Город улыбок

Антония Айрис

Город улыбок

От автора

Эта история похожа на сказку. В ней есть город, где Луну поднимают на тросах, кот, которого оштрафовали за то, что он не улыбался, и мастерская, где чинят улыбки.

Но это не совсем выдумка.

Люди в масках ходят рядом с нами. На работе, в очереди, за семейным столом. Они говорят «у меня всё хорошо» и улыбаются ровно настолько, чтобы никто ничего не спросил. А иногда такую же маску мы видим в зеркале.

И навсегда остаётся вопрос: кто там, под маской? Готовы ли мы к тому, что нас увидят? И есть ли рядом те, кто хочет нас увидеть?

Эта книга для тех, кто давно не плакал. И для тех, кто готов однажды снять маску. Хотя бы на минуту. Хотя бы за ширмой.

Антония Айрис

© Антония Айрис, 2026

Часть первая. До

Глава 1. Кот без улыбки

Кота оштрафовали во вторник.

Штраф выписали как положено: на гербовой бумаге, с печатью Палаты Одобрения, в двух экземплярах. «Кот серый, обыкновенный, по кличке Хмуря, неоднократно замечен у булочной на улице Кулис без маски и, следовательно, без улыбки. Взыскать три рыбьих хвоста или одну мышь. Обжалованию подлежит до закрытия Палаты».

Хмуря бумагу понюхал и сел на неё сверху. Платить он не собирался. Он вообще никогда ни за что не платил и считал, что город должен ему, а не наоборот.

В Городе улыбок улыбаться обязаны все. Люди, собаки, лошади, даже голуби на площади Колокола, хотя голубям выдают маски попроще, картонные, и к вечеру они размокают. Все, кроме одного серого кота с драным левым ухом. Хмуря укусил трёх мастеров, которые пытались примерить ему маску, и одного инспектора, который просто проходил мимо. Инспектора он укусил, как потом объяснила Забава, «на всякий случай, для порядка».

Забава прятала его пять лет. Это было нетрудно: Хмуря и сам прекрасно умел прятаться. Из дома он почти не выходил, днём спал на чердаке, а если и гулял, то тайком, по крышам, где его никто не видел. Улицы он не любил: на улицах все в масках, а он нет. Но каждое утро, на рассвете, в тот час, когда лебёдка за крышами только начинала со скрипом тянуть вверх солнце и улица ещё спала, он спускался по водосточной трубе и садился на лавку у булочной. Ненадолго. До первых ставней. Знали об этом трое: булочник, Мира и сам кот.

Мира видела это каждое утро. Её мастерская стояла в соседнем доме, Мира вставала раньше всех на улице, и когда она открывала ставни, кот уже сидел на лавке. Сидел не так, как сидят коты. Он сидел, как сидят рядом с кем-то. Чуть в стороне от середины, оставив место. Иногда тёрся головой о воздух у самого края лавки и закрывал глаза. Иногда мурлыкал так громко, что было слышно сквозь стекло. Однажды он даже перевернулся на спину и подставил живот, а это Хмуря не позволял никому, даже Забаве.

Лавка была пустая.

На этой лавке каждое утро сидела бабушка булочника. Маленькая, в шерстяном платке поверх маски, с кульком сухарей для голубей. Сидела до прошлой зимы. Прошлой зимой её унесли за Занавес, в маске, как полагается, и булочник поставил на подоконник свечу лицом к Луне. Свеча давно догорела. Огарок так и стоял.

Булочник старался на лавку не смотреть. Он выносил лотки с бубликами и смотрел на бублики. Выносил противень и смотрел на противень. А кот на пустой лавке мурлыкал.

В понедельник, рано-рано, мимо булочной шла Ябеда. В тот день она встала до рассвета, чтобы первой прийти в школу и проверить, кто опоздает.

