Наследник собственной жизни

Он дописал про вопрос, который не задал. В соседней комнате кашлянул другой. Так же кашлял отец, прочищая горло перед неприятным разговором. Илья подумал, что они оба получили даже это — привычку человека, давно умершего без архива, потому что при его жизни работа не оплачивала сохранения.

Когда их снова посадили вместе, Кедрова не дала читать чужой лист. Сначала спрашивала отдельно о нейтральном: где стояла чашка, было ли окно открыто, кто последним сел. Совпадения не удивляли, но от их количества становилось неуютно.

— Теперь ключевой эпизод, — сказала она другому.

Тот уверенно описал, как отодвинул терминал.

— Что было дальше?

— Коровин закрыл папку. Разозлился. Сказал, что я срываю запуск.

— Какими словами?

Он повторил. «Ты понимаешь, что теперь весь состав снимать?» Потом собственную реплику: «Лучше сорвать запуск, чем угробить людей».

Илья посмотрел на стол. Хорошая фраза. Он мог бы её сказать. Ему хотелось, чтобы сказал именно он.

— Вы уверены в дословности? — спросила Кедрова.

— Да.

— В соседних разговорах тоже?

Другой нахмурился. Нет, не во всех. С кем-то у охраны он обменялся словами, но не помнит какими. Коровин спрашивал, холодно ли на улице. Наверное, так. Об отказе он помнил точно.

Кедрова объяснила, что яркое воспоминание тоже может быть ошибочным. Память не воспроизводит видеозапись: в ней пережитое связывается с позднейшими выводами и привычными объяснениями.

— Значит, я всё выдумал? — спросил другой.

— Я сказала, что уверенность не заменяет проверку. Вы хотите от меня больше, чем я сейчас могу установить.

Ланская открыла банковские подтверждения. Деньги за лечение матери ушли до аварии, а семейный договор зарегистрирован с его биометрическим подтверждением. Подпись под допуском тоже проверена. Это не означало, что все приложения соответствуют первоначальным, но факт участия Ильи в оформлении больше не был только воспоминанием.

Другой откинулся на спинку стула.

— Я мог подписать семейное отдельно.

— Могли, — согласилась Ланская. — Мы проверяем последовательность. Полная служебная подпись в шестнадцать двадцать шесть. Оплата по программе позже.

— Он мог… — Другой посмотрел на Илью и замолчал.

Разница между ними возникла после семнадцати сорока. До этого подписывал человек, от которого произошли оба. Обвинить соперника было удобно, пока не требовалось проследить время.

Кедрова предложила сделать паузу. Другой вышел к окну. Илья остался сидеть. Тот, кто помнил отказ, теперь держался за подоконник. Илья оставил его в покое.

— Изменения можно обнаружить? — спросил он.

— Восстановить историю обработки обычно можно, — ответила Ланская. — Прочитать архив как страницу нельзя. Он не содержит папки с названием «плохой поступок». Но изменение связей оставляет признаки. Для выводов нужны клинические материалы и независимая экспертиза.

— Получите?

— При вашем согласии часть — да. Общую историю придётся согласовывать с обоими. Если возникнет спор, решается процессуально. Не корпоративным консультантом и не мной единолично.

Другой у окна достал телефон, посмотрел и спрятал. Илья заметил движение, но не спросил. У них обоих было достаточно причин не показывать экран.

После встречи они спустились в маленький буфет. У Ильи снова не прошла оплата. Другой машинально протянул свой браслет, потом вспомнил. Продавщица молча нажала социальный тариф и дала два чая.

— Мне без сахара, — сказали они одновременно.

Женщина перевела взгляд с одного на другого. Ничего не спросила. За это Илья чуть не поблагодарил её отдельно.

Они стояли у высокого столика, не глядя друг на друга. На краю лежала сахарная крошка. Другой сгреб её пальцем и остановился, не найдя салфетки. Илья подвинул свою.

— Я помню, как отказался, — сказал другой.

— Я слышал.

— Ты думаешь, я специально?

Илья сделал глоток. Чай был горячий, слишком крепкий.

— Не знаю. Сейчас не думаю.

Другой кивнул с таким облегчением, что Илья отвёл глаза. С утра ему хотелось привести сюда соперника и предъявить ему подпись. Теперь они пили чай из одинаковых стаканов, и спорить больше не получалось.

11. Рабочий день Веры

В отделении всё было на прежних местах. Лишняя каталка у служебного входа, пакет с фруктами на сестринском посту, кружка заведующей возле аппарата, на который запрещалось ставить кружки. Вера переоделась и почувствовала себя немного лучше. Она застегнула халат и подошла к первой койке. Здесь она хотя бы знала, с чего начать.

Старшая сестра Лида встретила её в коридоре, положила ладонь на плечо.

— Можешь идти домой. Мы распределили.

— Я пока документы посмотрю. Всё равно приехала.

