Седьмая строка

Маховик не был похож на игрушку. Таким его назвала бы Амбридж, увидев министерский образец на цепочке. Этот был тяжелее, старше: тонкое кольцо из тёмного металла, внутри которого вращался узкий диск, испещрённый рунами, стёршимися от времени настолько, что прочитать их мог, пожалуй, только тот, кто их начертал. По внешнему ободу бежали мелкие знаки, обозначавшие годы. Дамблдор оставил вместе с ним всего одну строчку объяснения: повернуть кольцо к нужному году и произнести его вслух. Время услышит тебя, если ты действительно готова заплатить его цену.

Она не знала, в чём эта цена состоит. Записка не уточняла, а спросить было не у кого.

Когда она развернула ткань, металл оказался тёплым. Не от её рук, она ещё не прикасалась к нему. Тёплым, как предмет, который кто-то только что держал в ладонях. Гермиона замерла, а потом решила, что это игра воображения. Решила, потому что так было спокойнее.

Она в последний раз обвела взглядом комнату: покосившиеся полки, выцветшие плакаты, две спящие фигуры, которые утром проснутся одни. На секунду решимость дрогнула, и она чуть было не разбудила Гарри, просто чтобы услышать голос, прежде чем исчезнуть.

Не разбудила.

Она сжала кольцо в ладони и повернула ободок против часовой стрелки, пока нужный знак не встал на место. Пятьдесят четыре года. Она не стала считать: цифра была слишком огромной, чтобы осознать её целиком, и слишком реальной, чтобы от неё отмахнуться.

— Тысяча девятьсот сорок третий, — произнесла она, и голос в тишине Норы прозвучал неожиданно громко.

Руны на диске вспыхнули тусклым, почти неживым светом. Воздух вокруг неё сгустился, будто комната сама затаила дыхание, а затем потянул: не в сторону, а сквозь, так, словно кто-то невидимый ухватил её за грудину и потащил не в пространстве, а во времени, минуя каждый прожитый год слишком быстро, чтобы успеть о нём подумать.

Последним, что она увидела в своей эпохе, была светлеющая полоса рассвета за окном Норы.

Первым, что она увидела в новой, потолок, которого никогда прежде не было над этой кроватью.

Глава 10. Распределение

Большой зал сиял так, как умеет сиять только начало учебного года: тысячи свечей парили под зачарованным потолком, где отражалось ясное, без единого облака вечернее небо, а длинные столы ломились от блюд, запах которых заставлял забыть о любых тревогах хотя бы на пару минут. Стены древнего замка, казалось, дышали благополучием. Беда, которую Гермиона пришла предотвратить, пока что сидела за зелёным столом и скучала над тарелкой.

Новичков старших курсов усадили порознь, на два стула по краям возвышения у преподавательского стола. Колонна и ряд профессоров скрывали одного от другого. Гермиона сидела на левом краю, сжимая под столом край мантии, и не могла унять волнения, хотя внешне держалась ровно, как держалась всегда. Забавно, думала она: сколько раз она сидела в этом зале, сколько раз он был ей привычнее собственной спальни, а теперь, в чужом времени, среди лиц, которые она знала только по старым фотографиям или вовсе не знала, ей казалось, что она здесь впервые. Она была уверена, что окажется единственной новенькой старшего курса. Так проще, так меньше внимания.

Директор Диппет, пожилой волшебник с редкой седой бородкой и мягким, чуть рассеянным голосом, поднялся и произнёс приветственную речь, полную тепла и обычных в начале года напутствий. Под конец он добавил, будто между делом, что старший курс в этом году пополнят двое учеников, прибывших из-за границы и с честью выдержавших все необходимые испытания.

Двое.

Гермиона застыла, и пальцы сами собой сжали ткань крепче.

На правом краю возвышения Драко Малфой сидел с привычным выражением скучающего превосходства на лице. Годы, проведённые в умении ничем не выдавать себя, не прошли даром даже здесь, в чужой эпохе. Но за безупречной маской что-то дрогнуло при слове «двое». Он рассчитывал остаться единственным чужаком, единственным, кто знает, зачем он здесь. Интуиция, отточенная годами в доме, где она часто была единственной защитой, уже подсказывала, что второй ученик ему не понравится.

