Седьмая строка

Она слушала, и что-то горячее поднималось у неё в груди. Это были слова, которые она слышала сотни раз за столом у себя дома, как привычные, пыльные формулы. Но в его устах они звучали иначе. Живо. Как будто он не повторял чужое, а видел это сам, впервые, и хотел это построить.

— Чистая кровь должна вести, — сказала она тихо, и это были слова её семьи, но она произнесла их так, словно открывала их заново.

Что-то мелькнуло в лице Тома. Короткая тень, быстрая, будто он задел о что-то острое. Она почти не заметила бы, если бы не смотрела на него так пристально.

— Должна, — согласился он ровным голосом. — Мир нужно перестроить, Белла. Не завтра и не через год. Но однажды.

Он впервые назвал её по имени.

Она почувствовала, как сердце сделало лишний удар, и разозлилась на себя за это.

— Ты говоришь, как будто сам собираешься это сделать, — сказала она.

— А ты бы поверила, если бы собирался?

Она долго смотрела на него. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, и в них не было ни насмешки, ни игры. Только спокойная, холодная решимость человека, который уже всё решил и теперь лишь ждёт времени.

— Поверила бы, — сказала Беллатриса.

Она не сомневалась. И именно это пугало её больше всего.

— Тогда мне нужен кто-то, кто пойдёт со мной, — сказал Том. Он не смотрел на неё, и она поняла, что это тоже было непросто для него. — Не последователь. Не тот, кто кивает и повторяет мои слова. Тот, кто может возразить. Кто видит иначе. Кто не побоится сказать, когда я ошибаюсь.

— Я не умею молчать, — предупредила она.

— Я заметил, — сказал он, и теперь улыбка была настоящей.

Она улыбнулась в ответ, не думая, и не сразу поняла, что улыбается.

Они ещё долго стояли на башне, пока ветер не стал совсем ледяным. Они говорили обо всём подряд: об амбициях, о запретных книгах, о том, как приятно, наверное, однажды войти в зал и знать, что тебя никто не посмеет остановить. Она рассказывала про сестёр, он про приют, но коротко и осторожно, как человек, идущий по тонкому льду. Она не стала расспрашивать. Она чувствовала: если надавить, он закроется навсегда.

Уже перед самой лестницей он остановился и сказал, не оборачиваясь:

— Белла.

— Да?

— Я никому этого не говорил. Про Статут, про мир, про всё это.

— Я знаю, — сказала она. И, помолчав, добавила то, что отозвалось в ней самой неожиданной теплотой: — Теперь мы оба знаем.

Это «мы» повисло между ними в холодном воздухе, как слово, которое нельзя забрать обратно. Она спускалась по лестнице, держась за стену, потому что ноги почему-то были непослушными, и думала, что впервые в жизни не одна в своей мечте.

Она не заметила, что он ни разу не рассказал ей, чего хочет на самом деле. Она слышала только то, что хотела услышать.

Глава 6. Слова, которые нельзя забрать

Прошло три недели с той ночи на Астрономической башне, и Беллатриса с ужасом обнаружила, что считает дни.

Не то чтобы она хотела считать. Это происходило само, как биение пульса: утром она открывала глаза и первым делом думала, увидит ли его сегодня, потом злилась на себя за эту мысль, потом шла в Большой зал с самым безразличным лицом, на какое только была способна, и всё равно находила его взглядом за слизеринским столом ещё до того, как успевала сесть.

Он всегда сидел спиной к стене.

Она тоже.

Раньше она ловила себя на том, что подмечает в людях лишь изъяны: чужую неловкость, дешёвую мантию, неудачную фразу. Теперь она подмечала мелочи совсем иного рода. Как он слегка наклоняет голову, когда слушает что-то по-настоящему интересное. Как перо в его пальцах никогда не дрожит, даже когда профессор Слизнорт расхваливает его перед всем классом, а вот в уголке рта проступает напряжение, едва уловимое, как трещина в тонком льду. Как он замолкает на полуслове, если рядом оказывается кто-то из тех, кому не следует слышать лишнего.

В этих мелочах было что-то опасное, потому что мелочи нельзя было подделать. Блеск, силу, холодное остроумие можно изобразить. А вот привычку закрывать дверь тихо, чтобы не разбудить соседа по спальне, или то, как он однажды, думая, что его никто не видит, поправил упавший на пол чужой плащ на крючке, она никак не могла бы придумать.

