Наследник собственной жизни

До этого сообщения он помнил всё.

4. Разрешение

Одежду принесли сорок восьмого размера вместо пятидесятого. Брюки сошлись, и Илья почувствовал раздражение, словно его без спроса сделали немного лучше. Он привык втягивать живот, застёгивая ремень. Теперь ремня не было, брюки держались на мягкой внутренней резинке.

Временная комната находилась через два двора от отделения. Ему предложили коляску до перехода; он отказался и пожалел на первой лестнице. Тело было сильным и неслушающимся. Мышцы выполняли движение на долю секунды раньше, чем он успевал рассчитать его, и знакомый шаг превращался в торопливый чужой.

Девушка на стойке общежития спросила фамилию. Когда он назвал, её глаза на миг задержались на экране. В Нововолжске уже знали. Не все, конечно. Этого хватало.

— Вот карта. Третий этаж. Кухня общая. Если захотите выйти ночью, пожалуйста, не забудьте отметить.

— Я под наблюдением?

— Чтобы не будить вас на обход.

Он извинился. Девушка пожала плечами, будто услышала не резкость, а обычную просьбу сменить подушку.

Комната оказалась чистой, с высоким окном и видом на глухую стену прачечной. В нише стоял стол; у розетки кто-то оставил маленькую зелёную наклейку. На ней было написано от руки: «Работает, надо сильнее нажать». Илья потрогал край. Наклейка пережила предыдущего жильца, возможно, не одного. Кто-то сердился на эту розетку, а потом позаботился о следующем жильце. Илья поставил пакет на кровать и заплакал.

Это заняло меньше минуты. Он не всхлипывал, только дышал ртом и вытирал ладонью лицо. Смерть сама по себе была недоступна чувству: он её пропустил. Зато видел собственную одежду в прозрачном пакете и женщину, спросившую, кто дал ему её номер.

Позвонил Вере. Она сбросила вызов и прислала: «После разговора с регистратором. Пожалуйста».

Он написал «я люблю тебя» и стёр. Потом написал «я помню всё» и тоже стёр. Неправда. Последние часы он не помнил. Человек на кухне, вероятно, помнил.

От злости снова захотелось есть. Илья вышел к автоматам в холле, выбрал кофе и машинально приложил запястье. Экран мягко сообщил, что платёжный профиль недоступен.

Следом стоял старик с маленьким чемоданом. На его шее виднелась матовая полоса адаптационного пластыря.

— У вас только сегодня? — спросил он.

— Что?

Старик показал на свою шею.

— Вчера. У меня восьмой раз. Каждый раз меняют порядок оплаты. Хотите, куплю?

— Не надо.

— Тут всё равно бесплатное. Надо нажать «социальный». Они его внизу спрятали. Как стыдно стало бесплатно кормить, так вниз и спрятали.

Он нажал нужную строку и уступил место. Кофе полился в картонный стакан. От запаха Илью неожиданно перенесло во вчерашний служебный корпус — туда, где Коровин искал на столе место для телефона.

Память не была обрывочной. Именно это сейчас тревожило сильнее всего.

В три двадцать он приехал на испытательную площадку. Шёл дождь, ещё мелкий. У охраны заедала наружная калитка. Коровин встретил его у лифта и сказал: «Только временный обход. На стенде уже гоняли». Они поднялись на второй этаж, вошли в комнату с низкими окнами. Там пахло новым линолеумом. На столе лежали два договора — служебный и семейный.

Служебный предусматривал допуск мобильного архивного узла к ограниченной проверке в составе. Илья пролистал условия. Защитный шлюз переводился в обход на девяносто секунд, под контролем ответственного инженера. Коровин показывал схемы. Всё выглядело не так уж необычно: непрерывные запреты делали испытания невозможными, где-то требовалось разрешение живого человека.

Только семейного договора среди технических бумаг быть не должно.

Три полных восстановления на каждого. Вне очереди. Без возрастного коэффициента. Отдельный пункт — погашение подтверждённых расходов на лечение близкого родственника.

Мать ждала замену коленного комплекса четвёртый месяц. Ей предлагали стандартную операцию, но из-за сосудов требовалось наблюдение, за которое клиника выставила счёт отдельно. Она говорила по телефону, что боль терпимая. Илья слышал, как она замолкает, переставляя ногу.