Директор опустился в кресло, и поднялся другой профессор.

Гермиона увидела его и забыла, как дышать.

Он был моложе, чем она привыкла его видеть. В рыжевато-каштановой бороде больше меди, чем седины, и в движениях ещё не было той усталой осторожности, которую она запомнила. Но мягкую властность в голосе, от которой у неё перехватило горло, она узнала бы где угодно. Профессор Дамблдор, преподаватель трансфигурации и глава Гриффиндора, стоял всего в нескольких шагах, живой и невредимый, и держал в руках пергаментный список.

Он жив. Здесь он жив.

Перед глазами, непрошеная, встала Астрономическая башня. Гермиона заставила себя смотреть на узор скатерти, пока зрение не прояснилось.

— Прошу выйти к табурету мисс Грейнджер и мистера Малфоя, — произнёс Дамблдор.

Она поднялась и шагнула из-за колонны. С другой стороны, огибая ряд профессоров, к центру возвышения вышел Драко.

Они увидели друг друга одновременно.

Он узнал её раньше, чем она успела поднять взгляд от собственных ботинок: тот самый узел непослушных волос, та же прямая, слишком прямая для простой ученицы спина. Грейнджер. Разумеется. Из всех людей в мире, которых судьба могла закинуть в это время вместе с ним, именно она. Он мысленно застонал, тут же напомнив себе о цели, ради которой пересёк полвека: сосредоточиться, не отвлекаться, сберечь мать и отца от того, что ждёт их в будущем. Мисс Всезнайка с её вечно поднятой рукой была последним, что ему сейчас требовалось.

И всё же под слоем раздражения, в месте, признаваться в существовании которого ему совершенно не хотелось, шевельнулось что-то похожее на облегчение. Знакомое лицо. Хоть одно.

Гермиона смотрела на него, и на секунду весь зал, полный чужих, ещё не знакомых ей людей, будто исчез. Остался только он: Драко Малфой с той же аристократической осанкой, с какой ходил по коридорам её собственного времени, только без того груза вины, который она видела в нём после смерти Дамблдора.

Юный Пожиратель смерти. Здесь. Сейчас.

Мысли понеслись быстрее, чем она успевала их останавливать: зачем он здесь, что он планирует, кого собирается спасти или, что вероятнее, кого уничтожить, прежде чем это успеет сделать история. Ярость, горячая и почти детская в своей внезапности, поднялась в груди прежде, чем она успела её сдержать, и, судя по тому, как чуть дрогнули его светлые брови, что-то от этой ярости отразилось на её лице.

Драко прищурился в ответ. Вызов, узнанный вызов, старый, как их собственная школьная вражда. Он вздёрнул подбородок чуть выше обычного, всем видом показывая, что её взгляд его не задел. Хотя задел.

Дамблдор перевёл взгляд с одного на другую, и Гермионе показалось, что светлые глаза задержались на ней на секунду дольше, чем требовала церемония.

— Мисс Грейнджер, прошу вас.

Она села на трёхногий табурет первой. Шляпа опустилась ей на голову, и знакомый голос в сознании удивлённо хмыкнул: «Снова ты? Хотя нет, не снова. Но узнаю этот ум где угодно». Раздумывать Шляпе не пришлось долго.

— ГРИФФИНДОР! — прогремело на весь зал, и стол взорвался овациями, искренними, гостеприимными, ещё не омрачёнными войной, которую она принесла с собой. У Гермионы неожиданно защипало глаза.

Драко подошёл к табурету следующим и сел с видом человека, оказывающего Шляпе одолжение самим фактом своего присутствия. Внутренний голос Шляпы был короче и суше: «Слизерин. Даже спрашивать не о чем».

— СЛИЗЕРИН!

Аплодисменты за зелёным столом были сдержаннее, холоднее: этот факультет аплодировал достижениям, а не радости. Среди хлопающих сидел темноволосый юноша с идеально прямой осанкой и скучающим, чуть снисходительным выражением лица, будто распределение новичков было церемонией, недостойной его полного внимания. Он хлопнул дважды, коротко, и тут же вернулся взглядом к тарелке. Но Гермиона, направляясь к гриффиндорскому столу, поймала этот взгляд краем глаза и почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имевший никакого отношения к сквозняку из приоткрытых дверей.

