Ковчег

Он повёл Бочку посередине, в полной темноте, по эхолоту, не включая прожектор. Огоньки проплывали по сторонам, справа и слева, медленно, тихо, сначала далеко, потом близко, потом совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки от иллюминатора, голубые, мягкие, и под каждым в отблеске угадывалась пасть. Ни одна не двинулась. Они ждали, что он подойдёт к ним сам.

Он не подошёл.

Станция у реки была другой.

Он понял это ещё в тоннеле, когда эхолот показал, что впереди свод уходит вверх. Высоко вверх, выше, чем на других станциях. А потом впереди, в темноте, появился свет. Не голубой, не мягкий, не пульсирующий. Жёлтый. Тёплый. Неровный. Свет огня.

Он вывел Бочку из тоннеля на платформу и остановился.

Станция была круглой, под куполом. Купол был высоким, метров пятнадцать над платформой, и под куполом стояла граница — серебряная, плоская, широкая, во весь купол. Над границей был воздух. Много воздуха. Купол был герметичным, и вода, поднимаясь, загнала воздух под него и заперла, и он остался там на семь лет.

А над границей, в воздухе, горели огни.

Джеймс поднял лодку медленно, глядя вверх. Огни были фонарями. Лампы, керосиновые или масляные, висели на крюках, вбитых в купол, на верёвках, натянутых между колоннами. Под ними, на высоте, над водой, был настил: доски, двери, листы фанеры, уложенные на балки, прикрученные к колоннам, к старым светильникам, к чему угодно. Настил шёл по кругу купола, ярусом, и на нём стояли какие-то будки, шалаши, натянутые полотнища. Висело бельё. С края настила в воду спускалась лестница, верёвочная, с деревянными перекладинами.

И на настиле стояли люди. Смотрели вниз. На свет его прожектора, бьющий из воды.

Джеймс выключил прожектор.

Он всплыл к самой границе и открыл верхний люк. Не до конца: на ладонь. Воздух, который пошёл внутрь, был прохладным, затхлым, но живым. В нём пахло дымом, рыбой, сыростью и людьми. Он поднялся и высунул голову из люка.

Над ним, на настиле, у края, стояли пятеро. Двое держали в руках остроги — длинные шесты с наконечниками из заточенной арматуры. Третий держал фонарь. Четвёртый, мальчишка, просто смотрел. Пятой была женщина.

Она была старой. Седые волосы, длинные, заплетённые в косу, перекинутую через плечо. Лицо худое, белое, как у всех, кто долго живёт без солнца. Глаза светлые, очень светлые, почти прозрачные. На ней было что-то вроде куртки, сшитой из кусков брезента и резины. Она не держала оружия. Она стояла на краю настила, сложив руки на груди, и смотрела на Джеймса сверху вниз.

— Ты с той лодки, — сказала она. — С большой. Которая стоит у эстакады.

Джеймс молчал.

— Мы слышали, как ты шёл по тоннелю. Ты шёл толчками. Умно. Мои так ходят. Мало кто догадывается. — Она помолчала. — Меня зовут Агата. Что тебе нужно?

— Река, — сказал Джеймс. — Что за мостом.

— Зачем?

— Нам выходить.

— Через мост? Там Крюк.

— Знаю.

Агата смотрела на него долго. Потом обернулась к мальчишке с фонарём.

— Подай ему руку.

На настиле было тесно. Доски прогибались под ногами, и под досками, в метре ниже, стояла чёрная вода, в которой отражались огни. Агата провела его вдоль края, мимо будок, мимо людей, которые выглядывали из-под полотнищ. Их было много. Тридцать, может, сорок. Белые лица, светлые глаза, все одинаково худые, одинаково одетые в брезент и резину. Дети тоже. Ребёнок лет пяти сидел на краю настила и болтал ногами над водой, и в руке у него была рыба, сырая, маленькая, и он ел её, как яблоко.

Посередине купола, на самом широком месте настила, был очаг. Железный лист на кирпичах, и на листе тлели угли. Над углями висел котёл. От очага вверх, к центру купола, шла труба, жестяная, составленная из кусков, и уходила в потолок, в чёрную дыру, где раньше, наверное, была вентиляционная решётка.

— Шахта, — сказала Агата, проследив его взгляд. — Выходит наверх. В будку на набережной. Будка стоит выше воды. Оттуда воздух. Мы качаем его мехами, вот этими, по очереди, каждые два часа. Дым уходит туда же. Семь лет так.

— Семь лет, — повторил Джеймс.

— Семь лет, — сказала Агата. — Мы пришли сюда в первый день. Когда вода пошла. Спустились, потому что здесь было глубоко и тепло, и думали переждать. Потом вода поднялась. Выйти было уже некуда. Мы остались. Сначала нас было двести, потом меньше.

Она села на ящик у очага. Показала ему на другой. Джеймс сел.

— Наверх никто не хочет? — спросил он.

— Хочет. Иногда. Уходят. — Агата протянула руки к углям. Руки были узловатыми, с распухшими суставами. — Возвращаются тоже. Не все.

— Почему возвращаются?

— Потому что наверху выбирают, кого кормить, — сказала Агата. Она сказала это спокойно, без нажима. — А здесь никто никого не выбирает. Рыбы хватает на всех. Воздуха хватает на всех. Мало, но на всех. Здесь никого не оставляют на крыше. — Она посмотрела на него. — Ты ведь знаешь, о чём я. У вас на лодке тоже считают.

Джеймс смотрел на угли.

