способен причинить неудобство.

А ради тех немногих людей, рядом с которыми я хочу быть собой, а не исполнителем чужих правил.

Ради любви, которая не сводится к терпению.

Ради детей, друзей, близких — тех, кому однажды достаётся уже не человек, а его вежливый двойник, бесконечно занятый спасением всех подряд.

Потому что человек, от которого остались одни обязательства, уже не согреет никого.

Даже тех, ради кого всё это было.

И если не сейчас — когда?

Но понять, почему нужно выходить, — ещё не значит выйти.

Я годами замечал, как отношения медленно разрушают.

Признавал, что давно живу по чужим правилам.

Понимал, куда уходят внимание, время и сама жизнь.

И ничего не менял.

Потому что страшно.

Страшно обидеть.

Страшно оказаться виноватым.

Страшно потерять привычный мир.

И остаться одному.

Но ещё страшнее — прожить жизнь, в которой меня самого так и не оказалось.

Притворяться, что не вижу, тоже больше не получается.

Нельзя бесконечно откладывать жизнь «на потом».

Потому что это «потом» очень любит не наступать.

И если не сейчас — когда?

Дождаться, пока я окончательно привыкну жить по чужим правилам?

Пока внутри не останется только раздражение и чувство долга?

Пока близким вместо меня не достанется только «хороший человек»?

Рано или поздно приходится перестать ждать разрешения.

Никто не придёт и не скажет:

«Теперь можно выбирать себя — чтобы сохранить способность быть рядом с другими».

Этому тоже не учили.

Значит, разбираться придётся самому.

Где заканчивается забота о себе и начинается эгоизм — этот вопрос открыт уже две тысячи лет.

Гиллель его поставил — и не закрыл.

Я его тоже не закрою.

Но игнорировать его дальше не получается.

Острее всего он встаёт там, где от меня ждут прощения.

Простить — значит «не думать о себе».

Не простить — значит «думать только о себе».

Третьего мне не предлагали.

Отсюда и название книги.

Слово «прощение» меня всегда царапало.

Звучит красиво, как из учебника нравственности.

А на деле его слишком часто произносят сквозь зубы. Прикрывают им обиду, злость или просто желание, чтобы «отстали».

Я видел это много раз. И сам так прощал.

Поэтому «прощай» — не о том, что я вычёркиваю прощение из жизни.

Я прощаюсь с привычкой называть этим словом то, что им не является.

А что оно значит для меня — попробую разобраться сам.

Об авторе

Ладакх. 2012.

Меня зовут Василий Тузлуков.

Я не философ и не психолог.

Всё, о чём я пишу здесь, прошло через мою собственную жизнь.

Сноска к Гиллелю — первая в этой книге. Но далеко не последняя.

Их будет много. Потому что ничего принципиально нового я не придумал.

Хотя очень хотелось. Основать какую-нибудь новую науку — Кругологию, а для солидности Circulosophia. Или хотя бы новое направление, пусть даже тупиковое.

Но почти каждое моё размышление — если не считать случаев из жизни — начиналось с чужой мысли: услышанной, прочитанной, случайно попавшейся на глаза. Так что теперь пришлось вспоминать и перелопачивать всех, от Гиллеля до Юнга, чтобы передать их слова точнее.

Не факт, что я везде правильно понял автора. Кто-то наверняка поспорит или упрекнёт меня в вольном прочтении. Что ж: я привожу чужие мысли как источник собственных размышлений, а не как доказательство своей правоты.

Подробнее об этом — когда дойду до того, почему в этой книге будет много Шопенгауэра.

Как и большинство, я выстраивал жизнь по общепринятым правилам.

Полный отказ от этих правил не был для меня вариантом: он означал бы одиночество, а к нему я никогда не был готов.

Оставалось другое — хотя бы не врать себе.

Книга первая — три части: зачем, из чего и с какими оговорками. Практика — так она пока называется — книга вторая. Она пишется отдельно и обещает быть самой трудной.

Меня попросили её не дожидаться, и я согласился: три части, мне кажется, можно читать и так.

Первую версию я написал слишком быстро. Эту переписываю по частям. Так что три — уже больше, чем я себе обещал.

