Химико. Рождение Шаманки

– Шум, – вдруг сказала жена, грузно поднимаясь на ноги. – Мне кажется, я слышу шум со стороны ворот.

Старик встрепенулся.

– Вернемся в дом.

– Сейчас. Только посмотрю, что там такое. Не дайте боги, медведь из леса пришел.

– Не ходи, – Дзай протянул к жене руку.

– Я сейчас. Если медведь, придется будить охотников. Мы тут ближе всех.

– Постой!

Но жена не слушала его. Вот она сделала несколько шагов, и вдруг тело ее, дернувшись, тяжело осело на землю. На миг облака разошлись и потрясенный Дзай увидел жену, безвольным кулем лежащую на земле. Шею Цуру насквозь пронзила длинная стрела. Кровь черным ручьем сочилась из тела, а остекленевший взгляд был уставлен в сторону частокола.

2

Дзай пережил жену на несколько мгновений.

Племя кокурю, напавшее на поселение той безлунной ночью, славилось жестокостью и отвагой. Кокурю не знали земледелия и не занимались промыслом. Они жили, устраивая набеги на небольшие деревни. Убивали мужчин, угоняли в рабство женщин и детей, разоряли запасы риса и другого провианта, собранного в деревенских хранилищах.

Иногда от кокурю получалось откупиться частью урожая. Иногда жители поселений ухитрялись встречать их во всеоружии и отражать набеги, но той промозглой осенней ночью никто в деревне не был готов к нападению.

Они пришли из леса. В темноте неслышно, словно лисы, перебрались через ров и подобрались к частоколу. Несколько часовых, несших дозор, упали, убитые из луков, и первые из нападавших, перебравшись на другую сторону, открыли ворота своим товарищам. Это были низкорослые люди с грубыми плоскими лицами. Нижнюю часть лица воинов покрывала сложная татуировка – знак принадлежности к племени кокурю. Длинные луки перекинуты за спину, короткие топоры в руках. Жестокий взгляд узких черных глаз не сулит пощады никому в мирно спящей деревне...

***

Во сне Сацу стояла по щиколотку в воде. Под ее ногами были мелкие покатые камешки, и теплое течение приятно омывало ее маленькие ступни. Ветер перебирал волосы, солнце согревало ладони, сжимающие прутик с завязанной на его конце веревочкой, что спускалась в воду, в которой носились туда-сюда бойкие серебристые рыбешки. Девочка улыбалась. Она знала, что спит, но было так приятно ощущать теплую воду, касающуюся ног, и ласковое прикосновение ветра, и солнечные лучи на коже… Шум реки низким гулом пронизывал все вокруг. Сацу знала, что если идти вдоль берега за течением, то скоро берега станут круче, раздвинутся, и реку в тех местах уже нельзя будет перейти вброд – слишком быстрым станет течение и слишком глубокими ее холодные воды. Но идти дальше по берегу она не собиралась. Ей нравилось стоять на мелководье и наблюдать за тем, как рыбки резвятся в череде солнечных бликов.

Вдруг Сацу ощутила, что у нее першит в горле. В него как будто набилась копоть. Все изменилось. Ветер перестал быть свежим и приятным, в воздухе потянуло тленом, смрадом, по голубому небосводу потекли серые и черные потеки. Девочка замотала головой, силясь отогнать морок, но смрад все усиливался, над водой закружились вороны, громким и резким карканьем заглушая мерный шум течения. Воды реки потеряли прозрачность. Сацу попятилась, потому что поняла, что щиколотки тонут в грязной жиже. Рыбки исчезли, от воды повалил дурно пахнущий пар. Девочка вдруг закашлялась, и с испугом обнаружила, что изо рта на ее маленькую ладошку вылетело облачно пепла. Что происходит? Горизонт кренился, словно пьяница, силящийся устоять на неверных ногах. Серое и черное, словно горячая смола, стекало дальше и дальше, и Сацу вдруг поняла, что уже не стоит, а лежит на камнях, и мир перед глазами кружится с неимоверной скоростью. Девочка встряхивала и встряхивала головой, пытаясь избавиться от дурного сна, но пробуждение не наступало, а один кошмар сменялся следующим.