В субботу он заезжал к ней после работы. Привёз продукты, хотя мать просила только забрать из ремонта старый обогреватель. Он решил, что новую вещь купить проще, и вместо починки привёз коробку. Она поблагодарила, но расстроилась: в старом приборе был удобный выключатель, который легко нажимать ногой. Новый требовал наклоняться к панели.

— Я тебе хороший взял, — сказал Илья.

— Я вижу. Спасибо. Только этот тоже работал, провод надо было…

— Его чинить дороже, чем он стоит.

Мать не спорила. Подвинула коробку к стене и пошла ставить чайник. На третьем шаге опёрлась на спинку стула. Он увидел, как побелели её пальцы, и вдруг возненавидел старый прибор, новый прибор, чужую смету и собственную необходимость считать.

За чаем она предложила отложить лечение. Весной, может быть, будет легче. Он спросил, с чего станет легче весной. Мать пожала плечами, как будто сезон мог сам произвести деньги, если назвать его достаточно спокойно.

— У нас по работе сейчас пакет обсуждают, — сказал он тогда. — Семейный. Возможно, помогут с расходами.

Нина Павловна оживилась, потом сразу попыталась скрыть. Спросила, точно ли ему положено. Илья ответил: «Разбираюсь». В этом слове уже было обещание, которое он ещё не имел права давать.

Из комнаты позвонила Соня. Мать передала ему телефон, потому что внучка хотела показать новый рисунок механизма. Илья не успел толком посмотреть — на его собственный браслет пришёл вызов из проекта. Он сказал дочери, что перезвонит вечером. Она ответила обычным «ладно», в котором он услышал досаду, но не задержался на ней.

Куратор говорил приветливо. В воскресенье можно закрыть документы и не тянуть с программой. Илью ценят как человека, способного найти решение в сложной ситуации. Не надо превращать каждую временную настройку в месяц согласований. Техническая группа подготовит материалы, останется посмотреть и подтвердить.

На кухне мать пыталась открыть банку, привезённую им из магазина. Илья взял её, открутил крышку, даже не перестав разговаривать. Он держал открытую банку и слушал, как его называют человеком, которому доверяют. Мать ждала, когда он закончит разговор.

Дома Вера спросила, куда уйдёт часть накопленного. Он ответил, что, возможно, не уйдёт: есть рабочая программа. Она предложила сначала посмотреть условия вместе. Он сказал, что покажет, когда будет готовое. Вера не возражала, занялась ужином. Илья помнил, как обрадовался, что она не стала расспрашивать.

— Что от меня нужно? — спросил он тогда.

Коровин посмотрел в сторону двери.

— От тебя по работе — допуск. Это другой отдел подготовил.

Илья знал, как называются два договора, которые лежат рядом, хотя отношения друг к другу якобы не имеют. Знал ещё до того, как подписал первый.

Терминал предупредил о приложении с расширенными условиями. Он открыл его, увидел жёлтую строку и свернул. Коровин сказал: «Это на случай ручной диагностики». Илья хотел спросить, почему в таком случае не приложена последняя стендовая ведомость. Вместо этого спросил, когда матери перечислят деньги.

Он отхлебнул кофе и заставил себя вспомнить, что было дальше.

В кабинет Полины он приехал чуть позже пяти. По программе полагалась консультация и контрольное архивирование перед любыми вмешательствами. Он думал, что разговор займёт несколько минут: отметить сильный стресс, получить рекомендации, успеть на поезд. Врач спросила, что именно не даёт покоя, и он неожиданно для себя начал говорить о работе слишком подробно.

Не о подписи — о том, что всё время нужно принимать решения без полной ясности. Если ждёшь все бумаги, становишься человеком, который мешает. Если разрешаешь, потом отвечаешь. Полина слушала, иногда уточняла, какие обстоятельства можно изменить прямо сейчас. Он сердился: если бы мог изменить, не сидел бы у неё.

— Вернуться к людям, с которыми договорились, вы можете? — спросила она.

— Могу. Что это решит?

— Я не знаю содержания договора. Спрашиваю о том, что вам доступно. Медицинская помощь не должна заменять действие, которое пациент ещё способен выполнить.

Эта фраза не понравилась. Илья хотел, чтобы специалист помог перестать чувствовать себя плохо, а она предлагала снова заниматься тем, от чего он приехал отдохнуть. Он хотел объяснить ей, что всё сложнее, но так и не смог подобрать слов.

