Седьмая строка

Но как бы то ни было — приходилось признать с раздражением, обжигавшим сильнее любой обиды: успехи Малфоя были пока что куда весомее её собственных. Он уже был рядом с Томом. Они разговаривали, смеялись, держались друг друга с той сдержанной, холодноватой близостью, что отличает истинных слизеринцев, — но именно держались вместе, в то время как она оставалась снаружи, наблюдательницей, для которой пока не нашлось места в этом уравнении.

Что же делать? Как вырвать Тома из лап Драко, прежде чем будет слишком поздно?

Мысль эта повторялась снова и снова, теряя чёткость с каждым разом, пока где-то на исходе очередного круга собственных рассуждений Гермиона, обессилев, наконец не провалилась в сон.

Глава 14. По другую сторону подземелий

Спальня тонула в темноте, нарушаемой только слабым свечением углей в камине — Реддл уже спал, ровно и неподвижно, как спит человек, привыкший держать под контролем даже собственные сны. Драко впервые за последние дни позволил себе расслабиться — плечи, которые он весь день держал напряжёнными, наконец опустились, и в это самое мгновение, когда бдительность ослабла, в голову некстати вернулась сцена в заброшенном кабинете. Её руки на его мантии. Её дыхание, слишком близкое, слишком тёплое для той ярости, что клокотала в её голосе.

Драко. О чём ты вообще думаешь. Сейчас совершенно не время.

Он с раздражением отогнал воспоминание и заставил мысли вернуться в более безопасное русло — к анализу собственного положения. С Реддлом расслабиться по-настоящему не удавалось никогда: приходилось постоянно взвешивать каждое слово, выдавать его собственные убеждения за свои, соглашаться там, где внутренне многое вызывало сомнение. Впрочем, ничего нового — светская жизнь в доме Малфоев с детства приучила его к подобному лицемерию, оттачиваемому за обеденным столом отца не хуже, чем заклинания на уроках. И всё же лёгкая усталость от постоянного притворства давала о себе знать сильнее, чем он ожидал.

Стоило признать, впрочем, что успехи были налицо. Реддл делился с ним мыслями, которые, Драко готов был поспорить, не доверял больше никому в этом замке; они вместе ходили в Большой зал, вместе засиживались за учебниками — и порой, в самые неожиданные моменты, Драко видел в нём не будущего Тёмного Лорда, а просто мальчишку. Настораживающе обычного мальчишку.

Как этот парень станет способен на то, что он сделает? Что должно пойти настолько не так? Где та черта, за которой для него уже не будет пути назад?

Ответа не находилось — но одно Драко знал точно, знал с той же уверенностью, с какой знал собственное имя: разговор со Слизнортом о крестражах не должен состояться. Ни в этом году, ни в следующем. Никогда, если получится это предотвратить.

Профессор, к слову, уже пригласил обоих на один из своих знаменитых вечеров для избранных учеников — Слизнорт, одержимый блеском своих подопечных, конечно же, приметил и Грейнджер тоже. Ну разумеется. Это уже случалось однажды, в его собственном времени, — почему бы не повториться и здесь: неизменно, невыносимо осведомлённая обо всём на свете отличница притягивала внимание профессора как магнит.

Мысли невольно вернулись к той, прошлой вечеринке — их настоящего времени, их собственных лет в Хогвартсе. Тогда к Гермионе весь вечер липнул какой-то тип, и Драко это раздражало — раздражало настолько, что он до сих пор помнил вспышку глухого недовольства, хотя тогда так и не позволил себе разобраться, откуда она взялась.

А она красива.

Мысль пришла сама, без спроса, и он поймал себя на ней прежде, чем успел одёрнуть. Том тоже заметил — Драко видел это не раз: короткие, но неслучайные взгляды на занятиях, что-то похожее на восхищение, промелькнувшее в обычно непроницаемом лице. Впрочем, разговоров между ними Драко пока не замечал — ситуация оставалась, как он предпочитал думать, под контролем. Он ближе к Тому. Он уже друг. А вот с этой выскочкой стоило держать ухо востро — неизвестно, что она может учудить, оказавшись рядом с Реддлом без присмотра.

И всё же — где-то под слоем этой настороженности, признался он себе с неохотой, — я рад, что с ней всё в порядке.