Сацу лежала на полу землянки, а вокруг происходило что-то очень плохое. Отца не было. Мать, испуганная и растрепанная, прижимала к себе братишек. По лицу ее текли слезы. Вот она, на миг выпустив из рук детей, сделала два больших шага к своему ложу, схватила несколько шкур и спешно накрыла ими спящую дочь. Сацу хотела сказать, что не спит, что ни к чему накрывать ее с головой, но рот не слушался, а тело, казалось, было опутано невидимыми нитями.

В землянку ворвался ветер – полог с улицы открылся, у входа показался мужчина. В руке он сжимал топор, взгляд горел недобро, а нижняя часть лица скрывалась в сложном узоре татуировки. Сацу видела его через крошечную щелочку между шкурами. Она чувствовала исходившую от него ярость и страх братьев и матери. Хотела закричать, но рот не мог произнести ни звука. Как будто невидимые руки сжимали ее, не давая пошевелиться, и чей-то едва-уловимый голос шептал настойчиво: «Тише… тише».

Харуко закрыла собой детей. Воин, неприятно осклабившись, приблизился к ним. Мышцы руки, сжимавшей короткий топор, бугрились. Малыши жались к ногам матери. В землянке как будто выжгли весь воздух – Сацу вмиг стало нечем дышать и она окончательно провалилась в небытие.

Боги были милостивы к девочке. А может, не богов следует благодарить за то, что она пролежала тихо, не издав ни звука, все время, пока кокурю – воин с черным сердцем, расправлялся с ее семьей.

***

Она не знала, как долго пробыла без сознания, но, очнувшись, почувствовала, что невидимых пут больше нет. Шум снаружи прекратился, и только где-то совсем рядом раздавался неприятный чавкающий звук, словно кто-то шумно хлебал жидкость. Девочка осторожно высунула голову из-под вороха шкур.

У дальней стены лежала мать. Голова Харуко была раскроена надвое. Темная лужа крови окружала ее и изувеченные тела братьев. А над ними, склоняясь омерзительной тушей прямо к лицу матери, возвышалось нечто, напоминавшее одновременно жабу и очень некрасивую женщину. Грязная рубаха ржавого цвета обтягивала толстое туловище, под которым скрывались то ли ноги, то ли лапы. Передние конечности, похожие на человеческие, тварь протягивала к телу, туда же тянулась уродливая голова с безобразными, плоскими, но вполне людскими чертами и длинными спутанными волосами. Из приоткрытых губ сочилась слюна, как будто чудовище готовилось начать пир.

Сацу вдруг отчетливо поняла, что если это коснется матери, то ее духу никогда не попасть в Тростниковую Равнину. Превозмогая тошноту, она скинула шкуры и поднялась с ложа.

– Прочь! – выкрикнула Сацу злым детским голосом.

Жаба помедлила, потом нехотя повернула шею и уставилась на девочку выпученными водянистыми глазами.

– Уходи прочь, – повторила Сацу, сделав несколько шагов вперед.

Страха не было. В тот момент ей владело лишь одно чувство – уберечь, спасти от чудовища души, которыми оно собиралось полакомиться.

– Прочь-чь? – квакнула тварь, как будто пробуя на языке новое слово.

Тонкие губы растянулись в ухмылке, обнажив два ряда гнилых черных зубов.

Сацу сделала еще шаг вперед. Ей вдруг снова почудилось, что рядом с ней находится кто-то еще – могучий, готовый сражаться на ее стороне. Женщина-жаба как будто тоже это почувствовала. Водянистые глаза закрылись и открылись, потом закрылись и открылись еще раз, и, издав недовольное кваканье, она запрыгала к выходу, сотрясая тяжелым телом земляной пол.

Сацу опустилась рядом с матерью и горько заплакала. Её рука – перемазанная кровью, окоченевшая, бледная на фоне темной лужи, уже почти впитавшейся в землю… Страх, сильнейшее горе и обида наконец-то настигли ее. Сацу плакала, обнимая тело матери, сжавшись около нее в крохотный комочек. Неведомый кто-то снова покинул ее, и теперь совсем никого не осталось рядом.

Откуда-то Сацу знала, что отец тоже погиб. Единственной мыслью, не дававшей ей забиться в угол землянки и спрятаться там, была необходимость отыскать и его тело. Нельзя было допустить, чтобы чудовища добрались до него.