Ей восемь лет, у неё две тугие тёмные косички с изумрудными бантами, и она замечает всё. Это её главный талант и главная беда. Ябеда остановилась, посмотрела на кота, потом на его морду без маски. Голую, серую, с усами. Ябеда ахнула, развернулась и побежала через дорогу к лавке ниток. Над лавкой ниток жила мадам Шепоток.

Мадам Шепоток выслушала, дала Ябеде мятную конфету и что-то записала в блокнотик.

Во вторник пришла бумага. Шёл бумажный снег, в Городе улыбок его сыплют с колосников по вторникам и праздникам, и почтальон стряхивал белые кружочки с конверта прямо на порог Забавы.

Через десять минут Забава была в мастерской. В одной руке у неё была бумага, в другой корзина. В корзине сидел Хмуря с выражением морды, какое бывает у кота, которого несут к врачу без его согласия.

— Читай, — сказала Забава и положила бумагу на верстак, прямо в лужицу алой краски.

Мира прочитала. Перечитала строчку про мышь.

— Мышь у тебя есть?

— У меня есть кот, — сказала Забава. — Это хуже. Он считает, что мыши ему должны. Собирайся. Идём в Палату.

— Мне работать.

— Тебе всегда работать. Пойдёшь свидетелем.

— Свидетелем чего?

— Того, что кот приличный.

Хмуря в корзине зевнул, показав все зубы, какие у него были.

Палата Одобрения занимала целый дом на площади Колокола. Высокий, с колоннами, которые с улицы казались мраморными, а вблизи были крашеной фанерой. Внутри пахло сургучом и чернилами. У стены стояла очередь человек в тридцать, и все держали улыбки. Держали изо всех сил: в Палате Одобрения за кислую улыбку могли и самим выписать бумагу. Одна дама держала улыбку уже так давно, что у неё дрожал подбородок. Старичок в котелке держал улыбку и спал стоя. Мальчик лет семи держал улыбку и маму за руку, и было не очень понятно, что из этого ему тяжелее.

Забава оглядела очередь, вздохнула и встала в конец. Корзину она поставила на пол. Хмуря немедленно высунул голову, и дама с дрожащим подбородком отшатнулась так, будто увидела голого человека. В некотором смысле так и было.

Через час они дошли до окошка.

За окошком сидела чиновница в маске с улыбкой «рада помочь». Сама она, судя по глазам в прорезях, не была рада ничему уже очень давно. Над её головой висела табличка: «Жалобы на улыбки животных». Рядом, левее, было ещё одно окошко, наглухо закрытое деревянным ставнем, с табличкой «Жалобы на слёзы». На ставне лежала пыль.

— Обжалование, — сказала Забава и положила бумагу.

Чиновница прочитала. Посмотрела на корзину.

— Это он?

— Это он, — сказала Забава. — Но он не житель.

— Простите?

— Закон говорит: улыбаться обязан каждый житель города. А кот налогов не платит, в выборах не участвует, на службу не ходит. Какой же он житель? Он гость. Пять лет гостит.

Чиновница долго смотрела на Забаву. Потом достала толстую книгу в коричневом переплёте, послюнила палец и стала листать. Листала она медленно. Очередь за спиной перестала дышать: такого в Палате Одобрения не было давно.

— «Все существа, находящиеся в черте города», — прочитала наконец чиновница.

— А он на крыше, — сказала Забава. — Крыша не в черте. Крыша над чертой.

Мира закрыла лицо рукой. Под маской это было не очень заметно, но рукой она всё равно закрылась.

Чиновница ещё полистала. Потом что-то зачеркнула, что-то вписала, поставила печать. Печать опустилась с таким стуком, что старичок в котелке проснулся и сказал «да-да, конечно».

— Штраф отменяется, — сказала чиновница. — За недоказанностью.

Забава повернулась к очереди с видом человека, который только что выиграл войну. В очереди кто-то тихо хлопнул в ладоши. Один раз. Потом испугался и сделал вид, что поправлял перчатку.

