Химико. Рождение Шаманки

Ольга Куликова

Химико. Рождение Шаманки

МОЕЙ СЕМЬЕ С ЛЮБОВЬЮ

ЧАСТЬ I

ПРОЛОГ

Запах пота смешивался во влажном ночном воздухе с запахом шкур. Тлеющий очаг слабо освещал две фигуры, борющиеся на полу, перетекая одна в другую, издавая хрипы и сдавленные стоны. Через какое-то время они замерли, изможденные, и голова мужчины опустилась на грудь женщины. Он зарылся в ее волосы, длинные и черные, будто вороново крыло, а она молча гладила его, нежно касаясь пальцами волос, шеи и плеч.

– Ама, – шепотом произнес мужчина, – ты для меня дороже всего на свете. Я люблю тебя больше, чем возможно любить жизнь и все радостное, что в ней есть.

– Я знаю, – так же шепотом ответила женщина. – Я всегда это знала.

– И все-таки мне стыдно за то, что мы сделали.

– Нет нужды стыдиться, – ласково произнесла она.

– Я украл у тебя предназначение. Лишил тебя великого дара. Я раскаиваюсь в этом.

– Ты раскаиваешься в том, что сделал? В том, что касался моего тела, был там, где до тебя не был никто, и никто не будет? Неужели уши обманывают меня?

– Я люблю тебя, Ама, – с жаром повторил мужчина, – и преклоняюсь перед тобой. И горько сожалею о том, на какую судьбу наши чувства обрекли тебя.

Тихий ласковый смех был ему ответом. Женщина приподнялась на ложе, убрала свои роскошные волосы назад и ладонями обхватила лицо любовника.

– Нет нужды ни стыдиться, ни печалиться. Такова была воля богов. Боги захотели, чтобы твое семя наполнило меня. Знай, что я понесла и у нас родится дочь, которой суждено стать великой шаманкой, силой превосходящей и меня, и любую другую.

– Это правда? – взволнованно спросил мужчина.

– Правда, – ответила ему женщина. – Потому что так боги сказали мне.

ГЛАВА I

1

Отблески костра скачут по стенам, принимая самые причудливые формы. Вон тот похож на охотника с луком, а этот – на изогнувшуюся в танце красавицу. Молодой олень спасается от загонщиков, а дальше, дальше… интересно-то как! Бог ветра Сусанноо раздувает щеки, напускает на землю смертоносный тайфун… Костер трещит. Малышня притихла, распахнув глаза и раскрыв маленькие рты, и жадно вслушивается в речь старого Дзая – худого сказителя, который рассказывает детям о том, какой земля Ва была много-много лун назад.

Дождь в тот день лил, словно небесные водопады низвергались на землю, а наивный детский слух превращал его звуки в бой небесных барабанов. Голос сказителя расплывался, и сказки оживали, покоряясь детскому воображению, живому и неуемному. Боги сбрасывали надменные маски и, заговорщически улыбаясь, были тогда похожими на тех, кто жил и трудился в Ва – земледельцев, охотников и мастеров. Боги были совсем не страшными. Они не были ни мстительны, ни коварны – потому что дети не знают о том, что на свете есть коварство и месть.

Их было семеро – пострелят, слишком маленьких пока для работы в поле. В ясный день они помогали бы родителям и старшим братьям и сестрам, но сегодня небо рыдало, а потому старый Дзай присматривал за ними тут, в землянке с очагом посредине. Они сидели вокруг костра, завернувшись в шкуры, похожие на волчат, сгрудившихся вокруг тепла.

«В ту ночь над горами люди видели удивительное сияние золотого цвета, и дракона – вытянутого, словно огромный угорь, и гибкого, будто змей, который парил над деревьями. Дракон ронял слезы, оплакивая умершую красавицу Ото-химэ, и каждая слеза, падая на землю, превращалась в цветок удивительной красоты. Этих слез было так много, что к утру дракон занемог – он выплакал всю свою силу, и в изнеможении упал на холм из цветов и испустил на нем дух. Этот дракон был настолько огромен, что сам походил на гору. Когда прошло время и кости его истлели, на месте его гибели возник высокий холм, усеянный в любое время года цветами. Как такое могло произойти? – Дзай сощурил карие глаза, став похож на филина. – Я вам расскажу, как. Ватацуки-сама, ками леса, где дракон впервые повстречал красавицу Ото-химэ, пожелала увековечить память о влюбленных и превратила дракона в вечно цветущий холм. Мы зовем его Холм Леса Ватацуки. Кто-нибудь из вас, дети, знает, где это? Нет? – Дзай хмыкнул. – Этот холм находится в лесу у поселенья Оэ, куда наши горшечники раз в шесть лун отправляются менять свои товары на выделанные оленьи шкуры. Так-то. И если ты, Таро, попросишь отца взять тебя с собой, когда он отправится в Оэ в следующий раз, то упроси его показать тебе и холм, где испустил дух влюбленный в красавицу Ото-химэ дракон».