Том Реддл.

Она села, и через мгновение, будто подчиняясь силе, которой оба не могли до конца сопротивляться, их с Драко взгляды снова встретились через весь зал: короткая, острая вспышка узнавания и вражды.

Глава 11. Подземелья

Слизеринские подземелья не располагали к теплу — ни в прямом смысле (камни здесь хранили прохладу даже в разгар осени), ни в переносном. Дружба, которую здесь ценили, редко была искренней; чаще она измерялась полезностью, происхождением, тем, что один может дать другому. Драко знал эти правила с рождения — он рос среди них.

И всё же имя Малфоев, даже произнесённое человеком, о котором никто здесь прежде не слышал, значило достаточно, чтобы за общим столом гостиной ему выделили место без единого вопроса. Кровь говорила сама за себя раньше, чем успевал сказать что-либо её обладатель — этому Драко тоже был обучен с рождения, и он не преминул воспользоваться этим преимуществом, вживаясь в роль наследника древнего рода с той лёгкостью, с которой носил её всю жизнь.

Том Реддл заметил его в первый же вечер — не мог не заметить. Не потому что Драко искал внимания (хотя, признаться, части его самолюбия было приятно его получать), а потому что сам Том, хоть и не подавал виду, искал в каждом новом лице подтверждение тому, во что уже начинал верить: что истинная сила и истинное место в мире принадлежат по праву крови, а не случаю рождения среди тех, кто эту силу боится и не понимает. Собственное происхождение — та рана, которую он никому не показывал, — тянуло его к тем, у кого подобных ран не было. К аристократам. К чистокровным.

Первые несколько дней прошли в молчаливом присматривании — оба узнавали друг друга по книгам, которые каждый предпочитал держать при себе, а не на виду. Драко однажды застал Тома в углу гостиной с томом, обёрнутым в простую, ничем не примечательную обложку — не то, что читают на досуге для развлечения. Он узнал текст по одному взгляду на страницу — в библиотеке Малфой-мэнора хранилась похожая книга, надёжно запертая от посторонних глаз.

— Занятное чтение для первой недели в школе, — заметил Драко, опускаясь в соседнее кресло с наигранной небрежностью.

Том поднял взгляд — оценивающий, изучающий, тот самый взгляд, которым он мерил всех вокруг, прежде чем решить, стоит ли тратить на человека время.

— Занятное чтение для того, кто умеет отличить знание от того, что боятся знать остальные, — ответил он ровно. — Полагаю, вам, Малфой, эта разница знакома лучше многих.

Это было не приглашение к дружбе — скорее проверка, тонко замаскированная под комплимент. Драко, впрочем, слишком хорошо знал подобные проверки, чтобы не распознать их сразу, — и слишком хорошо умел на них отвечать.

— Знакома, — сказал он просто, и в этом коротком ответе было ровно столько подтверждения, сколько требовалось, не больше.

Настоящее сближение, впрочем, случилось не за книгами — оно случилось, когда декан Слизерина, ссылаясь на нехватку свободных комнат в год с бóльшим, чем обычно, набором учеников, поселил новоприбывшего наследника Малфоев в одной комнате со старостой факультета. Том воспринял новость с привычной невозмутимостью, но что-то в этой вынужденной близости — общее пространство, тишина по вечерам, нарушаемая лишь скрипом перьев по пергаменту, — сделало то, чего не смогли бы сделать никакие разговоры в гостиной.

Тот, с кем делишь комнату, рано или поздно перестаёт быть чужим — вне зависимости от того, насколько тщательно оба скрывают свои истинные мысли.

Разговоры, начавшиеся как осторожный обмен колкостями о превосходстве истинных волшебников над теми, кто недостоин своей магии, постепенно становились откровеннее. Драко, помня о собственной цели — прикинуться единомышленником, укрепить дружбу настолько, чтобы иметь хоть какое-то влияние на решения Тома в будущем, — с готовностью поддерживал каждую его мысль о могуществе чистокровных, о слабости магглорождённых, о праве, которое старая кровь несёт с собой по умолчанию. Это давалось на удивление легко: и потому что он умел лгать красиво, годами оттачивая это умение в собственном доме, и потому что часть этих слов — чего Драко предпочитал себе не признавать в моменты откровенности с самим собой — всё ещё звучала для него не так уж и чуждо.