— Но, — сказала чиновница.

Забава повернулась обратно.

— Но маска коту положена. Сегодня, до закрытия Палаты. Иначе штраф вернётся, и уже двойной.

— Шесть рыбьих хвостов? — уточнила Забава.

— Или две мыши, — сказала чиновница и закрыла окошко.

До закрытия Палаты оставалось четыре часа. Маска для кота делается за три. Если, конечно, кот согласен.

Хмуря согласен не был.

В мастерской Мира уже потянулась к полке с заготовками, но Забава её остановила.

— Не надо. Своему коту я сделаю сама.

— Ты же не умеешь.

— Зато я его люблю, — сказала Забава. — Это важнее.

Она вытряхнула из сумки жестяную коробку из-под печенья, красную, лакированную, с золотыми завитушками. Печенье Забава высыпала на верстак, а крышку взяла себе. Крышка была круглая, размером с чайное блюдце. Забава сама вырезала в ней ножницами Миры две прорези для глаз, кривоватые, одну чуть выше другой. Потом прорези для усов, по шесть с каждой стороны, и на это ушло полчаса, потому что ножницы всё время соскальзывали. Мира сидела рядом, ела печенье и не вмешивалась, хотя руки у неё так и чесались поправить.

— Левый глаз выше, — не выдержала она наконец.

— Это чтобы он смотрел с прищуром, — сказала Забава. — Он у меня всегда с прищуром.

Потом она взяла кисть. Высунула кончик языка, хотя под маской этого никто не видел, и нарисовала улыбку. Широкую. С ямочками. Самую весёлую, какую только можно нарисовать на лице того, кто терпеть не может веселиться.

Маска вышла кривая, смешная и ни на что не похожая. Мира посмотрела на неё и подумала, что сама так никогда бы не сделала. И что это, пожалуй, лучшая маска для кота во всём городе.

Потом они надевали маску втроём. Мира держала кота. Забава держала маску. А третьим был булочник, который зашёл с бубликами, увидел, что творится, поставил поднос и сказал: «Давайте я за лапы». Через минуту у булочника были расцарапаны обе руки, у Забавы порвана шаль, а у Миры в косе застряла кошачья шерсть и почему-то бублик. Хмуря сидел на верстаке в красной жестяной маске с весёлой улыбкой и смотрел на них так, что всем троим стало немного стыдно.

А потом все трое расхохотались. Булочник смеялся, держась за поцарапанные руки. Забава смеялась так, что звенели браслеты. Мира смеялась беззвучно, только плечи тряслись. Хмуря посмотрел на них, отвернулся к стене и стал вылизывать лапу. Улыбка на маске продолжала улыбаться. Ей было всё равно, что чувствует кот.

Бумагу с печатью «маска надета» они успели сдать за четверть часа до закрытия.

Утром Мира, как всегда, открыла ставни.

Хмуря шёл по улице к булочной. В красной маске он шёл немного боком, как будто маска была тяжелее его самого. Он запрыгнул на лавку. Сел, как всегда, чуть в стороне от середины, оставив место.

Подождал.

Потёрся головой о воздух у края лавки. Воздух остался воздухом.

Хмуря потёрся ещё раз. Потом встал, обнюхал лавку от края до края, заглянул под неё. Посмотрел на дверь булочной, на окно с огарком свечи, снова на лавку. И долго сидел, глядя в пустое место рядом с собой. Так долго, что булочник вышел с подносом и остановился на пороге.

Потом кот спрыгнул с лавки и ушёл. Не оглядываясь. Больше он туда не приходил.

Булочник постоял. Поставил поднос на подоконник рядом с огарком. Снял фартук, аккуратно сложил его. И впервые с прошлой зимы сел на лавку сам. Чуть в стороне от середины. Оставив место.

Мира смотрела на него из окна мастерской. Она не знала, почему кот перестал приходить. Никто в городе этого не знал.