Таро важно кивнул, а остальные поглядели на него с завистью – надо же, счастливчик!

Дзай улыбнулся про себя – когда-то и его собственные дети сидели так же, завернувшись в шкуры, словно волчата. Не всем из них было суждено повзрослеть – дочку боги забрали совсем крохотной, а первенец, Дзути, был убит, защищая поселение вместе с другими мужчинами три весны назад. И все-таки его, Дзая, кровь и память продолжали жить в оставшихся детях и в детях их детей. А значит – традиция ремесла Ва не угаснет, потому что в мире нет ничего доступнее и важнее знания, передаваемого из рук в руки. Или истории, передаваемой из уст в уста.

Из всех детских лиц глаза Дзая чаще всего останавливались на личике Сацу. Большеглазом, озорном – чем-то она напоминала ему собственную дочь. Кто знает, если бы малышка осталась жива, была бы она сейчас похожа на эту девочку?

– Эй, Сацу, мать не пробовала тебя расчесывать? Такие длинные волосы не мешало бы познакомить с гребнем.

– Да, дедушка Дзай, знаю. Мама расчесывает меня. Но они почему-то путаются.

– Может, сказать твоей матери, чтобы обрезала их? – Дзай посмотрел на девочку с притворной суровостью.

– Ой нет, прошу тебя, не делай этого! У моей мамы такие красивые волосы! Я хочу, чтобы и мои были такими же.

– А ты сам видел ками леса Ватацуки?

Это уже Хиро, второй сын старосты. Шустрый мальчишка. Непонятно, почему отец прячет его от работы? Старший сын в это время уже ходил с ним на охоту, а Хиро все с малышами.

– Нет, сам я ее не видел. Но говорят, она прекраснее любой из земных красавиц.

– Кто говорит?

– Мико. Те, кто разговаривают с ками.

– Мико – это старухи с обвисшей грудью и набеленными лицами.

– Мико – это девы, которых боги избрали для себя. А обвисшая у них грудь, или нет, тебя не касается. Как не касается любого мужчины. Если будешь сквернословить, мико превратят тебя в мышь и раздавят, так и знай.

Хиро обиженно умолк.

– Все, сорванцы, отправляйтесь по домам. Да бегите быстрее, чтобы дождь не успел промочить вас до нитки!

Дети ждали следующей истории. Каждый из них хотел бы провести целый день, слушая у костра рассказы Дзая, но сегодня сказитель устал. Колени ломило, голова шумела от капризов погоды – ками дождя трудились на славу. День подходил к концу, костер начинал тлеть, пора было подбрасывать в очаг сухие ветки. Выпроводив детей, Дзай уселся на шкуры и, прикрыв уставшие глаза, долго вслушивался в шлепанье капель по крыше землянки. Для него этот звук не имел ничего общего с боем небесных барабанов. Дзай был стар, а старики лучше всех остальных знают, что боги могут быть и мстительны, и коварны. Боги заставляют смертных совершать вещи, о которых те потом молчат до того самого момента, пока дыхание не отлетит в Тростниковую Равнину. И даже после этого. Если, конечно, не хотят скитаться по равнинам и лесам неупокоенным духом. Дзай был стар. А потому не собирался перечить богам.

2

– Мам, почему опять каша? Я хочу мяса.

– Мяса нельзя, Сацу.

Мать выразительно посмотрела на нее, словно бы имея в виду вовсе не то, что только что произнесла. «Сколько раз я тебе объясняла?» – говорили ее глаза, и Сацу послушно кивнула, искоса взглянув на отца. Есть мясо было нельзя, потому что умер его старший брат, дядя Вакихико. Последние две луны все знали, что вскорости он отправится в Тростниковую Равнину – кожа его стала совсем бледной, глаза больше не блестели как тогда, когда он, изображая медведя, рычал и кружил Сацу и ее братишек в могучих объятьях. Весельчак Вакихико, великан с бесстрашным сердцем, любимец женщин и лучший охотник во всем поселении… так было до того, как он сорвался в овраг, преследуя лисицу, и острые камни вспороли ему живот.