Она не собиралась влюбляться. Влюблённость в её семье считалась болезнью слабых, чем-то вроде насморка: неприятным, но недостойным серьёзного отношения. Её сёстры вышли бы замуж за тех, кого им выберут, и привыкли бы, и считали бы это нормой. Беллатрисе привыкать не хотелось.

В четверг вечером шёл дождь, тяжёлый, осенний, с тем сырым запахом камня и мокрых листьев, который проникает даже сквозь самые толстые замковые стены. Она заранее знала, где его найдёт: в пустом классе трансфигурации, где они уже несколько раз сидели допоздна, споря над одной и той же схемой. Мелом по доске, перьями по пергаменту, иногда просто взглядами поверх раскрытых книг.

Она шла по коридору и репетировала. Внутри, в голове, где её никто не слышал, она уже десять раз произнесла всё, что собиралась сказать. Холодно и остроумно. С лёгкой насмешкой, чтобы в любой момент можно было сделать вид, что это шутка. Знаешь, Реддл, ты оказался терпимым собеседником. Или: Я бы не возражала, если бы мы продолжили эти занятия. Фразы были безупречно правильными и совершенно пустыми.

Она открыла дверь, и все десять репетиций рассыпались.

Он сидел на подоконнике, подтянув одно колено к груди, и смотрел на потоки воды по стеклу. Не читал, не писал, не мерил кого-нибудь оценивающим взглядом. Просто сидел. Свеча на соседней парте отбрасывала дрожащий свет на его лицо, и в этом свете он выглядел моложе и уязвимее, чем днём: не будущим великим волшебником, а обычным мальчишкой, у которого за окном идёт дождь и которому некуда идти.

Он обернулся на звук. Лицо сразу собралось, словно захлопнулась створка.

— Белла.

— Том.

Она впервые назвала его по имени, и по тому, как едва заметно изменился его взгляд, поняла, что он услышал это так же остро, как услышала она.

Она закрыла дверь. Подошла к парте напротив и села, положив сумку на колени, потому что нужно было куда-то девать руки. Некоторое время они молчали, и дождь за окном стучал всё настойчивее.

— Ты хотела что-то сказать, — заметил Том. Не вопрос.

— Нет.

— Ты репетировала это по дороге сюда. У тебя всегда напряжена линия челюсти, когда ты репетируешь.

Она вспыхнула, возмущённая и польщённая одновременно. Он замечал. Он тоже замечал, и от этой мысли внутри что-то оборвалось, как струна.

— Ладно, — сказала она резко. — Ладно. Хорошо.

Она встала. Ей нужно было стоять, потому что слова, которые она собиралась произнести, нельзя было говорить сидя, не глядя в глаза. Она подошла к окну, остановилась в двух шагах от него и сложила руки перед собой, сжав пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Я не умею это делать, — сказала Беллатриса. — Я никогда этого не делала. Мне всегда говорили, что в таких случаях нужно ждать. Что тот, кто должен сказать первым, скажет сам. Но ты не скажешь, правда? Ты не из тех, кто говорит.

Он молчал. Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах что-то быстро, почти незаметно перебирается и взвешивается, словно он решал сложную задачу.

— Я думаю о тебе, — продолжила она, и голос на этих словах предательски дрогнул, но она не остановилась. — Всё время. Это глупо и неудобно, и мне это не нравится. Я просыпаюсь и думаю: «Увижу ли его». Я иду по коридору и думаю: «Вдруг он там». Я прячусь за книгами и читаю одну и ту же страницу по три раза, потому что слышу, как ты переворачиваешь листы за соседним столом. Это ужасно, Том. Я никогда ничего подобного не чувствовала, и не хочу этого чувствовать, и всё равно…

Она замолчала. Воздух в классе вдруг стал плотным, словно перед грозой, хотя гроза бушевала снаружи.

— Мне не нужно, чтобы ты отвечал, — сказала она тише. — Я просто хотела, чтобы ты знал.

Тишина тянулась мучительно долго.

* * *

Том никогда не думал, что услышит такие слова.