Контрольное сохранение проводили в знакомом кресле, почти таком же, как на рабочих обследованиях. Мягкие датчики, слабое тепло у висков, просьба назвать несколько опорных событий. Отец, Вера у остановки, рождение Сони. Он называл и чувствовал раздражение оттого, что самые важные вещи превращаются в ответы по порядку.

Полина попросила не пытаться отвечать красиво. Контроль фиксирует текущее состояние, не оценку прожитой жизни. Илья сказал, что понимает. Но ему казалось, что врач уже видит, как быстро он свернул приложение к договору.

На экране мигнули цифры. Семнадцать тридцать восемь. Он подумал о поезде и о том, что Вера снова будет сердиться. Врач спросила дату рождения дочери. Он рассказал про пятницу и часы в роддоме, впервые за консультацию улыбнулся. Хорошее воспоминание оказалось легче произнести, чем то, из-за которого приехал.

Дальше контроль завершился. В восстановленной памяти не было ни снятия датчиков, ни выхода из кресла. Он знал по опыту, что должен был встать, поблагодарить, поправить волосы. Но эти обычные движения принадлежали уже времени после семнадцати сорока. Его существование оборвали посреди незаконченного вопроса, а продолжили на другой кровати, где врач сообщила, что он умер.

Старик с чемоданом уже ушёл. Илья стоял у автомата, сжимая стакан с давно остывшим кофе.

Он вернулся в комнату и открыл рабочий кабинет. Временный доступ позволял просматривать личные документы, но не выдавать новые разрешения. Договор нашёлся сразу. На месте приложений была серая строка: «Доступ после верификации подразделения».

Илья нажал запрос. Указал регистрационный конфликт, подтвердил биометрию, дождался ответа: от трёх до пяти рабочих дней. Сегодня понедельник. К пятнице он, возможно, получит сведения о том, что сделал вчера. В следующий понедельник разберут его жизнь.

Вера написала, что разрешает короткую встречу вечером. Дочь пока не решила, будет ли разговаривать. Адрес был их собственный. Илья перечитал сообщение, найдя в нём разрешение прийти туда, где раньше просто открывал дверь.

Он хотел рассказать о договоре. Мог написать прямо сейчас: «Вчера я сделал глупость. Нужно понять, насколько серьёзную». От этой фразы пахнуло обычной семейной ссорой, той, в которой он когда-то умел выкрутиться: сперва выяснить, потом признать столько, сколько необходимо.

Не сейчас, решил он. Сейчас ей и без того плохо. Сначала надо получить документы.

В новостях появилась фамилия Коровина. «Следствие просит помочь установить местонахождение сотрудника сервисного подразделения». Фотография была сделана для пропуска: вытянутое лицо, слишком близко посаженные глаза, улыбка человека, которого попросили выглядеть дружелюбнее.

За фотографией пошла запись из поезда. Красный контейнер, рывок плеча, кабель в руке.

Илья выключил звук. В тишине было видно только действие — как человек отключает что-то важное. Такого движения оказалось достаточно, чтобы ещё вчерашняя формальность перестала выглядеть безобидной.

Он вернулся к сообщению Веры. Долго держал палец над полем ответа. Потом написал: «Буду к семи».

5. Второе место за столом

Вера вынула из ящика четыре ложки и некоторое время смотрела на них. Нужны были ещё тарелка и кружка. Само по себе это не составляло труда. Она могла накормить внезапного гостя, коллегу, маму Ильи, оставшуюся после обследования. Никогда прежде дополнительная ложка не означала, что придётся переделать всё, что она знала о собственной семье.

С утра она не приготовила ничего. В восемь десять ей сообщили о восстановлении, в девять сорок они уже вернулись домой втроём. Илья стоял в прихожей, расстёгивал новую куртку и извинялся, что напугал. Соня не отходила от него. Тогда Вере показалось, что худшее кончилось.

К полудню худшее обрело ещё одно лицо.

Ночью о гибели сообщили дважды. Сначала автоматическим уведомлением, в котором стояли фамилия, время и просьба ожидать связь с координатором. Вера прочла его стоя у раковины, где остывала вода в кастрюле. Не поняла с первого раза, что это о ней. Фамилия была правильная, но смысл будто относился к человеку с тем же именем в другом городе.

