Наследник собственной жизни

Артем Савенков

Наследник собственной жизни

Артем Савенков

Наследник собственной жизни

Роман

Пролог

За три минуты до катастрофы Тамара Никитична подумала о мокром белье. Утром она развесила его на застеклённом балконе, а форточку закрыть забыла. Теперь дождь шёл почти горизонтально. По ту сторону поездного стекла огни промзоны расплывались, будто их стирали ладонью.

В восьмом вагоне что-то ударило под полом. Негромко — как если бы в соседней квартире уронили связку ключей. Стакан у локтя дрогнул, и в пустом служебном тамбуре погас свет.

Тамара Никитична взяла фонарь. Поезд новый, демонстрационный, начальство только днём фотографировалось у красного контейнера с буквами «МНЕМА». Ей объяснили: теперь архивировать пассажиров можно непосредственно в дороге. Она спросила, нельзя ли заодно заставить нормально работать сушилку в туалете. Представитель компании не понял, что это была шутка.

Из вагона вышел мальчик в жёлтой толстовке.

— У вас вода есть?

— А где взрослые твои?

— Мама спит. У меня зарядка за сиденье упала.

Он держал в руках бутылку, сжатую посередине. Тамара Никитична хотела отправить его назад, но под ногами опять толкнулось, уже ощутимее. Где-то за стенкой завизжал вентилятор.

— Постой здесь.

Дверь в служебный отсек не открылась. На панели горел значок блокировки, хотя она ничего не блокировала. От щели потянуло горячей пластмассой.

Тамара Никитична нажала связь с начальником поезда. Ответа не было. Она нажала ещё раз, рассердившись прежде, чем испугаться.

Из соседнего тамбура появился пассажир в серой куртке. Она помнила его: садился один, без багажа, попросил место у прохода. Сейчас рукав на его левой руке был обёрнут мокрой салфеткой.

— Почему ребёнок здесь? — спросил он.

— Сейчас отведу. Дверь вот…

Пассажир прикоснулся к панели своим рабочим браслетом. Защёлка щёлкнула, но полотно сдвинулось только на ладонь.

Он заглянул в щель. Из красного контейнера, закреплённого за дверью, валил тонкий дым. Возле него стоял мужчина в форменной жилетке, присевший так низко, будто искал что-то на полу.

— Коровин! Отойди от питания!

Тот поднял лицо. Чёрная полоса проходила от рта к виску.

— Оно обратно пошло! Я шлюз снял, а оно…

Поезд дёрнуло. Мальчик вцепился Тамаре Никитичне в локоть. Она вдруг вспомнила, что не знает, в какую сторону от них сидят его родители.

На экране возле двери появилось окно. Белый текст на красном фоне; внизу — фамилия пассажира, прижавшегося плечом к створке.

ВОРОНЦОВ ИЛЬЯ ВИКТОРОВИЧ.

— Я же отказался, — сказал он негромко.

Мужчина в жилетке что-то ответил. За визгом вентилятора слов не было слышно.

Воронцов высвободил руку, заговорил с кем-то через браслет:

— Полина Сергеевна? Это Воронцов. Вы слышите? Сохраните запись до процедуры. Не ту, которая… Нет, послушайте. Здесь моя подпись.

Он замолчал, выслушивая ответ. Тамара Никитична смотрела на его пальцы. Они побелели на металлическом крае двери.

— Я не знаю, что помню, — сказал он.

Тогда Тамара Никитична испугалась по-настоящему. Поезд шёл слишком быстро, а взрослый мужчина рядом произнёс это с таким удивлением, словно обнаружил у себя на груди чужую руку.

— Возвращаемся в вагон, — сказала она мальчику. — Иди за мной.

Но дверь позади уже тоже не открывалась.

Коровин вытащил из-под контейнера толстый чёрный кабель. Сухо треснуло, на мгновение весь отсек стал белым. Пассажир отпрянул; мокрая салфетка упала с его руки. На запястье виднелся ожог.

— Зачем вы это сделали? — закричала Тамара Никитична.

Коровин не ответил. Он смотрел на погасшие индикаторы. По лицу у него текло что-то тёмное.

Первое сиденье сдвинулось к стеклу. Не откинулось, не сломалось — просто поехало, точно его поставили на лёд. В соседнем вагоне закричали.

Пассажир ударил ладонью по аварийной панели, подхватил мальчика под мышки и толкнул в открывшийся проход.