Лида хотела спросить о мужьях. Вера увидела это по тому, как у неё дрогнули брови. Она хорошо относилась к Лиде и сейчас была благодарна за то, что та не спросила.

На первой койке у окна лежала женщина после адаптации. Из той же аварии. Уже восстановленная, но плохо переносившая нагрузку на вестибулярный аппарат. Муж принёс ей любимые тапочки, и она рассердилась: ей давило над пальцем, хотя размер был верный.

— Я говорю, это ваши, — объяснял он Вере. — Она дома только в них ходит.

— Новые стопы могут немного отличаться. Давайте пока больничные.

Муж посмотрел на тапочки с замешательством. Вера узнала своё утреннее чувство, когда не нашла рубца на затылке Ильи, и быстро отвела взгляд.

Женщина ухватила её за рукав.

— Вы не говорите ему, что я капризничаю. Я просто не привыкла.

— Никто так не думает.

Вера переставила обувь к шкафчику и помогла пациентке сесть.

На соседней койке лежала женщина с полной, но не самой свежей моделью. Последнее пригодное сохранение сделали почти три месяца назад. Поздние обновления оказались неполными, и семья после консультации выбрала восстановление по надёжному архиву. До катастрофы у женщины успел родиться внук. В её памяти дочь ещё ходила беременной.

Вера принесла ей воду как раз в тот момент, когда на терминале появилось крошечное красное лицо в белой шапочке. Дочь за кадром говорила слишком громко и радостно: «Мам, посмотри, какой он уже. Вот так голову держит». Пациентка улыбалась, но пальцы на одеяле лежали неподвижно.

— Ты же обещала позвонить, когда начнётся, — сказала она.

Дочь на секунду замолчала, потом ответила, что звонила. Мама приезжала в роддом, держала его, даже принесла не ту распашонку. Она всё расскажет, фотографии есть.

Пациентка кивала. Ей показывали доказательства собственного счастья, которого она не могла вспомнить. Вера захотела уйти, но женщина придержала её за рукав и попросила остаться, пока они завершат разговор. Дочь увидела медсестру, поблагодарила за помощь, пообещала приехать завтра.

Экран погас. Женщина ещё немного смотрела на чёрную поверхность.

— Я его любила? — спросила она.

— Спросите дочь. Наверняка расскажет.

— Она говорит, очень. Я сама ей каждый день звонила. А сейчас мне показывают ребёнка, и я вижу, что он хороший. Маленький. Но вот чтобы сразу…

Она неловко шевельнула рукой, словно пыталась подобрать жест вместо слова. Вера придвинула ей воду.

— Вам не нужно чувствовать всё по приказу. Вы с ним познакомитесь.

— Дочь обидится.

— Можно объяснить, что скучаете по тому, чего не помните. Это не одно и то же, что не хотеть увидеть.

Женщина отпила, поморщилась: вода уже успела согреться.

— Я хотела готовиться к рождению. Плед там покупала. А теперь он уже есть, и я опять опоздала.

Вера не нашла ответа, который исправил бы три месяца. Помогла поправить подушку, спросила, хочет ли женщина оставить фотографию на экране. Та сначала отказалась, потом передумала:

— Пусть остаётся. Я посмотрю ещё.

У поста Лида спросила, как она держится. Вера хотела сказать «нормально», но вспомнила пациентку и ответила, что плохо, хотя работать может. Лида кивнула, предложила посидеть десять минут без телефона.

На посту её догнал молодой санитар. Он дважды переставил руки на ручке тележки, прежде чем решился:

— Вера Александровна, там про вашего… В общем, если что-то нужно, вы говорите.

Она поблагодарила. Он покраснел, покатил тележку дальше. На её нижней полке лежали чьи-то ботинки в пакете с биркой. Вера раньше не замечала, сколько в больнице вещей, которые продолжают ждать владельца.

Она открыла рабочий кабинет, чтобы подтвердить перенос дежурства. В разделе подписей стояло новое уведомление: внешний запрос на подтверждение консультационного участия. Отправитель — центр памяти и восстановления, подразделение Полины Зориной.

Вера нажала, думая, что спрашивают о сегодняшнем состоянии мужа. На экране появилась форма, датированная воскресеньем. Её фамилия стояла возле строки «участие доверенного медицинского лица». Время подтверждения — восемнадцать ноль девять.

В восемнадцать ноль девять она чистила картошку. Соня присылала отцу запись механизма, а Вера попросила убрать звук, потому что от стука заболела голова. Илья не приехал к обещанному ужину. Она помнила холодный край раковины под ладонью. А на экране стояло, что в эту самую минуту она участвовала в процедуре мужа.

Вера открыла технические сведения.

К форме было присоединено подлинное подтверждение её профессиональной аттестации и графическое изображение подписи. Не подпись под всей новой формой — ссылка на ранее заверенный лист участия. В старых отделениях ещё использовали бумажное резервирование, и перенос документа требовал отдельной отметки о контексте. Здесь отметка говорила, что согласие проверено.