Потом позвонил живой сотрудник. Подтвердил состояние, объяснил начало проверки архивов, попросил сообщить, находится ли несовершеннолетняя дочь под присмотром. Вера ответила «со мной» и вдруг села на пол. Колени просто перестали держать. Координатор продолжал говорить и только через несколько секунд заметил, что она не отвечает.

Она знала, что нужно спросить. Последняя запись, целостность, основание, очередь. Произносила слова по порядку, как на работе. Сотрудник отвечал, обещал уведомление. Ни в одном ответе не содержалось права немедленно обнять мужа.

Соня услышала голос и вышла из комнаты. Увидела мать на полу, телефон возле лица. Вера не смогла подготовить фразу, которой обычно учила родственников пациентов: назвать случившееся ясно, без ложных обещаний. Сказала только: «С папой авария». Дочь замерла у холодильника, положив ладонь на дверцу.

— Он в больнице?

Вера не ответила сразу. Этой паузы хватило, чтобы ребёнок понял больше, чем она успела произнести.

Потом они сидели на диване. Соня спрашивала, можно ли вернуть, Вера говорила, что проверяют. Девочка на каждую новую паузу задавала тот же вопрос другим способом. Есть ли запись? Почему не звонят? Он будет помнить нас? Вера отвечала и чувствовала ярость на все рекламные обещания, в которых смерть давно стала неудобным промежутком между двумя одинаковыми улыбками.

Она не позволила себе плакать, пока дочь не задремала. Потом ушла в ванную, включила воду и заплакала так тихо, что даже не услышала второй вызов. Утром оказалось, что полная пригодная запись есть. Процедура идёт. Семью уведомят после адаптационной оценки.

По дороге в клинику Соня держала её за рукав. Вера попросила не бежать по коридору. Сама шла слишком быстро. В палате муж сидел на кровати и пытался разобраться с застёжкой нового браслета. Поднял голову, увидел их. Улыбнулся — не как в рекламе, а растерянно, привычно виновато, будто опять задержался и не предупредил.

Вера обняла его первой. Слишком крепко, не спросив, можно ли после процедуры. У него по-другому пахла кожа, но он так же положил ладонь ей между лопаток. Она решила, что со всем остальным разберётся потом. Дочь протиснулась между ними, ударила кулаком по его груди и прижалась лицом.

Вера всё ещё помнила, как он положил ладонь ей между лопаток. Смотрела на него сейчас и ждала, что прежнее облегчение вернётся.

Теперь муж, вернувшийся первым, сидел у окна и разбирал присланную регистратором памятку. Дома было тихо. Даже телевизор, который они обычно включали для фона, оставался чёрным.

— Можно я сегодня уйду к Даше? — спросила Соня из дверей.

— Ты хочешь уйти?

— Я спрашиваю, можно ли.

Вера кивнула. Ей хотелось попросить дочь остаться, потому что без неё квартира превращалась в место какого-то чужого взрослого эксперимента. Она не попросила.

— Я позвоню Дашиной маме. До девяти.

Соня задержалась у стола.

— А он придёт?

Вера не уточнила, кого она имеет в виду.

— В семь. Мы будем разговаривать. Ты можешь не выходить.

— А если я захочу посмотреть?

— Тогда посмотришь.

Соня ушла переодеваться. Илья закрыл памятку.

— Мы что, в витрине, чтобы на нас смотреть?

Вера повернулась к нему. Он понял ошибку сразу, ещё до её ответа.

— Она хочет увидеть человека, — сказала Вера. — Так же, как ты сегодня утром хотел увидеть её.

Он провёл ладонью по затылку. Там не было шрама от детского падения с гаража. Вера заметила это в машине и не смогла спросить: ей казалось неприличным проверять вернувшегося мужа по старому рубцу.

В дверь позвонили ровно в семь. Вера сама открыла. На площадке стоял второй Илья с бумажным пакетом. Так приходил бы человек, которому разрешили увидеть ребёнка после развода.

— Привет.

— Проходи.

Она не смогла обнять его. Не смогла даже коснуться локтя. Он заметил и опустил пакет на тумбочку. Внутри были мандарины и набор маленьких шестигранных ключей. Вера посмотрела на пакет и вдруг разозлилась: в кухонном ящике уже лежал точно такой же набор, который утренний Илья успел заказать для дочери.