— Ловите!

Тамара Никитична успела обнять ребёнка. Фонарь вылетел у неё из руки и остался висеть в воздухе, освещая снизу мужское лицо. Потом свет повернулся, потолок оказался сбоку, и на несколько долгих секунд всё, что до этого имело вес, потеряло его.

Бельё на балконе намокло. Когда через две недели Тамара Никитична вернулась домой, оно всё ещё висело там.

Часть первая

Чужой дома

1. Пробуждение

Первым вернулся вкус железа. Илья попробовал провести языком по внутренней стороне щеки и не нашёл старой неровности: два года назад прикусил её, когда Соня во время завтрака сообщила, что собирается выйти замуж за мальчика, умеющего складывать журавликов одной рукой.

Неровности не было. Зуб, который с февраля реагировал на холодное, тоже молчал.

— Илья Викторович, не торопитесь открывать глаза.

Он уже открыл. Потолок был молочный, без светильников. На нём медленно проступал рисунок веток, как тени от дерева за окном. Илья различил повтор: одна и та же птица с одинаковым наклоном головы появлялась каждые семь секунд.

— Где я?

Голос показался собственным, только слишком чистым. По утрам он обычно слегка хрипел.

Женщина справа придвинулась. Короткие тёмные волосы, маленькая родинка у брови, рукава безукоризненно белого халата закатаны неровно. Левый выше правого.

Он узнал её раньше, чем прочитал имя.

— Полина Сергеевна?

— Да. Вы в отделении восстановления. Мы познакомились вчера.

Вчера. Стол у окна. На столе пластиковый стакан с остывшим кофе. Он вертел его, и от стенки отделялся полупрозрачный ободок. Врач просила назвать дату рождения дочери. Он ответил и зачем-то добавил, что Соня появилась на свет в пятницу, хотя Вера уверяла, что в субботу: часы в родильном зале спешили.

— Процедуру сделали?

Полина на секунду опустила глаза к его руке. На запястье был мягкий браслет цвета овсяной каши.

— Сейчас другое. Назовите последнее событие, которое помните достаточно ясно.

— Мы сидели у вас.

— Что было перед этим?

Воспоминание приблизилось без усилия: дверца служебного лифта, на которой кто-то нарисовал ключом рыбку; Коровин, торопливо прячущий телефон; собственная ладонь на сенсорном поле. Илья убрал руку под одеяло.

— Работа. Потом приехал сюда.

— Какое время показывали часы?

Он видел цифры. Семнадцать тридцать восемь. Ему нужно было успеть на поезд, а врач говорила, что после процедуры желательно не садиться за руль. На поезде можно.

— Около шести.

Полина кивнула. На экране у неё возникла строка, которую он успел прочесть вверх ногами: «17:40:12». Ниже стояло «самоидентификация сохранна».

— Илья Викторович, вчера в двадцать два семнадцать произошла авария на Южном обходе. Вы находились в составе поезда. Ваше исходное тело погибло.

Он посмотрел на неё, ожидая продолжения фразы. Исходное тело. Полина сказала это тем же голосом, каким сообщила бы, что его куртку сдали в гардероб.

— Я не сел ещё, — сказал он.

— Это за пределами вашей записи.

Птица на потолке снова наклонила голову.

— Что с Верой?

— Она не ехала с вами. Ваша жена и дочь в безопасности.

Ему захотелось спросить о матери, потом о поезде, потом о том, сколько длилась смерть. Вместо этого он спросил:

— Почему я ничего не помню?

— Мы использовали сохранение, созданное до поездки.

О технологии он знал достаточно, чтобы не задавать глупых вопросов. Раз в полгода проходил сканирование по рабочему договору, ставил галочки, подшучивал над техникой. Биологическую основу для нового тела готовили заранее; сохранённую память переносили при активации. Именно так, в двух строчках, это объясняла памятка, которую он почти не читал. Смерть стояла в конце рекламной цепочки, после страхового случая и периода ожидания. Она никогда не стояла рядом с его именем.

Илья сел. Комната качнулась. На коленях лежали две бледные кисти без пореза у большого пальца. Вчера он порезался об упаковочную ленту. Проверил ещё раз — нет.

— Не вставайте, — сказала Полина.