Он знал, как с ним разговаривают люди. Он знал уважение, страх, расчётливое заискивание, лесть, зависть. Он умел распознавать каждое из этих чувств за один взгляд и использовать их так же, как использовал любые другие ресурсы. Но в том, что сказала Беллатриса, не было ни одного из них. Она стояла перед ним, бледная от волнения, с побелевшими пальцами, и говорила то, что, он был уверен, ей самой обошлось дороже любого проклятия, и просила у него только одного: чтобы он знал.

Не требовала ответа. Не торговалась. Не ждала выгоды.

Он не понимал, что с этим делать.

Внутри поднималось что-то странное, тёплое и совершенно неуместное, и он, привыкший разбирать любое чувство на составные части, на этот раз не сумел. Не было ни расчёта, ни победы. Была только мысль, острая и почти болезненная: она сказала это мне.

Он думал о том, что должен сказать. Правильные слова существовали, он знал их: те, что удержат её рядом, что сделают её преданной, что укрепят связь, которая однажды может стать полезной. Он видел, как легко это сделать. Она была готова поверить во что угодно, лишь бы это произнёс он.

Но что-то внутри него упёрлось.

Он не хотел лгать ей. Не сейчас. Не этой, с побелевшими пальцами.

Тогда он сказал единственное, что оказалось правдой:

— Ты первая, кому я позволил быть рядом.

Она вскинула голову.

— Я никогда никого не… — Он замолчал, подбирая слова, которых у него не было, потому что он никогда не пользовался такими. — Люди обычно уходят. Или я уходил первым, до того, как они успевали. А ты… осталась. Ты слышала то, что я говорил в библиотеке, и осталась.

Он встал, и теперь они оказались друг напротив друга, в шаге.

— Я не знаю, что это такое, — признался Том тихо. — Я не умею называть такие вещи. Но когда тебя нет рядом, я замечаю, что тебя нет.

Для него это было невероятно много. Для неё, он видел по её лицу, это оказалось всем.

Её глаза блеснули, и она быстро отвернулась, пряча то, что нельзя было показывать. Он увидел, как дрогнули её плечи.

И тогда он сделал то, чего не делал ни для кого: осторожно, не торопясь, словно протянул руку к чему-то хрупкому, он коснулся её пальцев, всё ещё сжатых до белизны.

Она замерла.

Её рука была холодной и маленькой, а под кожей тревожно билась жилка. Он не сжал её и не потянул к себе. Просто положил свою ладонь поверх, и пальцы Беллы, один за другим, разжались, будто их держала невидимая пружина, которая вдруг ослабла.

Они стояли так долго, не говоря ни слова. За окном лил дождь. Свеча на парте оплывала, роняя тёплый воск, и тени на стенах качались, как дыхание.

Это было всё. Ни поцелуя, ни объятия, ни ещё одного слова. Только его ладонь на её руке и её неровное дыхание. И для обоих, каждому по-своему, это значило больше, чем любые клятвы.

* * *

Она вернулась в спальню далеко за полночь и долго лежала без сна, глядя в зелёный полог кровати. Правая рука, та самая, на которой остался отпечаток его прикосновения, казалась ей чужой, живой, немного горячей. Она держала её на груди и боялась пошевелиться: вдруг тепло уйдёт.

Он сказал: «Ты первая».

Эти слова она будет носить с собой годами. Она не знала, что от них не освободиться. Что однажды она будет вспоминать их как последнее доказательство того, что что-то в нём было настоящим. Что станет хвататься за них, как утопающий за обломок, когда всё остальное давно утонет.

А в подземельях Том Реддл сидел на краю кровати, глядя на собственную ладонь, и впервые за долгие годы не мог заставить себя собрать мысли в ровный строй. Он не знал, что с этим делать. Он знал только, что отныне в его безупречно выстроенном мире появилась брешь размером с одну холодную руку.

И что закрывать её он почему-то не хочет.

Зал Инея. II

Королева помнила тот дождь.

Не слова, слова давно стёрлись, как надписи на старом камне. Она помнила запах мокрых листьев и воска, дрожащее пламя свечи и тяжесть собственных рук, которые некуда было деть. Помнила, как сказала: мне не нужно, чтобы ты отвечал.

Ложь. Ей нужно было. Нужно было всю жизнь.

Она сидела на троне, и иней медленно ползал по подлокотникам, не касаясь её ладоней. Над озером за окнами не рассветало уже много часов.