А потом попросили и вторую не дожидаться — дать то, что из неё уже написано. Согласился и на это. Зная, как я отношусь к результату, дописывания можно и не дождаться. Причём не только читателю.

Так получилась бета-книга: написанное — целиком, недописанное — списком, с пометкой, что с ним сейчас происходит. Карандаш на полях приветствуется.

Для этой книги я выбрал псевдоним — Васко Банков.

Не случайное решение и не ради звучности.

Банков — фамилия, которую когда-то носили мои предки — и по отцовской, и по материнской линии.

В 1829 году они, спасаясь от турецких преследований и в надежде получить защиту от русского царя, как тысячи других болгар, в спешке собрали в узелках самое необходимое и покинули свою землю, дома, имущество.

Длинный путь по плохим лесным дорогам на старых повозках и опасная переправа через Дунай дались дорогой ценой — не все справились, не все дошли.

Они начинали жизнь заново в бесплодной степи Бессарабии, тоскуя по родине и мечтая однажды вернуться.

Но дороги назад так и не случилось.

Их фамилия — Банковы — растворилась в новых поколениях, осталась там, в прошлом. А я — один из потомков, кто решил вернуть её себе, пусть и в виде псевдонима.

Поэтому книга, в которой я говорю «прощай прощение», стала моим личным возвращением.

А Васко…

Так иногда мама, тяжело вздыхая, называла меня, на болгарский манер, очевидно имея в виду, что ничего путного из меня уже не получится — «Ох, Васко, Васко…»

С чего всё началось

Много лет назад никакой теории не было.

Была растерянность: это близость или просто привычка? Я хочу быть рядом — или боюсь уйти?

Однажды случилось что-то совсем мелкое, даже не ссора. Но человек, которого я считал другом, сказал или сделал (неважно что) такое, после чего внутри впервые прозвучало:

«Тот, кто зовётся моим другом, так поступать не может».

Катастрофы не произошло. Мы продолжили общаться. Но слово «друг» исчезло, и я так и не понял, что у нас осталось.

А ещё когда-то, так давно, что смартфонов ещё не было, я записал в блокнот:

«Надо позвонить Н. — потому что так надо. Хотя не хочется».

Н. был не один такой.

И я поймал себя на том, что не понимаю — кто где.

Всё размывается, превращается в какой-то винегрет связей, где непонятно всё — и близость, и дистанция.

И от этого не то чтобы тревожно — но что-то не так.

Тогда и подумал: может, вместо названий мне нужны уровни. Зоны. Круги.

Чтобы меньше мучиться словами и хоть как-то понимать: где кто.

Не вообще.

Не когда-то.

А сегодня. Сейчас.

Если не готов — не читай

«Это я говорю для тебя, а не для толпы:

ведь каждый из нас для другого стоит

битком набитого театра».

— Эпикур (в письме Сенеки к Луцилию)

Дальше — на «ты».

В жизни я предпочитаю «вы», если человек мне не близок.

Но этот текст рождался как разговор с самим собой. А себе «вы» я не говорю.

Утешать эта книга не будет. Рецептов, как стать лучше, сохранить семью или научиться прощать, в ней тоже нет.

Есть попытка разглядеть слова, которые звучат красиво, но слишком часто дорого обходятся. Прощение. Долг. Благодарность. «Так принято».

Некоторые мысли здесь могут показаться неприятными. Что часть правил, по которым я жил, придумана не для меня, а для удобства тех, кто их установил. Что благодарность за прошлое не обязывает терпеть настоящее. Что «когда-то было хорошо» не отменяет того, что сейчас плохо. Что прощение — не обязанность, а выход из связи — не всегда вражда.

Но у этих мыслей есть опасная особенность: их очень легко прочитать как разрешение.

Уйти от всех, кто неудобен. Объявить эгоизм границей. Закрыть дверь перед каждым, кто однажды сделал больно, — и назвать это свободой.

Я и сам не раз читал свои черновики примерно так.

Эта книга не об этом. Она о том, как сохранить себя для тех, кого я действительно люблю. И немалая её часть — о том, как я могу ошибиться, даже когда уверен, что наконец всё понял.