Он всё-таки поставил ноги на пол. Холод от покрытия прошёл вверх слишком быстро. Илья хотел почувствовать простое сопротивление собственного веса, но пол словно оказался немного ниже ожидаемого. Пришлось ухватиться за край кровати. Полина подставила руку, он резко отстранился и тут же понял, что зря.

— Я сам.

— Можете сами. Только сначала посидите с опущенными ногами.

Она не пыталась уложить обратно. Ждала, пока он перестанет сжимать матрас. У Ильи было ощущение, что его застали за какой-то детской беспомощностью. Раньше он умел встать с любой кровати, не обсуждая, как поставит пятку.

В углу стояло небольшое зеркало, пока повёрнутое к стене. Он указал на него. Полина спросила, готов ли посмотреть. Вопрос рассердил: на что тут можно быть не готовым? Через секунду стало ясно — на собственное лицо, которое увидишь после сообщения, что оно новое.

Он кивнул. Врач повернула зеркало. Илья сперва заметил ухо, потом линию волос, подбородок. Обычный человек его возраста, чуть отёкший, с усталым взглядом. На плече отсутствовала маленькая коричневая родинка, которую Вера однажды хотела показать дерматологу. Он машинально потрогал это место. Врач объяснила, что незначимые приобретённые особенности не воспроизводятся сами по себе, а реконструктивные пожелания обсуждают позднее.

— Значит, можно заказать? — спросил он.

— Некоторые. После адаптации.

Он представил, как приносит список шрамов и отметин, чтобы дома легче узнали. Ему стало стыдно за этот список. Вера никогда не просила его стать ровнее, моложе или симметричнее. Мог бы вернуть именно то, на что она прежде не обращала внимания.

Илья провёл ладонью по груди. Сердце билось. Негромко, быстро, вполне обычно. Ему стало страшно от возможности услышать в этом механическую ровность, хотя никакой ровности не было. Он задержал дыхание; пульс чуть ускорился. Выпустил воздух, ощутив, как дрожит нижняя губа.

— Я сейчас умру? — спросил он совсем другим голосом.

Полина села ближе, не касаясь.

— По текущему состоянию такой угрозы нет. Вы испугались. Организм реагирует.

Она не сказала «вы уже умерли». Скажи она это, он мог бы её возненавидеть. Предложила называть видимые предметы. Стакан. Дверь. Окно. Руки. На последнем слове он сбился, потому что хотел добавить «мои» и не смог сразу произнести.

За стеной кто-то рассмеялся, затем закашлялся. Из коридора донеслось раздражённое: «Не торопитесь, мы вместе дойдём». В других комнатах тоже возвращались люди. Один смеялся, другой не мог нормально идти. Илья прислушался. За стеной жили, неловко и шумно, и ему немного полегчало.

Он снова сел на кровать. Полина повернула зеркало чуть в сторону, оставив возможность посмотреть, но не заставляя постоянно встречаться с отражением.

— Можно попить?

Вода пахла пластиком от стакана. Он пил слишком жадно, закашлялся и пролил на одеяло. Полина промокнула ткань, не произнося успокаивающих слов. Илья наконец сумел вдохнуть глубоко. Телу было неприятно, страшно, хотелось пить. Вопросы ненадолго отступили.

— Мне надо позвонить.

— Сейчас принесут терминал.

— У вас есть.

Он кивнул на её планшет. Врач перевернула его экраном вниз.

— Сначала адаптационная проба.

Проба состояла из нескольких нелепых действий. Дотронуться до кончика носа. Сжать пальцы. Рассказать, как пройти от остановки к дому. Илья объяснял про аптеку на углу и испытывал злость на себя за то, что подчиняется. У аптеки второй год меняли вывеску, а он каждый раз говорил «у зелёного креста», хотя крест давно стал синим.

— Жена не знает? — спросил он.

Полина сняла с его пальца датчик.

— Её уведомили о восстановлении.

— Тогда почему её нет?

В дверь постучали. Молодая медсестра внесла одежду в прозрачном пакете и маленький терминал. На её халате был приколот значок: жёлтый утёнок с сердитым лицом.

— Добрый день, Илья Викторович. С возвращением.

Поздравление оказалось хуже любого соболезнования. Он чуть не сказал ей, что никуда не уходил, но в пакете лежали чужие трусы, и от этого простого обстоятельства у него свело горло.

— Я выйду на минуту, — сказала Полина медсестре. — Останьтесь до завершения проверки доступа.