Очень долго девочка уговаривала себя отпустить руку, что расчесывала ей волосы и обнимала, когда ночами снились кошмары. Руку, что готовила вкусную мясную похлебку, что могла дать шлепка, когда дети сильно озорничали, но всегда дарила радость своими любящими прикосновениями. На братьев Сацу старалась не смотреть, чтобы снова не потерять сознание.

Все, что могло случиться с ней: беззаботная юность, первая любовь, замужество и рождение детей в счастливом браке – все было украдено, вычеркнуто из жизни рукой татуированного воина. Сацу почувствовала, что ненавидит его.

Наконец, девочка решилась. Отпустив мать, она медленно заковыляла к выходу.

3

Мир снаружи был печален и мрачен. Светало. Первые лучи солнца падали на тела жителей, лежащие между землянками в неестественных позах. Исполненные муки взгляды, застывшие в крике рты, вывернутые конечности. Смерть бродила по улицам, ухмыляясь гнилыми зубами черного рта. Смерть была грузной и отвратительной жабой, но Сацу больше не боялась ее. Она боялась людей, которые в этот момент были заняты тем, что опустошали деревенское хранилище.

Тело отца она увидела почти сразу. Он лежал недалеко от входа в жилище, откинув в сторону правую руку. Голова его была почти отделена от тела могучим ударом боевого топора. «Пытался помешать им проникнуть в дом, – с горечью поняла Сацу. – Безоружный». Она гнала из головы эти взрослые, чужие мысли.

Безобразной жабы видно не было. Сацу чувствовала, что тварь не тронула отца, но нужно было торопиться. Девочка подошла ближе, присела около отца на колени и положила обе руки на израненное тело. Пальцы тут же окрасились кровью, но девочку это не испугало. Она закрыла глаза и стала прислушиваться к тому, что нашептывал ей едва-различимый тихий голос. Он говорил ей о том, что теперь нужно совершить.

Если бы кто-то видел Сацу сейчас, то наверняка решил бы, что девочка помешалась от горя. Она раскачивалась из стороны в сторону, снова и снова, всё сильнее и сильнее. Красные от крови пальцы вжимались в отцовскую грудь с нарастающей силой, с бледных губ срывалось бормотание.

Через какое-то время она остановилась, резким движением вскинула ладони и с удивлением посмотрела на них. Теперь Сацу снова не чувствовала никого рядом с собой, но это было уже неважно – она знала, что должна делать. Склонившись над отцом и поцеловав его в лоб на прощание, она встала и подошла к следующему телу. Это был Кацуро, кузнец. Сацу помнила, как он не раз приносил отца домой после совместных попоек. Втаскивал его на своих могучих плечах в жилище и виновато смотрел на мать, недовольную тем, что они опять перебрали… У кузнеца была жена и четверо детей, которые, должно быть, лежали убитые в землянке, которую тот пытался защитить. Сацу медленно приблизилась, опустилась на колени и положила обе руки на широкую грудь кузнеца. Раз мико нет рядом, её долг защитить тела соплеменников от мерзкой женщины-жабы.

Так она переходила от одного тела к другому: от красавицы Мизу, которая весной должна была выйти замуж, к старосте Акури и его детям. От горшечника Удзи, отца Таро, к его матери, Итико. Сацу знала в поселении всех, и, накладывая руки на грудь, молила ками о том, чтобы их души не достались нечисти. Солнце давно взошло, но девочка не чувствовала ни усталости, ни страха, пока выполняла то, о чем нашептывал ей тихий голос внутри.

***

Кокурю заметил ребенка издали. Похоже, девочка была не в себе. Она, раскачиваясь, сидела у тела – перемазанная кровью, с закрытыми глазами, не замечая ничего вокруг. Сначала воин хотел убить и ее тоже – девчонкой больше, девчонкой меньше – но потом передумал: через несколько лет она может превратиться в красивую наложницу. Воин приблизился, схватил девчонку за длинные волосы и, не обращая внимания на крики, потащил туда, где, напуганные и униженные, жались друг к другу еще несколько детей. Будущие рабы. Люди, лишенные будущего.