Коты слишком много видят. Пока на них нет маски.

Глава 2. Мастерская на улице Кулис

Мастерскую Миры легко пропустить, если не знаешь, где искать. Но те, кому надо, находят. С утра до вечера.

Она стоит в конце улицы Кулис, между булочной и лавкой ниток, и вывеска у неё такая маленькая, что её закрывает даже воробей, если сядет. Внутри от пола до потолка висят маски. Сотни белых лиц на гвоздиках, и все улыбаются. Новые посетители от этого вздрагивают. Старые здороваются с масками, как с соседями. Посередине стоит верстак, весь в пятнах краски, над ним лампа с зелёным абажуром, а на краю верстака чашка чая. Чай в ней всегда остывший. Мира наливает его горячим, ставит на край и забывает. Так повторяется по пять раз на дню, и за двадцать лет работы она, кажется, ни разу не допила ни одной чашки, пока она была тёплой.

Колокольчик над дверью звякнул в восемь утра.

Первой пришла дама с корзинкой и большими планами. В субботу у неё собиралась вся родня, и ей нужна была улыбка «я рада вас видеть».

— С запасом, — сказала дама. — Приедет золовка.

— Насколько с запасом? — спросила Мира.

Дама подумала.

— Приедет золовка с мужем.

Мира кивнула и сняла с полки заготовку пошире.

Заказов в мастерской всегда много, в Городе улыбок без работы мастер масок не сидит. А вот видов у них, если честно, всего штук шесть. Улыбка «у меня всё хорошо». Улыбка «я совсем не обиделась». Улыбка «мне не больно». Улыбка «я рада вас видеть», её берут перед праздниками. Улыбка «я справлюсь». И улыбка «я не устала». Последнюю заказывают чаще всех, её Мира может нарисовать с закрытыми глазами.

Это и проверил в то утро булочник.

Он вошёл, не стучась, с подносом бубликов, поставил его на верстак и сказал:

— Спорим, не сможешь. «Я не устала». С закрытыми глазами. На двенадцать бубликов.

— Спорим, — сказала Мира, не поднимая головы.

Булочника зовут Мякиш. Он большой, круглый и широкий, весь в муке, а маска у него с самой простой улыбкой «доброе утро», которую он не меняет двадцать лет, потому что, говорит, утро у него всегда доброе, а остальное неважно. Руки у него до сих пор были в царапинах от вчерашнего кота.

Мира закрыла глаза. Булочник для верности накрыл ей глаза ещё и своим полотенцем, от которого пахло тестом и корицей. Мира взяла кисть. Подышала на неё. Провела первую линию одним махом, потом вторую, потом подняла кисть и поставила две маленькие тени в уголках, там, где у уставших людей улыбка держится на последней нитке.

Булочник снял полотенце. Посмотрел на маску. Посмотрел ещё раз.

— Нечестно, — сказал он.

— Почему?

— Она лучше, чем с открытыми.

Он отсчитал двенадцать бубликов, вздохнул над каждым, как над родным, и ушёл. Мира разложила бублики на подоконнике, для всех, кто зайдёт. К обеду их не осталось.

В полдень пришёл мальчик лет десяти с маской младшего брата в руках. Брат уронил её с подоконника, и на подбородке откололся кусочек. Мальчик держал маску в двух ладонях, как птенца, и очень боялся, что брату теперь попадёт.

— Ничего страшного, — сказала Мира. — Скол. Залепим, и не будет видно.

— Совсем?

— Совсем.

Она замешала белую пасту, залепила скол, разгладила, подсушила над лампой. Мальчик смотрел, не мигая. Когда Мира отдала маску, он долго разглядывал подбородок и не нашёл.

— А вы и большие так чините? — спросил он. — Которые не видно?

Мира на секунду остановилась.

— Большие не чинят, — сказала она. — Большие меняют на новые. Беги.