Она задержалась у двери, словно хотела добавить что-то личное. Не добавила.

Илья провёл большим пальцем по терминалу. Тот узнал его сразу, даже прежде, чем он вспомнил пароль. Появилась фотография Сони с куском арбуза у подбородка. Три непрочитанных сообщения от Веры. Они пришли вчера, но для него тот день ещё не закончился.

Поверх фотографии развернулась красная полоса.

КОНФЛИКТ ПРЕЕМСТВЕННОСТИ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

Медсестра увидела и быстро прикоснулась к своему браслету.

— Сейчас администратор поправит.

— Что это значит?

— Бывает задержка синхронизации. После такой аварии…

Она говорила охотно, пока не встретилась с ним взглядом.

— Сколько человек?

— Простите?

— Погибло.

Она покрутила сердитого утёнка.

— Официальные сведения вам сообщит врач.

За окном было светло. Он только сейчас заметил узкое настоящее окно между двумя панелями: за ним качалась ветка тополя, неровная, неповторяющаяся. Значит, полдень. Вера могла быть на работе. Соня — в школе. Жизнь не остановилась, пока он был мёртв.

— Откройте звонок, — попросил Илья. — Хоть аудио.

Медсестра ввела код. Красная полоса свернулась, оставив возле его фамилии маленькую цифру два.

— Она, наверное, обрадуется, — сказал он, глядя на фотографию дочери.

Медсестра застыла.

— Конечно.

— Вы ей звонили?

— Нет. Другому отделению… — Она замолчала. — Вас утром уведомляли. То есть её. Вашу супругу уже уведомляли утром.

— Я проснулся сейчас.

Медсестра повернулась к двери, но он успел увидеть её лицо. Улыбка исчезла, губы приоткрылись. Медсестра явно поняла что-то, чего ему ещё не сказали.

Терминал разрешил вызов.

2. Голос из квартиры

Вера ответила со второго сигнала. Илья увидел угол кухонного шкафа, облупленную кромку, которую давно обещал заклеить. У жены за ухом торчала прядь. Она всегда злилась, когда он поправлял её перед камерой.

Он улыбнулся. Улыбка появилась сама, прежде, чем он подумал, что сказать.

— Вер.

Она молчала.

— Со мной всё нормально. Я здесь… Мне объяснили. Ты только не пугайся.

Вера перевела взгляд куда-то рядом с экраном. В её лице ничего не дрогнуло. Это было странно: на любое облегчение она реагировала движением рта, будто хотела спрятать улыбку от того, кто заставил её волноваться.

— Кто вам дал этот номер?

Он даже засмеялся.

— Что?

— Кто вам дал номер?

— Вера, это я.

Откуда-то из квартиры донеслось знакомое покашливание. Илья хотел сказать: выключи телевизор, я тебя плохо слышу. Потом в кадр вошёл мужчина, поставил кружку возле Вериного локтя и наклонился посмотреть на экран.

У мужчины было его лицо.

Его собственное, каким оно получалось в зеркале гостиничной ванной при слишком белом свете. Только на этом лице не было удивления. Оно успело испугаться раньше.

— Выключи, — сказал мужчина Вере.

Голос был тот же. Илья слышал свой голос на записи и всегда находил его выше, чем ожидал. Теперь он шёл из чужой кухни, и от этого у Ильи сжался живот.

— Отойди от неё.

Мужчина выпрямился.

— Кто вы такой?

— Вера, отойди от него. Позови Соню и выйдите.

Вера медленно положила ладонь поверх терминала, будто могла закрыть рукой человека на другой стороне.

— Илья, — сказала она.

— Что? — ответили оба.

В коридоре хлопнула дверь. Из глубины квартиры послышалось:

— Мам, где зарядка от маленькой отвёртки?

— Соня, побудь в комнате.

— Я только…

— В комнате, пожалуйста.

Илья привстал с кровати. Колени подогнулись, и он вцепился в край матраса.

— Послушай меня. Мы были летом в Листвянке. Ты уронила серьгу на причале. Я нырнул, потом мы нашли её у тебя в кармане. Никому об этом не рассказывали.

Чужой мужчина закрыл глаза.

— Перестань.

— Мы познакомились у травмпункта, ты дала мне бахилы, потому что я…

— Потому что ты пришёл с занозой, а сказал, что порезал сухожилие, — произнёс другой. — Хватит.