Дедушка Дзай говорил, что то была вовсе не лиса, а оборотень. Он будто бы затаил обиду на дядю и заманил в овраг из мести. Сацу не знала, как было на самом деле. Она любила дядю, как любили все дети поселения – за то, что катал их на плечах, играл в «хромую обезьяну», за то, что был веселым и сильным... А теперь его почерневшее тело лежало в землянке на окраине поселения и мико не отходили от него уже семь дней, славя охотничью доблесть веселыми песнями и уговаривая ками отвести его в Тростниковую Равнину.

С уходом человека печаль ками накрывает всех, кто был с ним в родстве. Семье необходимо очиститься, но только по истечении положенного траура. Сацу и остальные родственники не ели мясо уже семь дней. Старшие не притрагивались к вину, отец не касался матери как мужчина касается женщины, и все они не мылись и не расчесывали волосы. Впрочем, это было меньшее, что беспокоило девочку. Скоро ее, отца, мать, братьев и всех остальных родных, даже малыша Тотчана, родившегося у маминой сестры прошлой луной, ждала река и очищение. А пока горшечник, отец Таро, лепил умершему погребальный сосуд, мико веселились у гниющего тела, а семья, как могла, скорбела.

Сацу поковыряла надоевшую кашу, миску с остатками вернула матери и, пока не стемнело, решила выйти на улицу. Смерть не особенно заботила ее. Она скучала по дяде, но, в конце концов, все люди отправляются в Тростниковую Равнину – кто-то раньше, а кто-то позже. Это Сацу давно усвоила.

Сацу шла мимо домов, но никто из ее приятелей не играл на улице. Она миновала хранилище зерна – единственное здание в деревне, не утопленное в земле, а поднятое над ней с помощью свай. Обошла склад с орудиями для обработки полей и оружием и приблизилась к частоколу и широкому рву, окружавшим поселение. Гулять дальше ей не разрешали.

За рвом начинались рисовые поля, уступами спускавшиеся вниз, а еще ниже, так далеко, что отсюда не разглядеть, шумела река. Что лежало за ней, девочка представляла лишь отдаленно. Где-то там, должно быть, очень-очень далеко, лежит Оэ, куда отец Таро раз в шесть лун отвозит менять свои горшки. От дедушки Дзая она слышала, что в месте, где твердь кончается, начинается океан – обиталище драконов ками. Сацу с трудом могла представить столько воды, чтобы вместить всех огромных рыб, живущих там, и ками, и подводный дворец драконьего властелина… Тот самый океан, из вод которого поднялась когда-то твердь, сгустившись каплями, что упали со священного копья богов-прародителей. А еще дальше, за морем – что?.. Ее детского воображения не хватало, чтобы заглянуть так далеко.

Солнце, уже почти прячась за пики гор, освещало мягким светом деревню, поля и лес, лежвший по правую руку от поселения. Сацу прищурилась – ей вдруг почудилось, что у самой кромки леса, там, где зелень трав переходит в вечернюю черноту густых деревьев, пляшет шустрый яркий комочек. Так и есть – пятнышко света, словно отблеск от последних лучей, посылаемых светилом на землю, вертелось и пританцовывало, словно бы дразнясь. Вот он я! Догонишь, пигалица?

Сацу тряхнула нечесаной головой – показалось? Нет, вот он, на месте, вертится и пританцовывает. Яркий, пушистый, рыжий… Да это лис! Красивый какой! Сацу прижалась носом к жердям частокола, силясь получше разглядеть через прорехи, что это за зверь такой? Хитрое животное, похоже, тоже заметило девочку и скалилось лукаво, повернув морду в ее сторону. Шерсть лиса блестела, роскошный пушистый хвост распадался на непоседливые хвостики, танцевавшие без остановки. Воздух вокруг лиса плавился, тек, и вот уже лис не один перед деревьями – рядом с ним, огромный и совсем не больной… дядя Вакихико! Дядя выглядел ну ни капельки не слабым, и уж точно не мертвым. В кожаном нагруднике, который надевал, отправляясь за дичью в лес, за спиной – знаменитый лук и не знавшие промаха стрелы. Он танцевал! Танцевал вместе с лисьим хвостом, а Сацу, затаив дыхание, стояла, вжавшись в частокол и думая, как такое может быть, и кто же тогда лежит в землянке на краю деревни? Над кем поют песни мико?