Мальчик убежал. Колокольчик звякнул ему вслед.

В обед колокольчик не звякнул, а лязгнул. Так он лязгает только от Забавы.

Забава вошла с корзинкой, в корзинке лежал хлеб, сыр, два апельсина и кот. Кот был в маске. Красная жестяная крышка с кривыми прорезями сидела на нём чуть набок, улыбка с ямочками смотрела в потолок, а сам Хмуря смотрел из прорезей так, что булочник, заглянувший следом за бубликами, тихо попятился и ушёл без бубликов.

— Обед, — объявила Забава и вывалила всё на верстак, прямо на эскизы.

Хмуря выбрался из корзины и пошёл по мастерской. Он был здесь впервые. Раньше Забава его сюда не носила: мастерская масок для кота без маски была примерно как полицейский участок для вора. Теперь бояться было нечего, и Хмуря решил осмотреться.

Маску на него надели только вчера, а кота уже было не узнать. Тот, кто пять лет ходил только по крышам и только в темноте, теперь средь бела дня шёл по улице Кулис посередине мостовой, как городской голова. Заходил в булочную. Сидел на крыльце у Палаты Одобрения. Сегодня с утра его уже видели на площади Колокола, где он с презрением смотрел на голубей в картонных масках.

— Свобода, — сказала Забава, глядя, как он вышагивает по мастерской. — Пять лет прятался, а теперь ему всё можно. В маске-то.

Мира ничего не ответила. Она смотрела на кота и думала, что это странная свобода. В маске можно ходить везде. Только ходишь уже не совсем ты. И вопрос, стоит ли оно того, коту, кажется, ещё не пришёл в голову.

Он прошёл вдоль стены. Сотни белых лиц на гвоздиках улыбались ему сверху. Хмуря остановился. Посмотрел на них. Они смотрели на него.

Шерсть у кота встала дыбом от ушей до кончика хвоста. Он выгнул спину, зашипел на всю стену сразу, а потом, для верности, на каждую маску отдельно, начиная с левого нижнего ряда. На двадцатой маске он охрип, плюнул и залез под верстак.

— Он их не одобряет, — сказала Забава с набитым ртом.

— Он прав, — сказала Мира. — Я их тоже не всегда одобряю.

Это было сказано в шутку, но Забава посмотрела на подругу внимательно. Забава вообще иногда смотрит внимательно, хотя по ней не скажешь.

— Лунщик опять приходил? — спросила она. — Со своей маской, которую не надо чинить?

— Почему опять?

— Потому что он приходит каждый четверг. А маска у него целая уже полгода. Я проверяла.

— Ты проверяла его маску?

— Я проверяю всё, что касается тебя, — сказала Забава и разломила апельсин пополам. — Кто-то же должен.

Мира не ответила. Она чистила апельсин очень сосредоточенно. Так она работает над самыми тонкими заказами.

Из-под верстака на них смотрел Хмуря. Потом он выбрался, подошёл к окну, запрыгнул на подоконник и уставился на лавку у булочной. Лавка была пустая. Кот смотрел на неё долго. Потом отвернулся, спрыгнул и лёг Мире на ноги, тяжёлый, тёплый, с жестяной крышкой на морде. Лёг по-хозяйски, как на своё.

— Предатель, — сказала Забава без всякой обиды.

После обеда она ушла, а кота унесла в корзине. Хмуря из корзины смотрел на Миру, пока за ними не закрылась дверь.

В три часа пришёл господин Бархатов.

Его знала вся улица: самый нарядный мужчина в квартале, сюртук цвета сливы, трость с серебряным набалдашником, маска с тонкой улыбкой, подкрученной в уголках, как его усы когда-то. Он сел на табурет для клиентов, положил трость поперёк колен и долго говорил о погоде, о новых фонарях на Колокольной и о том, что булочник опять подорожал. Мира работала и слушала вполуха. Люди часто начинают с погоды, когда им трудно начать с главного.