Если тебе сейчас по-настоящему плохо, эта книга — плохая замена человеку рядом. Если нужен покой — возможно, сейчас не время. Если хочется, чтобы кто-то наконец подтвердил, что ты во всём прав, — этого здесь тоже не будет. Я и себе этого не подтверждаю.

Зачем же я тогда её написал?

Во-первых — для себя. Хотелось понять, какие из моих правил действительно мои.

Во-вторых — пока мысль не записана, она кажется мне яснее, чем есть на самом деле. Бумага это быстро исправляет.

В-третьих — это держит голову в тонусе. Судоку тоже держит, но судоку не спорит со мной по ночам.

Так что даже если никто не прочитает эту книгу, мне всё равно будет что из неё вынести.

Поэтому лучше не читай.

Хотя это, конечно, была провокация.

Если она удалась, договоримся сразу: я не буду тебя учить, а ты не будешь верить мне на слово. Особенно там, где я звучу увереннее всего.

Часть 1

Зачем и о чём

Когда я достал чистый лист бумаги — ладно, создал новый файл, — озаглавил его «Зачем и о чём», сразу принялся умничать про основания и мотивы.

Потом остановился и решил признаться — мне просто надоело жить с мыслями, лучшие из которых всегда приходят «на лестнице»2.

Когда разговор закончен, посуда убрана, свет погашен, а собеседники уже легли спать.

И сказать их уже некому.

Они никому не нужны.

Им не надо нравиться, убеждать, быть понятыми.

Они не защищаются. Просто есть.

Возможно, поэтому эти мысли и самые честные. Эта книга — попытка сказать их прежде, чем все ложатся спать.

И всё же в этой части я попробую разобраться, почему я вообще задумался о своих связях, о прощении и о том, как окружение влияет на мою жизнь.

А потом — о словах, на которых держится вся книга.

Прощение. Свобода. Честность. Семья. Вложение. Любовь.

Каждое я когда-то принимал на веру. Теперь пробую разглядеть, что сам под ним понимаю.

И что из всего этого та самая правда.

Моя правда.

Сначала — про слова вообще.

Потому что без этого любой разговор превращается в спор глухих.

Я и сам не раз спорил о понятиях, так и не договорившись, что под ними имею в виду.

Один говорит «прощение» — и слышит за этим почти религиозное смирение.

Другой тем же словом называет простое «не отвечать злом на хамство».

Один вкладывает в «семью» святость кровных уз, другой — «своих по выбору», а третий — вечное бремя.

Слово «долг» для кого-то означает финансы, а для кого-то — моральную удавку, которой удобно управлять.

⟦I⟧Аристотель в «Метафизике» писал:⟦/I⟧

⟦I⟧«Иметь не одно значение — значит не иметь ни одного значения; если же у слов нет значений, тогда утрачена всякая возможность рассуждать друг с другом, а в действительности — и с самим собой; ибо невозможно ничего мыслить, если не мыслить каждый раз что-нибудь одно».⟦/I⟧34

На нём, как принято считать в учебниках логики, держится закон тождества.

Его простая формула: A = A. Казалось бы, банальность.

Но именно из неё вырастает здравый смысл: если слова не совпадают со своим значением, исчезает и сама возможность разговора.

Только за тысячи лет люди так и не научились договариваться о смыслах. Я — тоже.

Продолжаю спорить, называя одними словами разные понятия.

И при этом уверен, что меня понимают.

В главах этой части я не пытаюсь договориться с миром о смыслах.

Я пытаюсь договориться с собой.

Поэтому призывов «понять и принять» здесь не будет.

Я просто фиксирую, что именно я вкладываю в эти слова — чтобы самому не теряться в них дальше.

Ты можешь понимать их иначе.

Это не ошибка и не проблема.

Другое мнение — интересно.

Спор — нет.

Не из высокомерия.

Спор в таких темах обычно превращается в бесполезное перетягивание каната.

Всё, на что я претендую: «Я вижу это так».

Посмотрим, что из этого выйдет.