Один тот вечер она берегла так бережно, как другие берегут письма. Достанет, разгладит, прочтёт и снова спрячет. Только вот прочитать там можно было что угодно: нежность, предзнаменование, начало конца. Она давно перестала понимать, чем оно было на самом деле.

Ты первая.

Она закрыла глаза. Лёд в Зале на мгновение затих, словно прислушиваясь.

Глава 7. Одержимость

Весна пришла в Хогвартс медленно и нехотя, как гостья, не уверенная, что ей рады. Снег сошёл с лужаек, озеро потемнело, а в коридорах пахло сырой землёй и талым камнем.

Беллатриса теперь знала расписание Тома лучше собственного.

Она не гордилась этим. Скорее, замечала, как бы со стороны, с лёгким недоумением, что знает: во вторник он задерживается после зельеварения, чтобы поговорить со Слизнортом, в четверг до полуночи сидит в дальней секции библиотеки, а по пятницам исчезает на несколько часов, и никто не знает куда. Она выучила это, как выучивала заклинания: сначала сознательно, потом само.

Другие вещи она замечала тоже. Что ему нравится, когда она спорит, и не нравится, когда соглашается слишком быстро. Что он любит чёрный чай без сахара и терпеть не может, когда трогают его книги. Что у него есть слово, которое он употребляет, когда доволен: «Достойно». Она всё чаще ловила себя на том, что ждёт этого слова и подбирает действия так, чтобы заслужить его.

Сначала это казалось безобидным. Ей захотелось быть лучше на уроках, потому что он замечал. Захотелось прочитать то, что читал он, чтобы им было о чём говорить. Потом она заметила, что читает только то, что читает он, и перестала возвращаться к тем книгам, которые любила раньше: к старым сказкам с оторванными корешками и к стихам, которые прятала на дне сундука. Они остались там, под слоем мантий, как забытые письма.

Вещи, которые она любила, не нравились ему. Это было всё равно что сказать: это не имеет значения.

Подруги пытались заговорить с ней в начале апреля. Лукреция Розье, с которой Беллатриса за четыре года не поссорилась ни разу, села рядом в гостиной и спросила осторожно:

— Ты в последнее время словно не здесь.

— Я занята.

— Ты всё время занята. — Лукреция помедлила. — Он тебе нужен или ты ему?

Беллатриса посмотрела на неё холодно и спокойно, так, как умела смотреть, когда не хотела обсуждать.

— Не лезь в то, чего не понимаешь.

Лукреция ничего не ответила и ушла. Через два дня Беллатриса поймала себя на том, что не заметила, что та перестала садиться рядом. Через неделю она сообразила, что не помнит, когда в последний раз смеялась по-настоящему. Не вежливо, а так, как смеялась раньше: вдруг и некрасиво, запрокинув голову.

Она решила, что это неважно.

* * *

Первая тревога пришла с запахом.

В конце мая Том вернулся с одной из своих пятничных отлучек, и от него пахло чем-то, чему она не нашла названия. Затхлость сырого подвала, холодный металл и что-то сладковатое, едва уловимое, как остаточный след после ритуала. Он вошёл в класс, где она ждала его с книгой, и на мгновение их взгляды встретились.

В его лице что-то было. Усталость, но не обычная, а глубже, как будто под кожей лежало нечто лишнее. И одновременно он выглядел собранным, почти торжествующим, как человек, решивший трудную задачу.

— Ты где был? — спросила она.

— Занимался.

— Чем?

— Тем, что нужно.

Он сел напротив и раскрыл тетрадь. Она видела, что он не хочет говорить, и знала, что должна настоять. Раньше она не замолчала бы, она спорила и допрашивала, пока не добивалась правды или хотя бы честного отказа.

Но в этот раз что-то внутри неё сказало тихо и очень убедительно: Не спрашивай. Ему это не понравится. Ты потеряешь его.

Она промолчала.

Позже, лёжа в кровати, она вспомнила, как раньше смеялась над теми, кто боится потерять чьё-то расположение. Теперь та самая она, острая на язык, не умевшая молчать, проглотила вопрос так же легко, как глотают горькую таблетку.