— У нас с женой годовщина, — сказал наконец Бархатов, глядя на трость. — Двадцать пять лет. Нарисуйте мне что-нибудь… счастливое. Чтобы было видно, что я счастлив в браке.

Мира кивнула. Потом взяла лупу и наклонилась к его маске, как будто проверяет, хорошо ли лежит краска. Клиенты всегда думают, что она проверяет краску. Мира никогда их не разубеждает.

По маске господина Бархатова, от левого виска к подбородку, шла трещина. Тонкая, почти невидимая. Мира посмотрела в неё.

Под трещиной был вечер. Улица, фонарь, карета у знакомого дома. В доме горит окно, за занавеской ходит женщина, ставит на стол две тарелки. А в карете сидит господин Бархатов, без маски, немолодой и очень усталый, и смотрит на окно. Сидит час. Потом ещё час. Женщина в окне садится за стол одна. А он всё сидит в карете, сжимая трость, и не может выйти. Потому что если он войдёт, ему придётся что-то сказать. А он не знает что.

Мира отложила лупу.

— Улыбку я вам сделаю, — сказала она. — Только сначала одна просьба. Не мне, вам.

Господин Бархатов приподнял бровь, насколько это возможно в маске.

— Сегодня вечером, когда подъедете к дому, выйдите из кареты сразу. И постучите в дверь.

— В свою дверь?

— В свою. В свой дом тоже можно стучать. Иногда это самое правильное.

Бархатов долго молчал. Потом встал, поклонился чуть ниже, чем принято, и ушёл, так и не дождавшись улыбки. Трость он забыл. Вернулся за ней через минуту, совершенно растерянный, и снова ушёл.

К вечеру поток кончился. Мира закрыла ставни, зажгла лампу и стала мыть кисти. Вода в банке стала розовой от алой краски, потом мутной от белой, потом золотистой, а потом вдруг синей. Синей краски у Миры на полке нет. Синюю в Городе улыбок продают только в аптеках, по рецепту, и только в крошечных пузырьках. Но вода в банке была синей, и Мира смотрела на неё дольше, чем на любую другую.

Потом вылила воду, вытерла банку и пошла к окну задёрнуть занавеску. По пути она, как всегда, наступила на половицу у окна. Половица ответила глухим звуком, не таким, как остальные. Мира это знала. Она каждый вечер наступала на неё, проверяя, на месте ли что-то. И каждый вечер оно было на месте.

Когда Мира нагнулась за упавшей кистью, в кармане фартука что-то тихо звякнуло. Что именно, она не показала даже лампе.

На улице уже горели фонари. Над крышами, ровно в девять, Лунщик поднимал Луну, и тросы тихонько пели. Лавка у булочной была пустая. Хмуря туда больше не ходил. Зато в доме напротив, над лавкой ниток, светилось окно.

В окне сидела мадам Шепоток. Кругленькая, в кружевном чепце, с блокнотиком на коленях. Она что-то писала. Писала, писала, писала.

И подняла глаза ровно тогда, когда Мира взялась за занавеску.

Мира задёрнула её до конца. А потом, подумав, вторую тоже, хотя второй занавески на этом окне никогда не было, и пришлось повесить на гвоздик старую шаль.

Глава 3. Урок правильной улыбки

За Мирой прислали из школы в четверг, сразу после второго звонка.

Прислали не кого-нибудь, а самого школьного сторожа, хромого и важного, в маске с улыбкой «всё под контролем». Он постучал в мастерскую тростью, откашлялся и сообщил, что у ученика третьего класса случилась трещина и что госпожа учительница просит мастера срочно, потому что урок не может продолжаться, пока в классе трещина.

— Какая трещина? — спросила Мира, уже доставая сумку с инструментами.

Сторож понизил голос.

— От смеха.

Мира остановилась.