Лис отвернул морду и, похоже, совсем перестал обращать внимание на девочку. Лукавый взгляд его теперь был прикован к дядиному лицу, освещенному радостью. Дядя тоже не замечал Сацу. Он танцевал, улыбаясь лису, и Сацу вдруг поняла, что они уже не у входа в лес, а гораздо дальше, уже почти скрылись за деревьями, а ей нестерпимо хотелось протиснуться через частокол и бежать за ними вслед. Стойте! Меня подождите! Куда там – лис вместе с силачом скрылись с последними лучами солнца, и окрестности погрузились в темноту.

– Мама! Мама!

Сацу с криками понеслась по дороге назад, к дому. Босые пятки поднимали пыль, дыхание грозило вырваться из маленькой груди… а на другом краю деревни в этот самый миг две мико без сил опустились на пол землянки. Их белые одежды взмокли от пота, руки плетьми повисли вдоль туловищ, и прошло немало времени, прежде чем к ним вернулись силы хотя бы для того, чтобы протянуть руку к выдолбленной тыкве и сделать оттуда по несколько глотков воды. После этого старшая из них махнула рукавом в сторону входа и приказала:

– Ступай. Скажи им, что больше нет нужды скорбеть. Душа охотника теперь отправилась в Тростниковую Равнину.

3

Японские обычаи той поры, древние, как духи Ва, предписывали хоронить умерших только после того, как душа выйдет из тела и отправится дальше, в Тростниковую Равнину. Шаманки мико, могущественные девственницы, бдели над телом и убеждали ками показать усопшему путь, но никто не мог предсказать, сколько на это потребуется времени.

После того, как Огненный Лис увел Вакихико, его тело было готово для погребения. Нам, выросшим с убеждением, что телу после смерти суждено превратиться в прах, а душе воспарить в райские кущи, показалось бы диким то, что произошло после, но для людей, населявших Ва, это было самое естественное, что могло случиться. С помощью острого бронзового ножа кости Вакихико отделили от сгнившего мяса и сухожилий, очистили и промыли так, чтобы их чистота и белизна не вызывали сомнений, после чего поместили в большой сосуд, длинной более трех сяку[1]. Этот сосуд, изготовленный гончаром Тадзу, был захоронен в земле за границей поселения, с западной стороны. И с того самого момента члены его семьи перестали скорбеть, потому что причина для скорби исчезла – Вакихико был там, где ему надлежало быть, ками не испытывали недовольства, и жизнь продолжалась.

Мать строго запретила Сацу рассказывать кому-либо об Огненном Лисе. «Почему, мама?» – удивленно спрашивала девочка, но мать в ответ лишь прижимала ее к себе, крепко, так, что трудно было дышать, и шептала, уткнувшись в длинные волосы дочки: «Забудь, что видела. То был лишь сон, Сацу, и ничего больше».

Со временем ей и самой стало казаться, что танцующие хвосты Лиса, дядя Вакихико, здоровый и радостный – все это померещилось или приснилось, но однажды, долгим зимним вечером, произошло кое-что, что вновь заставило Сацу засомневаться.

Урожай давно был убран, на улице стояла холодная, сырая погода. Детей теперь не отпускали гулять допоздна, и Сацу помогала матери с братишками – играла и смешила их, посадив поближе к очагу. Тотчан – малыш маминой сестры Кику, тоже был с ними. Кику соорудила для него ложе из мягких шкур, покормила молоком и ушла вместе с матерью – женщины сегодня перебирали семена для новых посадок. Малыш сразу уснул и не доставлял хлопот, но Сацу опасалась, как бы веселые крики не разбудили его раньше времени. Поэтому поначалу она рассказывала братьям сказки, подражая дедушке Дзаю, но, честно говоря, получалось у нее не ахти.

Скоро детям стало скучно, и они начали возню. Что тут поделаешь? Cацу, не придумав ничего взрослого, с удовольствием присоединилась к веселью. Она изображала оборотня, широко разевая рот и издавая завывающие звуки, а малыши в восторге шарахались от нее, корчили гримасы и дразнились.