В июне, незадолго до конца учебного года, в замке случилась беда: нашли мёртвую девочку в женском туалете на втором этаже. Полукровку с Когтеврана, тихую, носившую очки, над которой в школе часто смеялись. Школа гудела до самого конца года. Говорили о чудовище, о проклятии, о ритуале, о закрытии Хогвартса. Директор Диппет ходил по коридорам с серым лицом.

Беллатриса слышала всё это краем уха и думала об одном: Это совпадение, что он вернулся тогда с тем запахом.

Совпадение.

Она повторяла это слово так часто, что оно перестало значить хоть что-нибудь. Когда они в тот вечер встретились в пустом классе, Том был спокоен и холоден, как обычно, и даже слегка ласков, и она не спросила ни о чём. Он подал ей руку, и она взяла её, и между пальцами, там, где всё ещё оставалась тёплая жилка, она не нашла ничего, что подсказало бы ей, что правда лежит где-то глубже.

Она просто решила не искать.

Это было первое по-настоящему страшное решение в её жизни, и она даже не заметила, что приняла его.

* * *

В последний вечер учебного года они снова пришли на Астрономическую башню.

Внизу, у озера, зажигали огни: старшие курсы устроили прощальный костёр. Далёкий смех долетал до них слабым эхом. Беллатриса стояла у парапета, облокотившись о холодный камень, и смотрела на мерцающие точки света.

— Ты вернёшься осенью, — сказал Том. Не вопрос.

— Конечно.

— Я буду здесь.

— Я знаю.

Они стояли в полушаге друг от друга. Ветер тянул её волосы к нему, она видела, как он смотрит на них, и подумала, что не против, если он их коснётся. Но он не коснулся.

— Лето длинное, — сказала она, потому что нужно было что-то сказать.

— Я напишу.

Она повернулась. Он стоял спокойный, серьёзный, смотрел на неё долго, внимательно. Потом поднял руку и очень осторожно заправил ей за ухо выбившуюся прядь.

Пальцы коснулись виска. Один миг. Одно движение.

Беллатриса поняла, что не дышит.

— Береги себя, Белла, — тихо сказал он.

Он ушёл первым, не оглядываясь. Она осталась на башне ещё долго, пока костёр внизу не догорел и звёзды не стали холодными и яркими, как лёд.

Она касалась виска кончиками пальцев. Туда, где был его палец, и тепло ещё держалось.

Я напишу, — сказал он.

Все каникулы она ждала письма. Каждое утро проверяла почту, каждый вечер ложилась с мыслью, что завтра оно придёт. Письмо пришло в конце августа: одна строчка, холодная, аккуратная, без обращения.

Возвращаюсь в замок 1 сентября. Жду.

Она прочитала его, наверное, сотню раз. Приложила к щеке. Спрятала под подушку.

Бумага была холодной.

А она уже не могла представить, что бывает по-другому.

Часть II. Шестой курс

Глава 8. Спор

Нора. Июль 1997

Комната Рона под самой крышей Норы пахла пылью, старым деревом и остывшим чаем: так пахнет в вещах, которые слишком долго не спали. Со стен смотрели выцветшие оранжевые плакаты, а на подоконнике дотлевала забытая миссис Уизли свеча. Гермиона держала в руках маленький, потемневший от времени маховик. Это он пришёл к ней в тонком конверте после похорон, вместе с запиской, написанной знакомым, чуть дрожащим почерком: «Ты одна поймёшь, что с этим делать. Я всегда в это верил».

— Он знал, — сказала она тихо, в третий раз за вечер. — Он знал, что его убьют, и всё равно оставил это мне. Не Гарри. Мне. Потому что понимал: я не стану бросаться с этим сломя голову.

Гарри сидел на краю кровати напротив, обхватив кружку с остывшим чаем так крепко, будто она единственное, что удерживало его на месте.

— И что ты предлагаешь? — спросил он, не поднимая глаз. — Вернуться на полвека назад и что, подружиться с ним? Объяснить Тому Реддлу, что убивать людей нехорошо?

— Да, — она произнесла это твёрже, чем сама ожидала. — Именно это. Гарри, подумай: что, если всё, чем он стал, началось не потому, что зло было в нём с рождения, а потому, что рядом никогда не было никого, кто дал бы ему то, что есть у тебя, у Рона, у меня? Дружбу. Тепло. Кого-то, кто заметил бы его раньше, чем тьма.