ГЛАВА III

1[2]

Дорогу Сацу почти не помнила. Вспоминая потом, как, маленькая, преодолела этот долгий путь среди гор холодной осенней порой, она никогда не могла вспомнить подробностей. Шли дожди, ночами им редко удавалось погреться у костра. Все время болели ноги. Вот, пожалуй, и все, что она могла рассказать о тех печальных днях. И еще – безысходность. Сацу больше не верила, что жизнь может быть другой. Боль от потери семьи, постоянная усталость, страх… Она шла, потому что этого требовали надсмотрщики кокурю. Ела отвратительную пищу, которую давали им, потому что испытывала голод. Но даже мысли о побеге не приходило в ее голову: местность вокруг была незнакомая, и яснее ясного было, что лес и горы полны опасности и выжить здесь в одиночку шансов нет.

Часть кокурю с награбленной добычей вернулась в свое поселение, кочующее год от года по разным местам, чтобы враги не могли выследить племя. А другая часть, меньшая, продолжила путь по одним им ведомым тропам, чтобы, добравшись до богатого поселения Оэ, обменять там захваченных рабов на оружие, выделанные шкуры и рисовое вино.

Сацу не смогла бы вспомнить, сколько дней они провели в пути, подгоняемые палками кокурю, едва осмеливались замедлить шаг. И вот однажды хмурым утром, сделав после ночлега последний переход, их отряд оказался перед воротами Оэ.

Эти ворота были самым огромным, что Сацу видела в жизни. Крепкие, сбитые из бревен толщиной с голову ребенка, высотой в несколько человек, если бы кто-то стал так мерить их высоту. Город окружал частокол. Не чета тому, что стоял в родном поселении – стройный, высокий, с острыми заточенными верхушками. На сторожевой башне несли дозор лучники. Не охотники и гончары, по очереди заступившие в караул, а стройные высокие воины, с детства знакомые с тетивой и стрелами.

Оставив отряд дожидаться чуть поодаль, один из воинов приблизился к воротам и начал громко кричать о том, что они желают обменять рабов. После недолгих переговоров огромные ворота отворились, и отряд смог попасть внутрь.

***

– Эй, подруга, погляди-ка на этих страшилищ.

– Да уж, красавчики, – сплюнула некрасивая женщина, глядя вслед удаляющимся кокурю. – Как будто выбрались из пещер подземной сраны Ёми!

Местные с любопытством глазели на татуированных чужаков и сбившихся в кучку детей, семенивших по главной улице.

– А дети-то до чего чумазые! Смотреть страшно!

– Смотри-ка лучше за своими детьми! У этих бедняжек, наверное, и родителей нет в живых. Черти эти их на Место Мены тащат, не видишь что ли? А у твоих детей и мать, и отец живы, а все одно – бегают грязные, как чертенята.

– Старая ты ведьма! Мои дети хоть и чумазы, зато сыты и ночуют в тепле!

– Твоя правда, подруга. А этих бедняжек жалко…

2

Сацу сидела на земле, обхватив руками колени. С неба срывались холодные капли дождя, ветер проникал под одежду. Девочке было холодно, но она все равно продолжала сидеть в одиночестве, не спеша перебираться под большое камфорное дерево, под которым сгрудились остальные дети. Руки у нее были связаны, худые ноги покрывали ссадины и глубокие царапины, давно не мытое тело источало неприятный запах. Время от времени она тянула руки к лицу, чтобы вытереть слезы, но потом снова упрямо возвращалась в прежнюю позу.

Вокруг, несмотря на слякотную погоду, шел бойкий обмен. Меняли шкуры на ткань, оружие на оленину, кухонную утварь на вино. Место Мены – площадь перед домом правителя, кишела людьми как мелководье в жару головастиками.

Дом вождя был добротным – высоким, в три этажа, с плотной соломенной крышей, увенчанной птичьей фигурой из дерева.

– Сацу!

Чья-то рука легла на плечо девочки. Сацу вздрогнула, обернулась и увидела, что к ней подобрался Хиро, второй сын старосты. Выглядел мальчик не лучше, чем она сама: одежда в грязи, волосы спутаны, лоб и плечи в многочисленных ссадинах. Во время дороги кокурю охаживали девочек по ногам, чтобы не испортить лицо, а вот Хиро доставалось везде, куда могла дотянуться палка надсмотрщика.

– Хватит плакать, – мальчик строго посмотрел на нее. – Прекращай сейчас же. Иначе никто тебя отсюда не заберет.

– Ну и что? – вяло произнесла девочка. – Хуже быть все равно не может.

Хиро нахмурился.

– Еще как может. В рабстве у кокурю. Прекрати плакать, говорю тебе! Сейчас же вытри слезы и давай к нам.