Вдруг в землянку ворвался ветер – кто-то отодвинул соломенный полог, закрывавший вход с улицы. Дети притихли и посмотрели наверх, туда, где возвышалась на земляных ступенях высокая фигура в белых одеяниях. Они не сразу сообразили, кто перед ними – свет от очага выхватывал из темноты длинную рубаху, густые волосы, спускавшиеся почти до пояса и широкое, набеленное лицо. У входа в землянку стояла мико и пристально оглядывала переставших играть детей. Вот она медленно спустилась по ступеням и приблизилась к Сацу. Ее черные глаза как будто впились в лицо девочки. Мико смотрела только на нее, и Сацу, как завороженная, заглядывала в горящие холодным огнем глаза шаманки.

– Ты Сацу? – спросила та, хотя, кажется, вовсе не нуждалась в ответе.

– Да, – робко прошептала девочка.

– Ты знаешь, кто перед тобой?

– Знаю, – кивнула она. – Ты мико Атотаки.

– Правильно, – улыбнулась шаманка, и белила на ее лице пошли трещинками.

Лицо напоминало маску – угловатое, бледное, жуткое, с прорезями глаз, темнотой схожих с самой безлунной зимней ночью. Но мико не казалась ни злой, ни рассерженной – она лишь внимательно разглядывала девочку, словно старалась отыскать что-то в ее лице.

– Ты должна пойти со мной, – произнесла она наконец.

– Я не хочу.

– Не хочешь? – шаманку, казалось, позабавил этот ответ. – Тебя не спрашивают, дитя. Тебя избрали боги для служения им. Хочешь ты этого, или нет, не имеет значения.

Костлявые пальцы сомкнулись на худеньком запястье девочки с такой силой, что Сацу от боли вскрикнула. И не смогла освободить руку.

– Ты должна, – повторила шаманка, глядя на Сацу повелительно. – Понимаешь меня?

В жилище снова ворвался сквозняк и Сацу, готовая заплакать от боли и несогласия, увидела, что к ним спускается мать. Вид у нее был очень рассерженный.

– Прочь из моего жилища, Атотаки! – голос матери звенел от возмущения.

– Ты говоришь мне – прочь? – недобро усмехнулась та в ответ.

– Именно так. Уходи. Если тебя застанет мой муж, он не ограничится словами.

Атотаки хмыкнула.

– Я пришла, чтобы взять твою дочь в ученицы.

– Сацу не из тех, кто гож тебе в ученье.

Глаза матери горели, щеки покрылись румянцем. Девочке очень хотелось кинуться к ней, но костлявые пальцы шаманки все еще сжимали ее руку.

– Ками считают по-другому, – недовольно проскрипела женщина с набеленным лицом.

– Уходи. Ты не можешь забрать моего ребенка силой, а по доброй воле я тебе ее не отдам.

Мико долго и пристально смотрела на женщину, словно бы взвешивая ее слова.

– Ты права, Харуко, – произнесла она, наконец. – Силой мне ее не забрать. Но ты знаешь, что бывает, когда шаманка избегает начертанного пути.

Харуко уверенным движением убрала руку Атотаки с запястья дочки.

– Уходи. Ей всего лишь шесть лет. Сацу – дитя, а не шаманка.

– Ошибаешься. Ками указали на нее в столь раннем возрасте! Ты должна гордиться, а не прятать ее!

– Уходи, – снова повторила Харуко и, заслонив собой дочь, указала шаманке на выход.

Та медленно повернулась и, не сказав больше ни слова, поднялась по земляным ступеням и вышла. У входа молча тряслась от страха Кику. Она слышала весь разговор до последнего слова, но не нашла в себе смелости встать на защиту сестры и племянницы. А может, ей и не стоило этого делать? Кто такие они с сестрой, чтобы перечить богам, если те решили избрать для себя малышку Сацу? Разумная мать с гордостью приняла бы такую честь.

***

Шаманка, раздосадованная, почти бегом возвращалась в горы, где в сухой пещере ожидала ее возвращения ученица. Еще одно ложе уже было устроено там – мико ожидали, что сегодня к ним присоединится младшая сестра. Однако этим вечером ками не пожелали вмешаться.