— Ты правда веришь, что дело в этом? — В голосе Гарри звучала не злость, а усталость, куда более тяжёлая. — Гермиона, я видел его память. Я видел, каким он был мальчишкой: он мучил животных. Мучил детей. Это не то, что лечится дружбой.

— Люди меняются, если рядом есть кто-то, кто в них верит.

— А если нет? — тихо сказал Рон, впервые вступая в разговор. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и вертел в руках погасшую волшебную палочку, будто искал в её узоре ответ. — Если ты права и ничего не выйдет, ты просто исчезнешь. Останешься там одна, в прошлом, а мы здесь, без единственного человека, который вообще понимает, что мы делаем.

Гермиона хотела возразить, но слова застряли, потому что в этом был свой резон, и она это знала.

— Дамблдор направил нас за крестражами не просто так, — продолжил Гарри уже мягче. — Это план. Это то, во что я могу верить, потому что он в это верил. У меня нет сил придумывать другой путь, Гермиона. Правда нет. Я устал. Я хочу закончить то, что он начал: не переписать историю заново, а закрыть её. Найти крестражи. Убить его. Всё.

Слово «убить» повисло между ними куда тяжелее, чем должно было прозвучать из уст Гарри, каким она его знала.

— Значит, ты просто хочешь его смерти, — тихо сказала она. Не обвинение, констатация, от которой стало холодно.

— Да, — ответил он и впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза. — Хочу. После всего, что он забрал, да, Гермиона, хочу. И это не делает меня неправым только потому, что твой план звучит благороднее.

Она замолчала. Он был прав, и вместе с тем неправа была не она: правда здесь оказалась не одна, их было ровно столько, сколько людей в этой комнате, и ни одна не отменяла другую.

— Каждый несёт то горе, которое может, — сказал наконец Рон, неловко, но искренне, как умел только он. — Ты хочешь спасти всех, переписав начало. Гарри хочет закончить то, что начал Дамблдор, потому что иначе всё, через что он прошёл, окажется бессмысленным. Я просто хочу, чтобы вы оба остались живы, и мне, если честно, всё равно, каким путём мы к этому придём.

Что-то в этой обезоруживающей простоте тронуло её больше, чем весь предыдущий спор.

Гермиона опустила взгляд на маховик в ладони. Сказать им сейчас, что она уже всё решила, что услышанное не переубедило её, а лишь подтвердило: они пойдут своим путём, она своим, и ни один разговор этого не изменит, значило разрушить единственное, что было настоящим в этой комнате. Единство, которое им ещё понадобится.

Поэтому она просто отставила чашку и сказала:

— Простите. Я не должна была давить.

Гарри посмотрел на неё с облегчением, которое ранило больнее любого спора, потому что она знала: он поверил, что вопрос закрыт.

Он поднялся первым, обнял её крепко, как обнимают перед долгой дорогой, и произнёс в макушку, тихо:

— Что бы ни случилось дальше, мы втроём. Всегда. Что бы ни выбрал каждый из нас.

Рон обнял её следом, неловко похлопал по спине, пробормотал что-то о том, что она «слишком много думает, но именно за это они её и любят», и на секунду ей отчаянно захотелось, чтобы этого хватило: чтобы объятия, тепло, обещание быть рядом действительно смогли изменить то, что она уже твёрдо решила сделать одна, без них, этой же ночью.

Не хватило.

Она знала это ещё до того, как они разомкнули руки.

Глава 9. Переход

Они проговорили до глубокой ночи, пока усталость не взяла своё. Гарри уснул, не раздеваясь, поверх покрывала, Рон на полу, подложив под голову свёрнутую мантию. Гермиона осталась в кресле у окна и долго слушала дыхание спящих: ровное у Рона, прерывистое у Гарри. Она думала о том, что впервые за долгое время дом, полный людей, которых она любила, казался ей холоднее любого пустого места.

В Норе стояла та особенная, тяжёлая тишина, которая наступает не потому, что нечего сказать, а потому, что сказано слишком много. За окном было непривычно темно, будто ночь сама чего-то ждала.

Она поднялась бесшумно (годы, проведённые в компании двух мальчишек, приучили её двигаться тихо) и достала из кармана мантии маленький предмет, завёрнутый в кусок ткани, будто это могло приглушить не только звук, но и то, что он собой представлял.