Но не только тьма связывала их. Были и вечера на квиддичном поле, где Драко, никогда прежде не встречавший равного себе соперника в скорости реакции, обнаружил в Томе неожиданно азартного, ловкого противника — и впервые за долгое время смеялся по-настоящему, без расчёта, без притворства, когда оба вымокли под внезапным осенним дождём, гоняясь за снитчем дольше, чем требовала простая тренировка. Были шутки, которыми обмениваются мальчишки поздно вечером, когда усталость снимает даже самые надёжные маски, — глупые, беззлобные, ничего не значащие для истории, но значащие всё для двух подростков, один из которых никогда прежде не позволял себе быть просто подростком.

Том Реддл, которого весь мир — и будущий, и этот — знал или узнает как человека, неспособного любить никого, кроме себя самого и собственных амбиций, поймал себя однажды поздней ночью, лёжа без сна и слушая ровное дыхание спящего соседа, на мысли, странной и незнакомой настолько, что он не сразу понял, как её называть.

У меня, кажется, есть друг.

Мысль эта пришла тихо, без фанфар, без того трепета, каким сопровождаются откровения в книгах, — но она пришла, и он, вопреки собственной привычке немедленно анализировать и препарировать каждое чувство до полного его обесценивания, позволил ей на этот раз просто остаться.

Глава 12. Заметить

Первые две недели дались Гермионе тяжелее, чем она готова была признать даже самой себе. Она приехала в прошлое с чётким планом — сблизиться с Томом Реддлом, стать той дружеской опорой, которой ему так не хватало, изменить ход событий силой одной лишь искренней привязанности. План, выношенный долгими ночами на чердаке Норы, казался таким логичным, таким выполнимым. Реальность оказалась куда упрямее теории.

За общим столом на ужинах она то и дело ловила взглядом, как Реддл и Малфой сидят рядом — сначала просто рядом, потом всё ближе, обмениваясь короткими фразами, которые не долетали до гриффиндорского стола, но которые безошибочно читались по языку тела: лёгкий кивок, тень усмешки, то особое молчаливое понимание, что возникает между людьми, которые начинают друг другу доверять. На совместных уроках — зельеварении, защите от тёмных искусств — она видела уже не просто вежливое соседство, а нечто похожее на дружбу: однажды до неё донёсся смех, тихий, сдержанный, но самый настоящий смех, и Гермиона с удивлением поняла, что смеялся именно Реддл — человек, о котором ей рассказывал Гарри, пересказывая воспоминания из Омута памяти, как о мальчике, неспособном на искреннюю радость.

А для них самих, казалось, Гермиона попросту не существовала. Она была для них воздухом — привычной деталью факультетского пейзажа, не более. Только Драко, единственный, вопреки всему, замечал её — но замечал так, что от его серых, ледяных глаз, останавливавшихся на ней в коридорах, хотелось скорее спрятаться, чем радоваться вниманию. В каждом его взгляде читался вызов, будто он безмолвно спрашивал: ну и что ты сделаешь теперь, Грейнджер?

Гермиона, привыкшая всю жизнь быть первой — первой поднимать руку, первой сдавать эссе, первой находить решение, — не находила себе места от этой невидимости. Раздражение копилось день за днём, пока не нашло выход.

Она подстерегла его после уроков возле заброшенного кабинета на третьем этаже — коридор в этот час обычно пустовал — и, не давая себе время передумать, схватила Малфоя за рукав мантии и втащила внутрь. Он, к её удивлению, почти не сопротивлялся.

Дверь захлопнулась. Гермиона вцепилась в грудки его мантии, притянув его к себе так близко, что видела собственное отражение в серебре его глаз, и почувствовала, что срывается на крик прежде, чем успела сформулировать первый вопрос спокойно:

— Какого чёрта, Малфой? Что ты здесь забыл? Смерти Дамблдора тебе было мало? Решил примкнуть к Волан-де-Морту ещё в начале пути — чтобы стать его правой рукой пораньше?