К очагу подошёл человек. Средних лет, тощий, с редкой бородой, с острогой в руке. Сел рядом с Агатой на корточки, посмотрел на Джеймса.

— Вы на юг? — спросил он.

— На юг.

— К убежищу?

Джеймс промолчал.

— Я слышал про него, — сказал человек. — Давно. От тех, кто сверху приходил. Говорят, там тепло. Говорят, там теплицы. И ещё говорят… — Он помолчал, глядя в угли. — Говорят, когда люди туда пришли, в самом начале, ворота уже были закрыты. Изнутри. И никто не открыл. Никому.

Угли потрескивали. Где-то наверху, под куполом, капала вода — редко, громко, в одну и ту же лужу на досках.

Джеймс смотрел на угли.

— Ты знаешь про это, — сказала Агата.

Сказала тихо, ровно, глядя на него своими прозрачными глазами.

Джеймс поднял голову.

— Ты знаешь, — повторила Агата. — Когда он сказал про ворота, ты перестал дышать. На три вдоха. Я считала. Я тут семь лет считаю, кто как дышит. По дыханию многое видно. — Она протянула руку и коснулась его колена. Коротко, сухо, как касаются вещи, чтобы проверить, настоящая ли она. — Мне всё равно, что ты знаешь. Мне не нужно на юг. Но ты не умеешь врать, водолаз. Учти это. Наверху тебе это понадобится.

Он промолчал. Она убрала руку.

— За мостом бон, — сказала Агата. — Бочки на цепи, поперёк реки. Крюк поставил весной. Посередине мелко, там сели бы. У правого берега, у третьей опоры моста, бочки не сходятся. Там проход. Метров десять. Глубоко. Наши ходят там на лодках, когда меняем рыбу у постовых на керосин. Постовые знают. Им всё равно. Им с нами хорошо.

— Вы меняетесь с людьми Крюка?

— Мы меняемся со всеми, кто меняется с нами. — Агата пожала плечами. — Рыба на керосин. Керосин на свет. Свет на то, чтобы видеть, кого кормить. Ты бы тоже менялся.

— Постовые знают про проход.

— Знают. Но ночью они спят. Один спит всегда, второй — когда первый проснётся. Так у них заведено. — Агата впервые за весь разговор чуть улыбнулась. — Крюк этого не знает. Ему не скажут. Мы — тоже.

Джеймс встал. Агата смотрела на него снизу.

— Мы стоим у эстакады, — сказал он. — Под башней на углу. До трёх. Потом уйдём.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Если кто-то захочет наверх.

Агата смотрела на него. Человек с острогой смотрел на него тоже, потом на Агату, потом снова на него.

— Ты говоришь, где вы стоите, — сказала Агата медленно, — женщине, которая меняется с людьми Крюка.

— Да.

— Почему?

Джеймс не знал, почему. Он подумал. Не придумал.

— Ты не умеешь врать, — сказал он. — Ты сама сказала. Я тоже.

Агата долго молчала, потом отвернулась к очагу.

— Иди, водолаз, — сказала она. — Пока прилив не ушёл.

Он вышел из станции через выход к реке. Прошёл под мостом в сорока метрах от поста, у самого дна, на минимальном ходу, без света. Над головой, в мутной жёлтой воде, на фоне чуть более светлого неба, висела лодка постовых, и он видел её тень и тень от верёвки, которой она была привязана к опоре. Ни звука сверху. Ни огонька.

Бон был там, где сказала Агата. Бочки, ржавые, пустые, скованные цепью, покачивались у поверхности ровной линией поперёк реки. Он прошёл вдоль линии к правому берегу, к третьей опоре, и там, где бочки должны были сойтись, был провал. Две бочки оторвались и ушли, и цепь висела пустая, провисшая, уходя в воду. Он измерил. Девять метров ширины. Восемь глубины под цепью.

Он записал цифры на ладони и пошёл назад.

На обратном пути угри снова вышли из лотков, и он снова шёл толчками. Удильщики висели у стен, голубые, мягкие, ждали. Табличка «Выход в город» висела над лестницей, криво, на одной цепи. Он прошёл под ней, не останавливаясь, не поднимая головы. Мимо каски у турникета. Вверх по лестнице. На проспект.

«Ковчег» стоял под башней, тёмный, неподвижный. Джеймс поднялся под киль, в раму шлюза, и услышал, как наверху по железу затопали.

Тим открыл люк раньше, чем он успел постучать. Мальчишка сидел у шлюза всё это время, четыре часа, на ящике, рядом с полотенцем. Полотенце было сухим и сложенным.

— Без двадцати два, — сказал Тим.

— Знаю.

— Ты сказал до часу.

— Знаю.

Тим протянул ему полотенце и ничего больше не сказал.

В рубке он положил ладонь на стол, на карту. Цифры расплылись, но читались. Бон, провал у третьей опоры, девять метров, восемь глубины. Пост — двое, спят по очереди.

— Откуда про пост? — спросила Марта.

— Там люди, — сказал Джеймс. — На станции у реки. Под куполом. Сорок человек.

— Нырки, — сказал Бекет со своих одеял. — Я про них слышал. Крюк с ними меняется. Они не врут, говорят. Но и своих не сдают.

— Ты сказал им, где мы стоим? — спросила Марта.

Джеймс посмотрел на неё.

— Да.

Сайрус перестал листать таблицы. Бекет приподнялся на локте. Марта смотрела на Джеймса долго, и он не отводил глаз.