Он показал на сидящих под деревом детей.

Сацу шмыгнула носом, размазала по лицу вновь выступившие слезы.

– Слушай, – доверительно зашептал мальчик, – прошлое не вернется. Они не оживут – ни мои, ни твои. Но мы-то живы! Как думаешь, хотела бы твоя мать, чтобы и ты погибла? Ты выжила, Сацу. Понимаешь?

Сацу едва-заметно кивнула.

– Мы должны жить дальше, – отчетливым шепотом произнес он.

– Зачем? – всхлипнула девочка. – И как?

– Как сможем.

Хиро улыбнулся ей краешком рта.

– Знаешь что? Мы выживем. И мы всегда будем друг у друга, даже если нас будут разделять многие ри[3].

– Правда?

Улыбка мальчика стала шире.

– Конечно правда.

С этими словами Хиро подтолкнул Сацу к остальным и она, поднявшись, послушно поплелась вслед за ним – туда, где под старым камфорным деревом, нахохлившиеся, словно птенцы, жались друг к другу остальные дети.

3

– Ты говоришь по-ханьски?

Вид человека говорил о том, что он привык быстро получать ответы на свои вопросы. Он был невысок, черные волосы с проседью собраны в узел, лицо обрамляла аккуратная борода и усы. А главное – взгляд: таким не смотрят рыбаки и крестьяне. Манера речи выдавала в нем чужестранца, несмотря на то, что одет он был так же, как и остальные люди на Месте Мены в тот час.

– Язык ханьцев мне неизвестен, – ответил кокурю, оглядев человека.

– Тогда изъясняйся проще, – отчетливо произнес чужестранец. – Скажи мне – кто эти дети?

– Рабы.

Человек внимательно обвел взглядом притихших детей. Скользнул взглядом по чумазым лицам девочек и задержался внимательными глазами на Хиро.

– Меня зовут Вэй, – назвал ханец свое имя, улыбнувшись одними губами. – Мой раб умер в дороге, и теперь мне нужен новый. Некому править повозкой, таскать поклажу и учить меня языку.

Кокурю хохотнул.

– Никто из них не научит тебя языку Ва лучше, чем ты уже говоришь, Вэй из Поднебесной.

Он грязным ногтем почесал подбородок и сплюнул себе под ноги.

– Править повозкой – дело нехитрое. Вот что я тебе скажу: эти сопляки трусливы. Никто из них не взялся за оружие, когда мы напали на их племя. Все они – малодушные трусы! Прикажи нести поклажу – будут тащить, пока не упадут без сил. Прикажешь мыть тебе ноги – вымоют, не сомневайся. Выбирай любого.

– Покажи-ка того мальчика, – ханец указал узкой ладонью на Хиро. – Он выглядит выносливым.

Кокурю подтащил мальчика ближе, бесцеремонно схватив за волосы, и задрал его голову так, чтобы ханец мог рассмотреть его лицо. Хиро скривился от боли, но не проронил ни звука.

– Ну, как он тебе, Вэй из Поднебесной?

Вэй бесстрастно разглядывал ребенка.

– Ты умеешь править повозкой? – произнес он, впившись в его лицо внимательным взглядом.

– Я быстро учусь, – стиснув зубы, процедил тот.

– Отлично, – произнес Вэй, обращаясь к кокурю. – Он мне подходит, поговорим о цене.

4

Ками избирают себе дев с открытым сердцем. Не каждая удостоится этой чести, а избранным не дано отступить от своего пути – жизнь мико подчинена тому, чтобы передавать слова ками людям Ва. Никто и ничто на свете не в силах этому помешать. Эта истина известна всем, а потому слово мико – приказ, ибо речен он не ею, а божеством, что говорит ее устами.

Шаманкой Оэ была Мизуки. Правая рука правителя, которая силой своего духа приносила ему удачу и наделяла способностью властвовать справедливо. Ками любили Оэ – ведь правитель Ёсиро чтил мико и с уважением внимал их словам, обращенным к нему через шаманку. Говорили, в юности Мизуки была дивной красавицей. Если бы ками не прибрали ее к себе, она могла бы выбрать в мужья любого мужчину! Но мужчине, какой бы силой, красотой и властью ни был наделен, никогда не сравниться с божеством. И никогда не забрать у божества выбранную им деву. Мизуки оставалась в Оэ и с ней оставалось благоволение ками – залог благополучия города и силы его правителя.