Мико бессильно сжимала и разжимала кулаки. Она, действительно, не могла увести ребенка силой. И не вернись так не вовремя мать Сацу, шаманке наверняка удалось бы уговорить девочку последовать за ней.

Самой Атотаки было двенадцать, когда у нее открылись глаза на то, кто она такая. Эта девочка и правда еще очень мала, но тем ценнее она должна быть для богов, раз ками указали на нее уже сейчас.

Однако не досада и не гнев сжимали сердце Атотаки, когда она, запинаясь о камни, пробиралась в темноте к своему скрытому от посторонних глаз жилищу. Сердце ее обуревали другие чувства – в узких темных глазах шаманки плескались смятение и страх. Женщина с набеленным лицом слишком хорошо понимала, что происходит, когда мико пытается уклониться от предначертанного ей пути.

ГЛАВА II

1

Поселение, где росла маленькая Сацу, лежало на склонах гор в центральной части острова Хонсю – главного острова Японского архипелага. В те древние времена, когда Будда и Конфуций еще не родились на свет, этой землей всецело правили божества, породившие ее, и вещи творились согласно законам, установленным ими. Один из этих законов гласил, что деве, избранной ками, следует принять свое предназначение и поступить в обучение к старшей шаманке, иначе беды обрушатся на нее и весь ее род. Кто знает, была ли вина матери Сацу, не пожелавшей отдать дочь, в том, что произошло, или все это случилось по какой-то другой причине, но великая беда настигла поселение спустя три ночи после того, как мико Атотаки хотела и не смогла забрать девочку.

В землянке на краю поселения во сне ворочался Дзай. Его мучали кошмары. Старик тихо стонал во сне, беззвучно шевелил губами, вытягивал руки и ноги, словно их сводило судорогой, чем очень мешал жене, Цуру – грузной женщине одних с ним лет, лежавшей рядом на ложе из шкур. В конце концов, Цуру не выдержала: села, убрав с лица поседевшие волосы, тихонько коснулась плеча мужа ладонью и прошептала: «Открой глаза. Это сон, Дзай. Всего лишь глупый сон». Старик замер, мгновение спустя глаза его открылись и измученный взгляд остановился на лице жены.

– Сон? – прошептал он.

– Сон, – кивнула Цуру, зевая. – Боги опять тебя мучают.

Старик, кряхтя, поднялся, кивнул жене и заковылял к выходу. Спертый воздух землянки, в которой крепко спали остальные члены семьи, сдавливал грудь, Дзаю отчаянно хотелось наружу. Цуру, вздохнув, пошла следом.

Вязкий мрак растекался во влажном воздухе, луну и звезды спрятали рваные облака, гонимые ками ветра по небосводу. Дзай устало опустился на траву, привалившись спиной к стоящей прямо на земле крыше своего жилища. Вперив в темноту невидящий взгляд, он тяжело вздыхал.

– Снова? – участливо спросила Цуру, с трудом устраиваясь рядом с мужем.

Старик кивнул.

– Что им всем от тебя нужно? Сколько можно мучить тебя этими отвратительными видениями?

Он не ответил.

– У меня дурные предчувствия, – продолжала между тем женщина. – Они внушают страх. А ты знаешь, муж, предчувствия редко подводят меня.

Старик снова кивнул.

– А ты не думаешь, – произнес он, наконец, – что так боги карают меня за свершенный обман?

– Одни боги карают за то, что заставили совершить другие? – Цуру хмыкнула.

– Боги мстительны и непоследовательны.

– Боги – это боги, – философски заметила Цуру. – Не нам им перечить.

Она глубоко вздохнула.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Дзай. Ты хочешь пойти к Харуко и рассказать все, что произошло тогда с ее малышкой. С девочкой, рожденной такой же безлунной ночью шесть лет назад. Я права? Молчишь. Знаю, ты хочешь так поступить. Но тебе не позволят этого сделать.

– Ты права, – в который раз кивнул старик.

Тяжелое молчание повисло между людьми, привалившись, сидевшими у входа в землянку. Каждый думал о своем. Женщина – о том, что муж в последнее время выглядит совсем плохо. Она тревожилась за его здоровье. А мужчина думал о плетеной из ивы люльке, о маленьком тельце, завернутом в конопляный отрез, и о мико, забравшей ребенка из его дрожащих рук. Сам бы он ни за что не осмелился причинить ребенку вред – после того, как боги забрали дочь, Дзай с нежностью относился ко всем детям.