Он почти не сомневался в её плане: она наверняка вознамерилась спасти весь волшебный мир одним махом — исправить «непринятого» Тома, спасти потерянную душу, исцелить его той самой безоговорочной, самоотверженной дружбой, какой связаны она, Поттер и Уизли. Как это на неё похоже. Как это по-гриффиндорски наивно — и как это по-настоящему храбро, признал он с неохотой.

И как они вообще могли отпустить её одну?

Мысль эта отозвалась неожиданным раздражением на Поттера и Уизли — хотя, впрочем, они никогда её особенно не берегли, если вспомнить всё, через что она прошла рядом с ними. Гриффиндорцы. Вечно жертвуют собой, никогда друг другом.

Откуда только у неё взялась подобная власть над временем? Неужели её знания настолько глубоки, или в одной из бесконечных прочитанных ею книг сыскался тайный секрет управления временем, недоступный даже Министерству? Он не мог не признать — пусть и с неохотой — притягательность, исходящую от её ума. Раздражающую, неуместную, но настоящую притягательность.

Наши цели, в сущности, близки.

Она не знает, что он здесь ради того же самого — только другим путём. Путём, на котором, если потребуется, придётся убить. Он возьмёт эту ношу на себя один — Волан-де-Морт должен быть устранён, любой ценой, даже той, которую ни один нормальный человек не должен платить в семнадцать лет. Она ненавидит его — и, положа руку на сердце, вполне заслуженно, учитывая всё, что он сделал в их времени. Пытаться завоевать её доверие, раскрыть ей истинные намерения было бы попросту смешно: она не поверит ни единому слову.

Буду действовать сам. Лишь бы не мешала.

Он повторил это внутреннему голосу с нажимом, будто произнося клятву: держаться подальше от этой девчонки. Никакого сближения. Не ближе, чем разница в пару парт на занятиях, не ближе десяти метров в коридорах — ежедневно, без исключений.

Малфой, соберись. Драко. Не мешай ей — и не позволяй себе мешать самому. Второго шанса избавиться от тёмного, могущественного волшебника у тебя не будет.

С этой мыслью, звучавшей внутри куда увереннее, чем ощущалась на деле, он наконец закрыл глаза — хотя сон, когда пришёл, оказался неспокойным, полным янтарных глаз, вспыхивающих яростью в тесноте заброшенного кабинета.

Глава 15. Расписание

Осень 1943

Первую неделю сентября Беллатриса была счастлива так, как бывают счастливы люди, не привыкшие к счастью: осторожно, прислушиваясь, не спугнёт ли его собственное дыхание.

Он встретил её на платформе. Не ждал, нет: стоял, заложив руки за спину, и говорил о чём-то с кем-то из старост. Но когда она сошла по ступеням вагона, он повернул голову, и она поняла, что смотрел он именно на её дверь.

— Белла.

Только имя. Она запомнила, как оно прозвучало: будто он держал его всё лето и теперь возвращал на место.

В замке всё складывалось так, как она не смела надеяться. За слизеринским столом справа от него оставался пустой стул, и когда она подошла, он без слова чуть отодвинул тарелку. В гостиной, у камина, где сидели его ближайшие, Эйвери, Мальсибер, Нотт, он, когда остальные начали подниматься, сказал: «Белла остаётся». И никто не спросил почему. Раньше он советовался с ней наедине, и она считала это знаком особой близости. Теперь он делал это на людях. Остальные замолкали, когда она говорила. Впервые в жизни ей не пришлось отвоёвывать место: его отдали.

— Достойно, — сказал он однажды, когда она нашла ошибку в расчётах Мальсибера, и сказал так, что слышали все. Она потом полночи лежала с открытыми глазами и перебирала это слово, как перебирают монеты.

Он по-прежнему ничего ей не дарил. Ни ленты, ни книги, ни пера. Она ловила себя на том, что ищет в его вещах, на его столе хоть что-то, выбранное для неё, и не находила, и говорила себе, что вещи для слабых. Слов у него хватало, и она жила на них, как живут на скудном, но верном жалованье.

* * *

Она знала его расписание лучше собственного, и потому первой заметила, когда оно сломалось.