Вера села. Кружка стояла слишком близко к краю; Илья автоматически хотел её подвинуть. Тот на экране сделал это за него.

В груди возникла медленная холодная боль. Ревность была бы понятнее. Он ревновал раньше, знал её неловкую тяжесть, но сейчас видел, как кто-то без усилия занимает место его руки, его голоса, его привычки беречь чашку от падения.

— Это записи, — сказал он. — Можно собрать. Из сообщений. Из домашних камер.

— Я тоже так думаю, — ответил другой.

Потом оба заговорили одновременно. Илья требовал вызвать полицию, мужчина — службу проверки. Вера слушала, не поворачивая головы. Из коридора опять высунулась Соня. Её макушка на мгновение появилась у дверного косяка.

— Пуговица, не подходи, — сказал Илья.

На экране мужчина сказал то же самое.

Соня шагнула в кухню. Вера резко встала, заслонила её, но было поздно: девочка увидела терминал.

— Пап?

Вопрос прозвучал без адреса. Илья никогда не думал, что такое возможно.

— Я сейчас приеду, — сказал он. — Соня, всё хорошо, только…

— Никуда вы не приедете, — произнесла Вера.

Он замолчал. Она всегда говорила тише, когда была по-настоящему сердита. Перед ним, умершим и вернувшимся мужем, стояла жена, готовая защищать дочь от него.

— Мне нужно связаться с клиникой. Оставайтесь там. Оба.

— Я дома, — сказал мужчина у неё за спиной.

— Тогда оставайся дома.

Экран погас.

Илья ещё несколько секунд смотрел на своё отражение в чёрном стекле. Лицо не успело стать знакомым. Он поднял левую руку; отражение подняло правую. Он повторил движение. Всё ещё хотелось найти разницу.

В палату вошли Полина и мужчина в тёмно-зелёном жилете. У мужчины на груди висел знак реестра, похожий на две незамкнутые скобки.

— Вы поговорили? — спросила Полина.

— Кто это?

Мужчина в жилете представился: Сергей Леонидович Астахов, региональный регистратор преемственности. Поставил рядом с кроватью стул и сел слишком осторожно, как будто больным был он.

— Илья Викторович, обнаружено наложение двух действительных разрешений на восстановление одной гражданской личности. Ваша активация подлинная.

Илья ждал.

— Подлинность второй тоже подтверждена.

Полина стояла у окна. В отражении настоящая ветка проходила по её лицу.

— Я хочу домой, — сказал Илья.

Астахов сцепил пальцы и посмотрел на них.

— Нам придётся сначала обсудить, что в этой ситуации означает «домой».

3. Сто шестьдесят восемь часов

Регистратор раскрыл на терминале схему, но Илья попросил убрать её. На схеме два прямоугольника выходили из одного круга. Один прямоугольник был зелёным, другой жёлтым. Жёлтым обозначили его.

— Цвета ничего не решают, — сказал Астахов.

— Поменяйте.

Астахов посмотрел на Полину, потом поменял. Илья почувствовал себя идиотом и всё равно испытал облегчение.

Ему объяснили, что никакого приговора сейчас нет. В восемь десять утра в центральном отделении активировали запись, полученную из поезда. В полдень здесь, в северном корпусе, использовали контрольное сохранение. После подтверждения возник конфликт. Астахов произносил «использовали» и «возник» так, будто разрешения лежали на столе и сами выползли из конвертов.

— У вас один номер гражданской преемственности, — сказал он. — Два действующих тела. Временный режим рассчитан на сто шестьдесят восемь часов. В следующий понедельник в девять тридцать начнётся слушание. До двенадцати суд либо разрешит основной вопрос, либо продлит обеспечительные меры.

— Чей основной вопрос?

— Кто продолжает прежнюю гражданскую личность. Имущество, профессиональные полномочия, договоры. Брачная регистрация тоже связана с номером, однако согласие супруги…

— Моя жена не договор.

Астахов поднял глаза.

— Поэтому я и говорю о её согласии.

Илья отвернулся. За дверью прокатили тележку. Одно колесо стучало: тук, тук, тук, потом пауза на мягком покрытии. От этого звука вспомнился больничный коридор, где он однажды ждал Веру после смены. Она вышла злая и голодная, с полосой от маски на переносице. Купили пирожки у закрывающегося киоска. Он обжёг язык, она смеялась. Всё это было его. Он мог почувствовать вкус тех пирожков точнее, чем лежавшую сейчас на языке безвкусную таблетку, которую дала Полина.