Глава 1

Когда чужие установки становятся моей жизнью

«Если по-настоящему любишь, ценишь

или дорожишь человеком — терпи.

Желательно молча. Желательно вечно».

— из аудиокурса «Как страдать правильно»

Чему меня учили, я уже рассказал. Теперь — как это звучало.

Сколько себя помню, семья, учителя, общество говорили со мной не советами — готовыми истинами. Такими, с которыми не спорят.

Люди приходят в жизнь не просто так.

Дружбу нужно ценить, какой бы она ни была.

Семья — это святое, даже если тебе плохо.

Настоящая любовь выдержит всё.

Прощение — единственный путь к покою.

Разрыв — признак слабости. Хороший человек никогда не уходит первым.

Людей нельзя вычёркивать из жизни.

А чуть позже добавились корпоративные.

Коллектив — это семья.

Мы команда, команда не бросает своих.

Личные чувства не важны, главное — результат.

Не нравится — потерпи, все терпят.

И государственные.

Государство заботится о тебе, даже если ты этого не понимаешь.

Истинный патриот не жалуется, а служит.

Звучало всё это как законы природы.

Хотя это были, скорее, средние значения. Убеждения очень многих людей — но никогда не всех. В соседней стране, в другой вере, в другой семье то же самое слово — «семья», «дружба», «любовь», «прощение» — может значить совсем другое. Дальше в книге я ещё не раз к этому вернусь — в первый раз прямо на полях этой главы.

А если правило не универсально, его стоит хотя бы проверить, прежде чем принимать за закон природы, и одной ссылки на него мало, чтобы требовать его от всех. Мои собственные убеждения вполне могут расходиться с тем, что принято там, где я вырос, — и совпадать с тем, что принято где-то ещё. Это не делает их ни правильнее, ни хуже. Просто моими.

Но тогда все эти правила сводились к одному: терпи и прощай.

Молчи.

Не дёргайся.

Приспосабливайся.

Так складывается привычка предавать себя.

Иногда внутри возникало что-то вроде:

«А если не так?»

Но окружение быстро объясняло, почему не так нельзя.

И тогда — молчать там, где внутри всё кричит «нет».

Оставаться, когда хочется уйти.

Соглашаться, чтобы никого не обидеть, и в итоге обижать самого себя.

Сначала это почти незаметно.

Но из мелочей собирается система, где внешнее весит больше внутреннего, а «другие» оказываются важнее меня.

Парадокс в том, что страдаю не только я.

Мой голод, моя недосказанность — это не только моя проблема. Это силы, которых уже не хватает тем, кто рядом.

Об этом я говорил ещё в Прихожей: сохранять себя нужно не только ради себя.

Так бывает — не только у меня. Когда человек заглушает себя, внутри образуется пустота. И он идёт в отношения не чтобы быть рядом, а чтобы эту пустоту заполнить. Просит внимания там, где мог бы присутствовать. Ждёт одобрения там, где мог бы просто быть. Так в отношения и приносят пустоту: приходят не с собой, а с голодом.

Поэтому речь для меня не о том, чтобы разогнать всех и уйти в гордое одиночество.

Речь о другом: научиться различать, где настоящая близость, а где привычка терпеть.

И перестать перекладывать свой голод и свою боль на тех, кто мне дорог.

Главные вопросы звучат так: как переосмыслить своё отношение к связям, чтобы они перестали работать против меня?

Как выйти из связей, которые меня разрушают, — без чувства вины?

Как понять, кто и какое место занимает в моей жизни?

Как не бояться перемен, если отношения больше не совпадают с тем, кем стал я, он или мы оба?

Как сохранить себя для тех, кого я действительно люблю, вместо того чтобы раздавать себя случайным людям и чужим ожиданиям?

Мне не нужен очередной набор правильных слов и моральных требований. Мне нужен новый взгляд — чтобы не перепутать привычку с близостью, вину — с ответственностью, а терпение — с саморазрушением.

Есть одна традиция, которая мне близка по этой причине, — традиция Наланды.5

Нравится не как экзотика и не как украшение для разговора. А как привычка относиться к мысли всерьёз.

Там сомнение — не слабость, вопрос — не нападение.