Трещины бывают от многого. От обиды, от страха, от боли, от усталости, от того, что долго держал что-то в себе. От смеха трещины не бывает почти никогда. Для этого надо смеяться очень сильно, очень долго и очень по-настоящему. Взрослые так не умеют. Дети иногда умеют, но их быстро отучают.

Школа на площади Колокола была похожа на торт, который забыли доесть: три этажа, белые колонны, жёлтые стены и много лепнины, местами отвалившейся. Над входом висела латунная доска: «Учимся улыбаться правильно». В коридорах пахло мелом и варёной капустой. Где-то тикал метроном.

Метроном тикал в третьем классе.

Класс был полон детей в маленьких белых масках. Все сидели ровно, сложив руки на партах, и улыбались. На доске мелом было написано: «Урок 14. Правильная улыбка. Держим на счёт». У доски стояла учительница, высокая и прямая, в сером платье, с указкой и улыбкой такой ровности, что её, наверное, проверяли по линейке. Звали её госпожа Сдержанова.

— Держим! — говорила госпожа Сдержанова под стук метронома. — Раз. Два. Три. Уголки вверх. Четыре. Пять. Никто не шевелится. Шесть…

На слове «шесть» на задней парте кто-то прыснул.

Это был Смешок. Мира узнала его сразу: вихрастый, рыжеватый, с веснушками, которые торчали даже из-под краёв маски. Сын богатой Завидки. Он сидел, согнувшись над партой, и трясся. Не от страха. Он пытался не смеяться так отчаянно, что смех выходил из него маленькими толчками, как пар из чайника, у которого придавили крышку. По его маске, от уголка улыбки к виску, бежала тонкая свежая трещинка.

— Смешок! — сказала госпожа Сдержанова, не поворачивая головы.

Смешок прыснул снова. Весь класс замер. Тридцать маленьких улыбок держались изо всех сил, и было слышно, как тридцать детей не дышат.

— Что смешного? — спросила госпожа Сдержанова.

— Ничего, — выдавил Смешок. — Простите. Ничего.

— Тогда почему ты смеёшься?

— Потому что ничего, — сказал Смешок и заплакал от смеха.

Тут подняла руку девочка с первой парты. Две тугие косички, изумрудные банты. Ябеда, его младшая сестра, хотя училась почему-то в том же классе, потому что, говорили, слишком рано научилась читать и всё время читала чужие записки.

— Госпожа учительница, — сказала Ябеда звонко. — Он смеялся по-настоящему. Я слышала. Он с утра смеётся. Он смеялся, когда папин портрет в столовой опять перекосился. И когда мама сказала «опять». И когда…

— Достаточно, — сказала госпожа Сдержанова. — Благодарю за бдительность. Пять баллов.

Ябеда села и аккуратно сложила руки. На её маске не было ни одной трещины. Мира посмотрела на неё внимательно, и её почему-то это не обрадовало.

Смешка вывели в коридор. Мира усадила его на подоконник, открыла сумку и разложила инструменты. Мальчик сидел смирно, только иногда вздрагивал, когда смех снова пытался вылезти наружу.

— Больно? — спросила Мира.

— Нет. Щекотно.

— Это хорошо. Значит, неглубокая.

Она взяла лупу. Смешок, как все клиенты, решил, что она проверяет краску. Мира наклонилась к трещине и посмотрела.

Под трещиной была столовая. Огромная, изумрудная, с бесконечно длинным столом. На стене висел портрет военного в маске и с орденами, и портрет этот был слегка перекошен. В конце стола сидела женщина в жемчугах и смотрела в пустую тарелку. А под столом сидел маленький Смешок без маски, обнимал колени и хохотал. Беззвучно, до слёз, держась за живот. Хохотал над перекошенным портретом, над тишиной, над тем, как громко в этом доме звенят ложки. Он смеялся, потому что больше в этом доме смеяться было некому, а если не смеяться совсем, становилось слишком страшно.