— А второй?

— Получит отдельную регистрацию, — сказал Астахов. — Базовые права сохраняются. Никто не будет прекращать вашу жизнь из-за имущественного конфликта.

До этой фразы Илья об этом не думал. После неё мысль появилась и осталась.

— Кто решает, что я второй?

— Сейчас вы участник номер двенадцать. Время активации. Это не оценка.

— А он восемь.

— Участник восемь десять. В протоколе сокращённо — восемь.

Полина сдвинула стоявший у кровати стакан. Илья заметил, что она внимательно избегает смотреть на зелёный прямоугольник, которым он стал после просьбы.

— Кто дал разрешение? — спросил он.

— Это проверяется.

— Она дала? — Он кивнул на врача.

Астахов сохранил ровное выражение лица. Полина ответила сама:

— Я отвечаю за вашу медицинскую часть. История разрешений будет передана на проверку.

— Вы знали, когда разбудили меня?

На этот раз пауза была заметной.

— Центральное подтверждение пришло после запуска адаптации.

Каждое слово могло оказаться правдой. Вместе они ничего не объясняли.

Астахов рассказал, что семейные счета временно ограничены, но жене оставлен доступ к текущим расходам; что спорные вещи из квартиры нельзя выносить без фиксации; что встречи с дочерью до заседания согласуются с Верой. У Ильи есть право на независимого представителя. Дежурный юридический центр принимает бесплатно.

— Бесплатно — сколько минут?

— Сколько потребуется для первого заявления.

— Хорошее ограничение.

Астахов не улыбнулся. У него был измятый воротник и старый ожог у основания указательного пальца. Илья смотрел на этот ожог: человек однажды обжёгся и остался жить с отметиной. Илья накрыл ладонью то место, где вчера порезался об ленту.

На стенном экране появились данные временного режима. Оставшееся время показывалось крупно: 167:43:08.

— Вы это уберёте? — спросил Илья.

Астахов убрал. До окончания разговора Илья всё равно мысленно видел цифры.

После регистратора пришла женщина из службы сопровождения. У неё был мягкий голос и папка цвета сливочного масла. Она говорила, что «Мнема» берёт на себя все сложности возникшего случая. Компании важно, чтобы пострадавшие восстановили нормальную жизнь. У Ильи остаётся жильё при отделении, питание, одежда, помощь психолога. Для дома на время выделят транспорт.

— Для какого дома? — спросил он.

— По согласованному адресу.

Женщина положила перед ним документ. Вверху стояло «Программа добровольной адаптации при разделении преемственности». Илья начал читать с конца, как обычно читал технические задания: там прятались исключения.

«Получатель подтверждает согласие на согласованную коррекцию дезадаптивных эпизодов…»

— Что за эпизоды?

— Последствия пережитого стресса. Вы не обязаны подписывать сейчас.

— А если вообще не подпишу?

Она объяснила, что бесплатная краткосрочная помощь от этого не зависит. Илья попросил копию и перечеркнул поле подписи. Женщина не возмутилась. Спросила, не нужно ли ему принести другой размер обуви.

Когда она ушла, он долго рассматривал свои босые ступни. На правой раньше слегка искривлялся второй палец. Теперь оба ряда выглядели одинаково ровными. Даже обувь придётся узнавать заново.

Полина вернулась ближе к часу. В руках у неё был бумажный пакет с яблоком и бутербродом.

— У нас горячее поздно, — сказала она. — Вы давно не ели.

— Я не давно. Я вчера ел.

— Для вас — да.

Он взял бутерброд. Голод оказался неожиданно сильным, грубым, почти унизительным. Пока он жевал, Полина смотрела в окно.

— Тот тоже ест? — спросил он.

Она повернулась.

— Извините?

— Неважно.

Илья представил, как мужчина из кухни сидит сейчас за его столом, разрезает хлеб на привычные толстые ломти и думает, как избавиться от него, Ильи. Возможно, точно так же ему страшно. Мысль возникла, но удержать её он пока не захотел.

Он снова открыл сообщения Веры. Последнее было отправлено вчера в шестнадцать сорок восемь: «Если задержишься, просто скажи. Соня ждёт».