Мне подходит эта позиция: не «верь, потому что так надо», а «смотри, проверяй, уточняй, не обманывай себя красивыми словами».

И если у этой книги вообще есть цель, то вот она: вернуть себе право думать и выбирать — без стыда за то, что я не хочу жить по чужим правилам.

Отсюда и разговор — не о морали, а о взгляде.

Я не собираюсь быть жёстким.

Тем более — жестоким.

Но и притворяться, что всё в порядке, — тоже не буду.

Эта книга — не метод и не формула. И уж точно не манифест. Попытка говорить о сложном просто — и чуть меньше жить по инструкциям.

А если не получится — всегда можно издать второй тираж под названием: «Как я снова неуклюже попытался объяснить себе очевидное».

Пока я писал эту книгу, у меня всё время появлялись заметки на полях. Туда лезли самые разные мысли — без структуры, без дисциплины и без уважения к плану. Но они были слишком настоящими, чтобы делать вид, будто их нет.

Нельзя всерьёз говорить о свободе, дружбе или любви тремя-четырьмя предложениями. За этими словами у меня десятилетия размышлений и внутренней борьбы. Собственно, из них и выросла эта книга.

К тому же, когда я делился черновиками с друзьями, мне однажды сказали: «Знаешь, твои поля интереснее, чем аккуратные основные главы». Обидеться я не успел — сначала рассмеялся, потом задумался, потом согласился.

Была мысль, из заботы о твоём времени, предложить эти отступления пропускать. Потом я посмотрел на них трезво: если что-то получилось интересно, зачем прятать это в сносках?

Так что дальше между главами будут Поля. Читать их вместе с главами или отдельно — решать тебе.

Поле I

Когда слова перестают значить одно и то же

Чужие «правила жизни» из первой главы веками передают, как старый семейный сервиз: он давно разбит, склеен кое-как, но им всё равно заставляют пользоваться и называют это традицией.

Бывает, конечно, и другое наследство — то, что помогает стать собой. Как фамилия, которую я вернул себе. Но здесь речь о сервизе.

Если приглядеться, почти каждое великое слово — «свобода», «смерть», «честь», «стыд» — в одной культуре выглядит естественно, а в другой откровенно абсурдно.

Разбирать культурные различия всерьёз я не собираюсь. Для этой книги куда важнее другие слова — любовь, семья, дружба, прощение. Те самые, которые с детства вбивают в голову как универсальные и святые. На деле они такие же условные — и так же легко становятся инструментом давления.

Но сначала — немного посмеяться над абсурдом чужих правил. Так потом проще взглянуть на свои.

Свобода

В Америке свободу печатают на футболках и продают на кружках оптом, как сувенир. Человек гордо заявляет: «I'm free!» — и подписывает ипотеку на тридцать лет. Цепи там принято называть «финансовой дисциплиной». Я бы посмеялся, если бы сам не умел называть свои цепи не менее благозвучно.

В Швейцарии, где я живу, свобода — это право голосовать почти по любому поводу. И обязанность не стричь газон в воскресенье, потому что об этом тоже когда-то договорились.

А постсоветский человек философствует на кухне: «Свобода — это когда можно ругать президента…» — и, произнеся это, машинально прибавляет звук телевизора. Свобода свободой, а техника безопасности прежде всего. Кухня эта, признаюсь, знакома мне не понаслышке.

Смерть

В Мексике её встречают с оркестром, костюмами и сахарными черепами — праздник, на который мёртвые снова приходят потанцевать.

В Европе смерть заворачивают в чёрную ткань и обсуждают шёпотом, как что-то неприличное.

Где-то смерть — прежде всего документ: завещание, нотариус и долгий спор о том, кто имеет право назвать покойного «любимым папой» в некрологе.

Честь

Французский офицер XIX века вызывает соперника на дуэль за косой взгляд на балу.

Японский самурай вспарывает себе живот, чтобы не уронить честь семьи.

А в XXI веке офисный менеджер пишет в общий чат: «Алексей, ты удалил мой Excel-файл без разрешения — это удар по моей чести». И по-настоящему страдает.