***

– Воин! Моя госпожа хочет посмотреть на детей!

– Так скажи своей госпоже подойти ближе.

– Госпожа велит тебе закрыть глаза, когда она приблизится.

– В своем ли ты уме, рабыня?

– Я не рабыня, – девушка гордо вскинула подбородок. – Моя госпожа – мико Мизуки. Тебе известно, кто это?

Кокурю досадливо поморщился.

– Я отведу взгляд, когда мико приблизится, если ей неприятно смотреть на меня.

– Мико тревожится не о себе, воин. Взгляд ее глаз жжет убийц. Но ты не из наших земель и не ей судить тебя.

– Передай своей госпоже, что я отведу взгляд, – повторил кокурю и больше не произнес ни слова.

Девушка кивнула и быстро засеменила на другую сторону площади. Вернулась она вместе с женщиной, облаченной в длинные белые одежды. Черные волосы пришедшей не были собраны в прическу, а свободно ниспадали до пояса. Лицо, покрытое белилами, хранило строгое и властное выражение. Это и была мико Мизуки – шаманка Оэ. Не спрашивая позволения, она прошествовала к камфорному дереву, под которым жались друг к дружке дети, и вглядываясь в лица, стала рассматривать их. Вот она остановилась подле Сацу, длинными пальцами взяла девочку за подбородок и, помедлив мгновение, торжественно произнесла:

– Здравствуй, сестра!

Когда Сацу ничего не ответила, женщина продолжила:

– Ками поведали мне о том, что я найду тебя здесь. Отныне беды твои закончились. Отныне и навсегда ты под их надежной защитой.

– Мне нужно это дитя! – обратилась она к кокурю повелительным тоном.

Тот был рядом. Стоял, уставившись на подол длинных белых одеяний шаманки. Он боролся с собой: бесстрашный воин, он хотел поднять взгляд… и не мог, страшась встретиться взглядом с глазами мико.

Сацу дотронулась связанными руками до рукава белых одеяний женщины.

– Госпожа! – робко пролепетала она.

Шаманка повернулась к ней.

– Для тебя я не госпожа. Ты мне сестра, и нет нужды бояться.

– Ты правда хочешь забрать меня? – собравшись с духом, произнесла девочка.

– Да, потому что такова воля богов, – ответила шаманка. – Маленькая мико сидит в грязи со связанными руками – где это видано?

Она нетерпеливо притопнула ногой.

– Эй, воин, немедленно развяжи ее руки!

Сацу посмотрела на нее умоляющим взглядом.

– Тогда возьми и остальных.

– Мне не нужны остальные. – Мико усмехнулась, обнажив белые зубы. – Мне нужна только ты.

– Прошу тебя… сестра, – взмолилась девочка, не отпуская ее рукав. – Ты должна взять всех нас.

– Что же я буду делать с ними?

Мико, похоже, была в замешательстве. Она переводила взгляд с девочки на сбившихся в кучку перепуганных детей.

– Главное – уведи их отсюда.

Мико внимательно посмотрела в ее худое перепачканное грязью лицо.

– Они убьют всех, кого не продадут, – прошептала девочка. – Ты должна их спасти! На это тоже воля богов.

Шаманка изогнула бровь, опять усмехаясь.

– Будь по-твоему, сестра. Несколько выкупленных детей – небольшая плата за то, чтобы оставить тебя здесь. Воин! – обратилась она к кокурю. – Я забираю всех детей.

5

– Так она и сказала! – усмехнулась мико.

В глазах ее плескалось веселье. Бледное, похожее на маску лицо плохо сочеталось с этим задорным взглядом.

– Ты должна их спасти. На это тоже воля богов, – произнесла она, подражая голосу девочки.

Ёсиро в задумчивости смотрел на шаманку. Такой ее видел, пожалуй, лишь он один. Для всех остальных у Мизуки, надменной и величественной, были совсем другие глаза.

– То есть, сегодня Оэ купил себе шесть голодных ртов?

– На то была воля богов, – ехидно заметила шаманка, послав правителю многозначительный взгляд.

– Ты довольна, Мизуки?

– О да, повелитель. Я очень, очень довольна, – Мизуки мечтательно улыбнулась. – Боги открыли мне, что ее сила превосходит мою собственную во много раз!