В прихожей мужчины встретились впервые. Оба шагнули правее, уступая дорогу, затем одновременно левее. На секунду это стало почти смешно. Вера услышала, как Соня за её спиной фыркнула, и сама едва не рассмеялась. Другой Илья тоже улыбнулся — с надеждой, показавшейся ей невыносимой.

— Давайте на кухню, — сказала она.

Рассадить их оказалось невозможно без значения. Привычное место мужа у окна занял тот, кто пришёл утром. Второй остановился у спинки стула, на котором обычно сидела Соня. Дочь отодвинула его ногой, устроилась сама и сразу поднялась.

— Я на табуретке.

— Сиди здесь, — сказали мужчины одновременно.

На этот раз никто не улыбнулся.

Вера поставила чайник. У крана появилась тонкая струйка: как назло, опять потекло соединение. Пришедший Илья машинально подвинул под него губку.

— Я завтра сделаю.

Мужчина у окна посмотрел на него.

— Я уже заказал прокладку.

— Там не прокладка. Резьба на втулке.

— Знаю.

Вера выключила воду. Они могли бы спорить так о кране десять минут, а потом о том, кто лучше помнит поломку. У неё вдруг заболела голова точно между глазами.

— Сегодня никто ничего не чинит.

Соня разглядывала их открыто, по-детски невежливо, но запрещать ей это Вера не могла. Она сама делала то же, только осторожнее. У одного веки были чуть припухшие после адаптации. Другой держал правую кисть под столом. Внешность не отвечала ни на один вопрос. Вера искала разницу и одновременно боялась найти слишком убедительную.

— Ты когда последний раз меня видел? — спросила Соня пришедшего.

— Вчера утром. Ты хотела переделать передачу, потому что…

— Потому что там ось тонкая, — закончила она. — А ты?

Утренний Илья ответил, что помнит её голосовую запись из поезда. Она присылала стук механизма и спрашивала, почему он проскакивает.

— Я не видела ответа, — сказала Соня.

— Не успел.

Вера отвернулась к чайнику. Дочь присылала запись уже после того, как на кухне началась их обычная воскресная ссора: почему папа опять не предупредил, что задержится, почему надо ждать человека, который всегда считает свои дела важнее остальных.

— Я тоже её не видел, — тихо сказал пришедший.

Соня смотрела в стол. Для неё четыре с небольшим часа разницы в памяти оказались промежутком, внутри которого кто-то получил её сообщение, а кто-то нет. Вера повернула кружку ручкой к дочери. Соня даже не заметила.

— Спроси что-нибудь, что знаю только я, — предложил мужчина у окна.

Пришедший поднял голову.

— Это бессмысленно.

— Я не тебе.

— Я всё равно знаю.

Соня быстро встала. Табуретка стукнула об пол.

— Я не буду вас проверять.

Она ушла в комнату, не хлопнув дверью. Это было хуже хлопка. Вера подождала, пока щёлкнет замок, и села.

— Больше так не делайте. Ни один. Если вам нужна проверка, идите к специалистам. Здесь живёт ребёнок.

Пришедший хотел ответить, но передумал. Второй смотрел в свою кружку.

Вера оглянулась на закрытую дверь дочери. Ещё минуту назад оба ждали, что ребёнок рассудит их. Теперь мужчины молчали, и жалко было обоих. Она потёрла переносицу и придвинула к себе памятку регистратора.

Разговор продолжился о простом: сколько времени нужно на следственные действия, где будет жить пришедший, как разговаривать с Соней. Вера предложила временный порядок. Они соглашались слишком быстро, будто в каждом согласии можно было заработать очко.

Когда она ушла к дочери, мужчины остались в коридоре. Тот, кто пришёл, надевал куртку. Другой стоял возле шкафа.

— Не называй её Пуговицей, — сказал он.

— Она моя дочь.

— И моя.

Пришедший застегнул молнию. Она заела, и он дёрнул сильнее. Точно так же, как дёрнул бы его двойник.

— Тогда почему ты говоришь так, будто я её у тебя украл?

Ответа не было. За стеной Вера услышала этот вопрос и замерла, не донеся до дочери стакан воды.