По вторникам он задерживался у Слизнорта. По четвергам до десяти сидел с ней в пустом классе трансфигурации над схемами, а потом уходил в библиотеку, и она не спрашивала зачем. По пятницам исчезал на несколько часов: об этом они оба молчали. Она выучила эти часы так, как выучивают бой башенных часов: не слушая, но вздрагивая, если вдруг не ударит.

В первый четверг октября не ударило.

— Сегодня без меня, — сказал он за ужином, не поворачивая головы. — Дела.

— Какие?

— Библиотека.

— Я могу пойти с тобой.

— Не сегодня.

Она кивнула. Блэки не настаивают. Но когда он встал, она увидела, как его взгляд на мгновение скользнул по столу и задержался на соседнем месте, где сидел новенький, и тот, не поднимая глаз от тарелки, едва заметно кивнул.

Это был первый раз, когда она подумала о Малфое всерьёз.

* * *

О нём стоило подумать раньше, и она сердилась на себя, что не подумала.

Он появился в первый же вечер: серебристо-белые волосы, прямая спина, фамилия, при которой старые рода переглядываются. Шляпа не успела договорить, а за слизеринским столом уже стояло ровно столько почтительной тишины, сколько полагается наследнику Малфоев. Вместе с ним Шляпа определила в Гриффиндор какую-то девчонку из-за границы, и Беллатриса не удостоила её и взгляда: гриффиндорка, магглорождённая по повадкам, с вечно поднятой рукой. В их мире такие значили не больше, чем облако над озером.

А Малфой значил. Он значил с первых дней, потому что его поселили в одной комнате с Томом.

Сначала это казалось ей даже удобным: новичку нужен проводник, а Том умел быть проводником. Потом она заметила, как они сидят за завтраком: сначала рядом, потом всё ближе, обмениваясь короткими фразами, которых не слышал никто. Заметила, как по вечерам, в углу гостиной, они читают одну и ту же книгу в ничем не примечательной обложке и переворачивают страницы почти одновременно. Заметила, что Том смеётся.

Не вежливо, не расчётливо. Тихо, коротко, по-настоящему. Она слышала этот смех, может быть, дважды за все годы, и оба раза он принадлежал ей. Теперь он звучал за соседним столом, над тарелкой с овсянкой, и принадлежал человеку, которого Том знал месяц.

Он забрал его, думала она, глядя на серебристую макушку. Пришёл и забрал.

Мысль была глупой, она знала. Том не вещь, и забрать его нельзя. Но другой мысли у неё не было, а эта хотя бы указывала, куда направить гнев.

* * *

Она поймала Малфоя одного в конце октября, поздно вечером, у догорающего камина в пустой гостиной. Том ушёл на очередную из своих отлучек. Малфой остался с книгой и, увидев её, поднялся: безупречно, ровно настолько, чтобы выказать уважение и не выказать больше.

— Мисс Блэк.

Он знал её имя. Конечно, знал: в их кругу не оставалось тех, кто его не знал.

— Сядь, — сказала она. — Мне любопытно.

Он сел. Она осталась стоять, чтобы смотреть сверху вниз, как её учили.

— Тебе нравится здесь, Малфой?

— Здесь хорошо.

— Том не любит, когда занимают чужое место.

— Я ничьего места не занимаю, — произнёс он спокойно, и в этом спокойствии не было ни вызова, ни страха. — Он сам решает, с кем ему сидеть.

Это было правдой, и потому ударило сильнее любого оскорбления. Она хотела сказать что-нибудь ядовитое, острое, из тех фраз, которыми Блэки разделывают людей за чаем. Слова не пришли, потому что она вдруг заметила, как он на неё смотрит.

Не оценивающе и не враждебно. Слишком долго и слишком внимательно, с каким-то странным выражением, которому она не сразу подобрала название. Так смотрят на человека, о котором что-то знают и жалеют, что знают. Так, будто он видел не её, а кого-то, кто стоит сразу за ней.

— Не смотри на меня так, — сказала Беллатриса.

— Простите.

— Мне не нужна жалость.

— Я не жалею, — сказал он, и ей показалось, что это ложь. — Просто хотел сказать… Вам не нужно бояться, что я у вас что-то отнимаю.

— Я не боюсь.

— Тогда извините.

Он взял книгу и ушёл наверх, ровно, не оглядываясь. Она осталась у камина, злая и растерянная. Она не понимала, почему слова «вам не нужно бояться» прозвучали как предупреждение, и почему оно было адресовано не ей одной.