Она ждала защиты, оправданий, привычной высокомерной колкости — чего угодно, кроме того, что произошло на самом деле: Драко смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде, вопреки её ярости, разгоралось что-то совершенно неуместное этой сцене. Её дыхание было близко — слишком близко, — и он с раздражением осознал, что не может сосредоточиться ни на одном её слове, потому что всё его внимание занимало расстояние в несколько сантиметров между их лицами.

Он усмехнулся — медленно, с наслаждением, явно её этим взбесив ещё сильнее.

— Что, Грейнджер, — произнёс он, чётко чеканя каждое слово, придвигаясь ещё ближе, — тебя гложет, что здесь ты вдруг не первая? Твои дружки снова кинули тебя на амбразуру, или ты сама вызвалась? Ну почему ты преследуешь меня повсюду...

Гермиона отпрянула так резко, будто обожглась. Она ожидала многого — но не того, что вся эта сцена его попросту забавляет. Её ненависть, её обвинения — логичные, обоснованные обвинения — не задели его ни на йоту, будто были для него не более чем остроумной репликой в привычной игре.

Гнев, смешавшись с чем-то похожим на унижение, захлестнул её с новой силой. Она развернулась, хлопнула дверью так, что где-то в коридоре отозвалось эхо, и выбежала прочь, не оглядываясь.

Драко остался один в пустом кабинете — всё ещё улыбаясь, вдыхая остатки её присутствия, аромат, который она оставила за собой, и не спешил разбираться в том, что означала эта неуместная, совершенно несвоевременная тёплая волна где-то под рёбрами.

На углу коридора, в тени ниши, из которой открывался вид на дверь заброшенного кабинета, стоял Том Реддл. Он видел, как одна за другой оттуда вышли Гермиона и Малфой, не выдал своего присутствия ни звуком, ни движением — лишь проводил обоих внимательным, изучающим взглядом. Эпизод отложился в его памяти с той аккуратностью, с которой он привык хранить всё, что могло однажды пригодиться.

Девочка с Гриффиндора. У неё, отметил он про себя, было имя. Он его запомнил.

В ту же пятницу оба факультета встретились на зельеварении. Тема урока — исцеляющее зелье от лёгких проклятий — считалась одной из самых капризных в программе года: сложный состав, точность в очерёдности ингредиентов, зелье, которое с первого раза не получалось практически ни у кого.

Гермиона, разумеется, за всё лето успела не только проштудировать учебники следующего курса, но и попрактиковаться в приготовлении — привычка, ставшая её второй натурой задолго до путешествия во времени. Зелье вышло у неё безупречным с первой попытки — насыщенного, ровного оттенка, именно такого, какой описывался в идеальном образце учебника.

Класс отреагировал искренним восторгом — одобрительные кивки, даже неожиданные аплодисменты нескольких однокурсников. Реддл, сам считавшийся одним из лучших в приготовлении зелий на курсе, поднял взгляд от собственного котла и задержал его на ней — на секунду дольше, чем требовала простая констатация чужого успеха.

Гермиона, поймав этот взгляд, не удержалась и улыбнулась ему — робко, но искренне.

Он отвёл глаза первым.

От его внимания, впрочем, не ускользнуло и то, что происходило дальше: на последующих уроках защиты от тёмных искусств и зельеварения девушка с Гриффиндора неизменно знала ответ на любой вопрос преподавателя раньше остальных, а её доклады выделялись глубиной, какой не отличались работы даже старшекурсников. Реддл, ценивший ум превыше почти всего остального в этом мире, начал следить за ней внимательнее, чем сам готов был себе в этом признаться.

В один из четвергов Гермиона, как обычно, засиделась в библиотеке допоздна — на этот раз над трактатами о волшебных травах и магических существах, необходимых для следующей темы по зельеварению, — хотя, если быть честной с собой, часть этого усердия была рассчитана не только на профессора. Она надеялась, что рано или поздно подобное старание будет замечено — тем единственным человеком в замке, ради которого она вообще сюда явилась.

Тень легла на страницу книги раньше, чем она услышала шаги.

Гермиона подняла взгляд — и сердце на мгновение остановилось. Перед ней стоял Том Реддл. В голове вспышкой пронеслись образы того, кем он станет, — кровь, смерть, зал, полный тел, — и дыхание перехватило от предательского, острого страха, смешанного с чем-то вроде вины за одно только своё присутствие рядом с ним.