6. Две подписи

Первую совместную сверку назначили на утро вторника. Илья пришёл раньше и сел так, чтобы видеть дверь. Он плохо спал, просыпаясь от отсутствия привычного давления: Вера всегда передвигалась ночью на его половину кровати, а он неосознанно уступал. Временный матрас оставался свободным до самого края.

Второй появился без опоздания. Нёс тот же прозрачный пакет с медицинскими документами, только аккуратно сложенный вдвое.

— Ты ел? — спросил он, присаживаясь.

Илья посмотрел на него.

— Что?

— Тут требуют натощак. У тебя в памятке было?

— Было.

Они замолчали. Даже обычная забота между ними звучала неуместно, как чужая реплика, случайно попавшая в разговор.

Эксперт оказалась женщиной лет шестидесяти с тяжёлыми очками. В отличие от сопровождающих из «Мнемы», она не пыталась придать происходящему дружелюбный вид. Назвала себя Инной Борисовной Ланской, сообщила, что назначена реестром и не состоит в штате клиник. Обоих попросила сесть по разные стороны стола.

— Я проверяю происхождение записей. Не человеческую ценность. Пожалуйста, не отвечайте друг за друга.

Она вывела на экран две длинные строки. Илья машинально начал искать отличия. Строки совпадали только в нескольких блоках.

— Разные файлы, — сказал он.

— Разное время фиксации. Один организм до архивирования. Одна исходная цепочка. Обе медицинские активации технически действительны. Законность выдачи второго разрешения проверяется отдельно.

— Какой последним делал сохранение?

— Вы оба имеете отношение к одному человеку. Последняя по времени запись у участника восемь. Двадцать один пятьдесят шесть.

Другой Илья чуть заметно выдохнул. Он придвинул свой пакет ближе к середине стола.

— Это не определяет решение суда, — добавила Ланская.

Она задавала вопросы о детстве, работе, недавних встречах. Когда другой говорил о переезде из старой квартиры, Илья чувствовал, как воспоминание идёт рядом с чужими словами. Почти физически хотелось поправить: грузчики опоздали не на час, на сорок минут. Но тот сам сказал «на сорок» и вспомнил, как Вера сидела на коробке с посудой и ела холодную гречку из кастрюли. Илья смотрел на его руку, лежащую на столе, и перестал искать в ней чужой жест.

Потом дошли до воскресенья.

— Я подписал ограниченный допуск, — сказал Илья. — На тест узла. С Коровиным.

— Где?

Он назвал адрес, этаж и комнату. Другой слушал, всё сильнее поджимая губы.

— После обеда, — продолжил Илья. — В три двадцать приехал. Подписал примерно через час.

— Нет, — сказал другой.

Ланская подняла ладонь.

— Ваша очередь будет.

— Я там был, но не подписывал. Не было последней ведомости. Без неё я не мог разрешить обход. Я сказал Коровину, чтобы он…

— Чтобы что?

Теперь уже Илья перебил, и Ланская отметила это прикосновением к экрану.

— Чтобы принёс отчёт. Он сказал, что отчёт у начальника. Тогда я отказался.

В комнате стало слышно, как в коридоре кто-то катит стул на колёсах. Илья помнил это место. Помнил вопрос про стендовую ведомость, который не задал. Теперь слышал собственный голос, уверенно произносивший именно то, что следовало сделать.

— Тебе удобно так помнить, — сказал он.

— А тебе удобно меня обвинять.

Ланская развернула к ним экран с записью заседания.

— Вот сейчас вы оба дали показания, которые допускают проверку. До проверки не делайте заключений о причинах расхождения.

Она попросила описать комнату. Они по очереди назвали рыбку на двери лифта, синий скол на подоконнике, пустой стакан из-под кофе. Другой даже вспомнил, что у Коровина не закрывалась молния на кармане жилета. Илья тоже это помнил.

Различалось одно движение. В одном прошлом рука легла на сенсор. В другом отодвинула терминал.

— Могли повредиться данные? — спросил другой.

Ланская ответила, что при случайном повреждении редко получается связная удобная замена события. Но «редко» не означало «невозможно» и тем более не указывало виновного.

— У меня был ожог, — неожиданно сказал другой Илья.

Он посмотрел на левую кисть. Она была целой.

— В поезде. Я держал дверцу отсека. Там нагрелся металл. Помню, что салфетка сразу прилипла. Я ещё подумал: Вера будет ругаться. А потом…