* * *

Приглашение от Слизнорта пришло на следующий день: тонкий кремовый конверт с золотым обрезом, как всегда. Том показал ей свой, потом конверт Малфоя. Слизнорт позвал обоих. Её конверт лежал в её собственной сумке: она тоже была в списке.

— Ты идёшь? — спросил Том, и в его голосе не было ни просьбы, ни приказа, только вопрос.

Она посмотрела на конверт. Можно было пойти и сидеть рядом, смотреть, как он улыбается Слизнорту и как они с Малфоем обмениваются взглядами через стол. Можно было остаться и лечь спать с мигренью, которая, впрочем, действительно подбиралась к вискам.

— У меня болит голова, — сказала она.

— Как знаешь.

Он не стал настаивать. Она заметила это, и в груди что-то сжалось. Он спокойно убрал конверт во внутренний карман и пошёл вниз, где его ждал Малфой.

Она легла рано. За окном шёл дождь, тяжёлый, осенний, с сырым запахом камня и мокрых листьев, и в спальне было тихо. Она лежала в зелёном полумраке и слушала, как капли стучат по стеклу, и думала, что сегодня, может быть, он вернётся и расскажет ей что-нибудь, как раньше.

Она уснула, не дождавшись.

Позже она будет вспоминать этот вечер как самую страшную ошибку своей жизни: она спала, пока в нескольких этажах от неё что-то менялось.

Глава 16. Вечер у Слизнорта

Конец октября вступал в свои права уверенно и красиво: ветер за окнами замка становился всё настойчивее, последние листья облетали с деревьев у Чёрного озера, устилая землю плотным рыжим ковром, а сам учебный год набирал ту уверенную силу, с которой уже не сбавляют темпа до самого Рождества. В воздухе стоял тот особый осенний холодок, что бодрит, а не угнетает, — и именно в такой вечер, впервые в этом учебном году, гостиная профессора Слизнорта открыла двери для избранного круга его протеже.

Драко и Том явились одними из первых — как и полагалось тем, кто твёрдо знал себе цену. Они стояли у камина с бокалами шампанского, неспешно обсуждая что-то, судя по интонации Тома, связанное с последними теоретическими изысканиями по трансфигурации, и со стороны производили впечатление, которое Слизнорт не преминул отметить про себя, разливая напитки для следующих гостей.

Какая пара. Гораций искренне гордился собой в такие моменты — способность разглядеть будущее величие раньше, чем оно проявит себя миру, он считал главным своим талантом, куда более ценным, чем собственно преподавание зельеварения. Том Реддл — блистательный, безупречный во всём, за что бы ни брался, — обзавёлся другом, да ещё каким: наследник рода Малфоев, древняя кровь, безукоризненные манеры. Определённо, эта парочка заслуживала особого внимания; пожалуй, стоит после ужина увести обоих в сторону для отдельной, более доверительной беседы — Гораций не сомневался, что перед ним будущие великие волшебники, из тех, что не забывают своих учителей, когда придёт время благодарности.

Другие гости вечера были по-своему примечательны — способные, амбициозные, из хороших семей, — но рядом с Томом и Драко казались чуть менее отчётливыми, будто свет в комнате сходился на этих двоих сам собой.

В дверь постучали. Слизнорт поспешил открыть — и на пороге, отряхивая с плеч капли начавшегося на улице дождя, стояла Гермиона Грейнджер.

Магглорождённая — да, Гораций помнил об этом происхождении прекрасно, вот только за два неполных месяца эта девочка успела продемонстрировать такую глубину знаний и такую скорость мысли, каких он, пожалуй, не встречал за все годы преподавания. Настоящая жемчужина его коллекции, думал он с почти отцовской гордостью, помогая ей снять с плеч мокрое от дождя пальто. Великое будущее — он не сомневался в этом ни секунды.

Для вечера вне стен школы Гермиона выбрала шёлковое платье глубокого бордового оттенка — длинное, но облегающее хрупкую фигуру ровно настолько, чтобы выглядеть элегантно, а не вызывающе; волосы, обычно своевольные, были аккуратно собраны на затылке, и несколько выбившихся прядей обрамляли лицо, будто бы случайно, хотя случайности здесь явно было куда меньше, чем часов, проведённых перед зеркалом.