Но он улыбнулся — легко, почти по-мальчишески, — и заметил с тихой иронией, что неудивительно, откуда у неё ответы на все вопросы профессоров, если она проводит вечера, зарывшись в книги вместо того, чтобы, как остальные, тратить время на пустую болтовню в гостиной. Добавил, что Гриффиндору, кажется, наконец повезло с действительно достойным учеником.

Гермиона, всё ещё не оправившись от вихря собственных мыслей, выдавила что-то в ответ — неловкое, но искреннее, — и, к своему удивлению, он не ушёл. Сел напротив, взял в руки один из раскрытых томов, будто это было самым естественным делом на свете.

С того вечера подобные встречи в библиотеке — поздние, почти всегда случайные на первый взгляд — стали происходить всё чаще. Разговоры затягивались дольше, чем следовало бы для простого академического интереса; острота её ума, быстрота, с которой она подхватывала и разворачивала его собственные мысли, находила неожиданные возражения там, где он не ждал спора, — всё это медленно, но верно начинало притягивать Тома Реддла куда сильнее, чем он сам был готов признать.

Глава 13. Ночные мысли

Сон не шёл.

Гермиона лежала на спине, глядя в полог кровати — тот же самый узор, что и в её собственном времени, и одновременно совершенно другой, потому что каждая нить в нём была соткана на полвека раньше, чем положено, — и мысли, вместо того чтобы утихнуть, закручивались всё туже, утягивая её в собственные чертоги разума, откуда, казалось, не было выхода.

Что здесь делает Малфой?

Вопрос этот преследовал её с самого первого вечера в Большом зале и не желал находить ответа. Как он вообще узнал о существовании способа перемещаться во времени на годы, а не на часы? Насколько древней и насколько могущественной должна быть магия рода Малфоев, чтобы располагать подобным — то, чем не располагало даже Министерство, то, что Дамблдор доверил ей одной, как редчайшую и опаснейшую тайну?

Она подавила желание застонать в подушку.

Настоящая, впрочем, задача была не в Малфое. Задача была в Реддле — и именно она не давала покоя сильнее всего. Как перетянуть его на светлую сторону? Как заставить мальчика, которого она видела на уроках — умного, обаятельного, временами даже по-настоящему смешного, — не превратиться однажды в чудовище, которое унесло стольких людей, которых она любила?

То, каким она увидела его вблизи, разбивало ей сердце сильнее, чем она готова была признать. Он оказался обычным. Мрачным, да, замкнутым, да — но обычным подростком, таким же, каким были Гарри и Рон в её время: со своими шутками, своим азартом на уроках, своей потребностью, чтобы его заметили. Мысль о Гарри и Роне отозвалась острой тоской где-то под рёбрами — она отогнала её усилием воли, не сейчас, только не сейчас.

План, который она вынашивала долгими ночами на чердаке Норы — простой, ясный план: подружиться с Томом, дать ему то тепло, которого ему так не хватало, спасти будущее одной лишь искренней привязанностью, — на практике оказался куда более хрупким, чем в теории. Реальность отказывалась складываться по её сценарию.

Она невольно усмехнулась в темноте — горько, невесело. Ну разумеется. Сближение Малфоя с Реддлом было до отвращения логичным: чистота крови, врождённая уверенность в собственном превосходстве, презрение к тем, кто ниже по рождению, — Драко идеально подходил на роль того, кто подтолкнёт Тома к пропасти ещё быстрее, чем это случилось без его вмешательства в изначальной истории. Их дружба не удивляла её нисколько.

Удивляло другое: зачем здесь сам Драко?

Неужели он узнал о её намерениях? Прознал каким-то образом о записке Дамблдора и решил явиться сюда, чтобы помешать? Мысль была абсурдной, и она тут же отмела её: тайну о маховике времени она хранила безупречно, рассказала Гарри и Рону лишь накануне собственного перехода — в ту же самую ночь, что и отправилась. Никто не мог узнать. Никто не успел бы.

Тогда зачем?

Ответа не было — только глухое, тревожное чувство, что от Драко Малфоя, чем бы он здесь ни занимался, вряд ли стоило ждать чего-то хорошего. Слишком много лет она видела его на одной-единственной стороне баррикад, чтобы поверить в благородство мотива без доказательств.