Драко, стоявший у камина, невольно задержал взгляд на цвете платья и усмехнулся про себя: бордовый, оттенок, слишком близкий к гриффиндорскому алому, чтобы быть простым совпадением. Даже здесь верна себе. Второй мыслью, куда менее уместной и куда более раздражающей его самого, пришло удивление: невероятно — она, оказывается, умеет справляться с этими волосами.

Оживлённый разговор с Томом заметно стих сам собой — Драко не сразу понял почему, пока не проследил за направлением его взгляда.

Том смотрел на неё. И — что было куда красноречивее самого взгляда — он улыбнулся.

Так. Это ещё что такое?

Прежде чем Драко успел сформулировать хотя бы отдалённое подобие ответа на собственный вопрос, Том уже пересёк комнату — неспешно, с той характерной сдержанной грацией, которая обычно приберегалась для куда более значимых случаев, — и остановился рядом с Гермионой, чтобы помочь ей снять с плеч влажное пальто, хотя Слизнорт уже сделал это мгновением раньше. Они обменялись парой фраз — что-то про новое заклинание с последнего занятия по защите от тёмных искусств, судя по обрывку, долетевшему до камина, — и оба улыбнулись друг другу с той лёгкостью, которая обычно нарабатывается не за один случайный разговор в библиотеке.

Когда. Когда это успело случиться.

Драко почувствовал, как в груди сжимается что-то неприятное, холодное, чему он пока отказывался подбирать имя. Он лихорадочно принялся перебирать в памяти последние недели — и с раздражением осознал, что не может с точностью сказать, куда именно дважды в неделю по вечерам исчезает его сосед по комнате, возвращаясь порой уже далеко за полночь. Он предполагал — почти не сомневался, — что дело в поисках редких книг по тёмной магии где-то в закрытых секциях библиотеки.

Ну разумеется. Книги. Драко мысленно скривился. Наверняка эта выскочка нашла подход к нему именно через них — через ум, через редкие тексты, через ту самую жадную тягу к знаниям, которая была общей чертой их обоих. Кто владеет информацией — тот владеет миром. Она, видимо, решила использовать это в качестве оружия — сознательно или нет, уже не имело значения.

Он отставил бокал резче, чем намеревался, и шампанское опасно качнулось у самого края.

* * *

Ужин начался с того, чего Драко втайне опасался с той самой секунды, как Том отошёл от камина: Слизнорт, обожавший рассаживать гостей по собственному хитроумному разумению — «чтобы искры летели, мой мальчик, именно из удачной рассадки рождаются лучшие вечера!» — определил Гермиону по левую руку от Тома. Себе, конечно же, профессор оставил почётное место во главе стола, откуда мог одинаково любовно наблюдать за обоими своими вундеркиндами сразу.

Драко достался стул наискось, достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, и достаточно далеко, чтобы быть от этого разговора безнадёжно, раздражающе исключённым.

Беседа за столом текла привычным для таких вечеров руслом — Слизнорт с упоением расспрашивал гостей об успехах, вворачивая между делом истории о собственных именитых учениках прошлых лет, чьи имена теперь красовались на страницах «Пророка». Гермиона отвечала с той лёгкостью, что приходит только от подлинного интереса к предмету, а не от желания произвести впечатление, — и именно это, Драко видел совершенно отчётливо, притягивало Тома куда сильнее, чем притянула бы любая наигранная скромность.

— А как тебе последняя теория Гарпера о свойствах остаточной магии в артефактах? — спросил Том, наклонившись чуть ближе, чем требовала простая застольная вежливость.

— Устаревшая, — без промедления ответила Гермиона, и в её голосе прозвучал азарт, который Драко узнал бы где угодно — тот самый, с каким она годами поднимала руку на уроках, слишком быстро, слишком уверенно для всех, кто предпочитал не выделяться. — Гарпер не учитывает эффект временного затухания при контакте с чужеродной магической подписью. Если взять хотя бы пример с зачарованными зеркалами...

Она продолжила — быстро, увлечённо, приводя примеры один за другим, — и Том слушал её с выражением лица, которое Драко видел прежде считанные разы: неподдельный, ничем не замаскированный интерес, не имеющий отношения к вежливости или манерам.

Том на секунду замолчал. Он слушал, но смотрел будто сквозь стол: так же быстро и так же азартно когда-то разбирала Гарпера другая девушка, с мелом в руке, в пустом классе трансфигурации, и спорила с ним, пока за окном не погас закат. Мысль мелькнула и растаяла, и он вернулся к её голосу, к её улыбке, к свече между ними.

— Занятно, — произнёс Том, когда она закончила, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, но абсолютно искренней улыбке. — Не думал, что кто-то на курсе вообще читал Гарпера, не говоря уже о том, чтобы найти в его теории изъян за один вечер.

— Я читаю многое, — сказала Гермиона, и в её тоне, к неудовольствию Драко, прозвучало что-то похожее на кокетство — робкое, непривычное для неё, но безошибочно узнаваемое.

Драко почувствовал, как вилка в его руке сжимается сильнее, чем того требовал совершенно безобидный кусок фазана на тарелке.

— В таком случае, — сказал он, вклиниваясь в разговор прежде, чем успел удержать себя от этого порыва, — тебе стоит быть осторожнее с подобными теориями, Грейнджер. Остаточная магия — материя капризная. Слишком уверенное обращение с тем, чего до конца не понимаешь, обычно плохо заканчивается.

Голос вышел ровным, светским, идеально отточенным для подобных вечеров — и всё же за этой отточенностью безошибочно читалось нечто личное, обращённое явно не к теории Гарпера.

Гермиона повернулась к нему — впервые за весь вечер удостоив прямым взглядом, — и в её глазах промелькнуло узнавание того же самого тона, каким он говорил с ней в заброшенном кабинете три недели назад.

— Как мило, что ты вдруг забеспокоился о моей осторожности, Малфой, — произнесла она, растягивая слова с той же светской, безупречно вежливой холодностью. — Не припомню, чтобы тебя прежде так волновало моё благополучие.

За столом на мгновение повисла пауза — достаточно ощутимая, чтобы её заметил даже Слизнорт, увлечённо разливавший десертное вино соседнему гостю.

Том перевёл взгляд с одного на другую — медленно, с тем спокойным, оценивающим вниманием, с каким привык наблюдать за любым конфликтом, — и на его губах снова мелькнула тень улыбки, на этот раз иного рода.

— Вы, кажется, уже знакомы, — заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь, но явно наслаждаясь тем, что происходило перед ним.

— Наслышаны друг о друге, — коротко ответил Драко, не отрывая взгляда от Гермионы.

— Более чем, — эхом отозвалась она, и в её голосе, вопреки холодности слов, Драко безошибочно расслышал то же самое напряжение, что чувствовал сам.

Слизнорт, уловив наконец повисшую за столом искру, расплылся в довольной улыбке — именно из таких моментов, был убеждён профессор, и рождаются самые интересные истории, которые потом с гордостью вспоминают на юбилейных встречах бывших учеников.

Том же молчал ещё несколько секунд дольше необходимого, переводя взгляд с раскрасневшегося от еле сдерживаемого раздражения лица Драко на прямую, вызывающую осанку Гермионы — и что-то в этом безмолвном сопоставлении явно доставляло ему больше удовольствия, чем весь фазан вместе с остаточной магией Гарпера.

— Что ж, — произнёс он наконец, поднимая бокал в лёгком, почти шутливом жесте, — тогда нам определённо стоит устраивать подобные вечера почаще.

Драко не смог заставить себя улыбнуться в ответ. Гермиона, впрочем, тоже.

* * *

После ужина Слизнорт, верный своей привычке, увёл большую часть гостей в соседнюю комнату, где на низком столике уже дожидался поднос с кристаллизованным ананасом — фирменное лакомство профессора, которым он неизменно хвастался перед каждым новым набором учеников. Разговор распался на несколько кружков: кто-то обсуждал последние результаты квиддичного чемпионата, кто-то — свежий выпуск «Трансфигурации сегодня».

Драко оказался втянут в беседу с семикурсником из Когтеврана, увлечённо расспрашивавшим его о родовой библиотеке Малфоев, — вежливость требовала отвечать, хотя всё его внимание было приковано к противоположному углу комнаты, где у высокого окна, чуть в стороне от общего шума, оказались Том и Гермиона.