Ковчег

Лея положила руку ему на плечо.

— Скажи им, — сказала она. — Про дом.

Бекет посмотрел на неё. Потом на Марту.

— Он называет его домом, — сказал Бекет. — Убежище. Он никогда не говорит «убежище». Он говорит: «Когда мы вернёмся домой». Вернёмся. Все это слышали. На флоте шутят, что он там родился. Что его мамка там работала, в теплицах. — Он попробовал усмехнуться и закашлялся. — Шутят. Но он говорит про него так, как будто знает, где там что. Где теплицы. Где реактор. Где ворота. Он говорил однажды, по общей связи, я сам слышал: «Ворота открываются с поста охраны, не изнутри шлюза. Тот, кто этого не знает, никогда не войдёт».

В рубке стало тихо.

Джеймс не пошевелился. Он смотрел на фонарь, закрытый тряпкой, на полосу жёлтого света на полу. Ворота убежища открывались с поста охраны. Не изнутри шлюза. Он знал это, потому что сам тянул кабель от шлюзовых приводов к посту, через сорок метров скальной породы, по шахте, в которой дышать можно было только через маску. Этого не знал никто, кроме тех, кто был там. Кроме строителей и охраны.

Он посмотрел на Марту.

Марта сидела на табурете неподвижно. Руки на коленях. Лицо в тени, свет от фонаря падал только на подбородок. Она не смотрела на Бекета. Она смотрела на ручку машинного телеграфа, единственную, оставшуюся из двух.

— Что ещё он говорил? — спросила она.

— Много чего. — Бекет устал, голос у него садился. — Про нейтрит. Про то, что у флота его мало, а на юге без него не дойти. Что надо найти чужой реактор. Что нам нужен «Ковчег». Он знает вас по названию.

— Меня? — спросила Марта.

— Судно. — Бекет помолчал. — Хотя… Нет. Он говорил «капитан Марта». Один раз. Я подумал, это кто-то ему доложил.

Марта встала. Подошла к окну, к плёнке, за которой была темнота, отражение чужого костра в воде, ничего больше. Постояла.

— Спать, — сказала она, не оборачиваясь. — Все. Сайрус, вахта до трёх, потом Нико.

Сайрус поднялся. Лея помогла Бекету лечь, подсунула ему под голову свёрнутую куртку. Джеймс посмотрел на Марту ещё раз и вышел.

На палубе было холодно. Он прошёл на бак, туда, где днём стоял Нико, и сел на бухту каната, спиной к ветру. Гавань вокруг была чёрной. Костёр на берегу догорал.

Рука нашла пропуск сама. Через ткань. Пластиковый прямоугольник, закруглённые углы, трещина по одному краю. Он провёл по трещине пальцем.

Ворота открываются с поста охраны.

Он сидел так до тех пор, пока не перестал чувствовать ноги, а потом ещё немного.

Радио ожило на рассвете.

Джеймс не спал. Он лежал в шлюзовом отсеке, на брезенте рядом с Бочкой, где всегда спал, если удавалось, потому что там было тихо и пахло только железом и морем. Сквозь переборку он услышал треск, потом шипение, потом голос, и поднялся раньше, чем понял, зачем.

В рубке был серый свет. Плёнка в окне посветлела, за ней проступали гавань, мёртвые деревья, остов баржи, крыши. Марта стояла у рации. Сайрус сидел на полу у переборки, у него было помятое лицо, он только что проснулся. Бекет на одеялах приподнялся на локте. Лея держала Тима за плечо.

Голос из динамика был ровным, негромким, немолодым. Хорошая дикция. Человек, привыкший, что его слушают, и не привыкший повышать голос.

— …повторяю для «Ковчега». Говорит флагман. Капитан Марта, вы меня слышите?

Марта не отвечала.

— Я знаю, что вы меня слышите, — сказал голос. — Вы всегда слушали внимательно. Это было ваше лучшее качество.

Сайрус посмотрел на Марту снизу вверх. Марта не двигалась.

— Я не задержу вас долго, — сказал голос. — У вас на борту человек, который мне принадлежит. Его зовут Бекет. Номер его жетона — семь-два-девять-четыре. Я был бы вам признателен, если бы вы вернули его туда, откуда взяли. Можете высадить его на мол у северного пакгауза. Мои люди заберут. Его жену и брата жены можете оставить себе. Они меня не интересуют.

Лея сжала плечо Тима так, что мальчишка поморщился.

— Я не требую, — продолжал голос. — Я прошу. Вы понимаете разницу лучше многих. Подумайте до вечера. Капитан Крюк будет ждать у пакгауза до заката. После заката капитан Крюк перестанет ждать и начнёт искать. Мне бы этого не хотелось. Капитан Крюк не очень аккуратен.

В эфире шипело. Джеймс смотрел на Марту. Её рука лежала на столе рядом с микрофоном и не тянулась к нему.

— И ещё, — сказал голос. Тон не изменился, только голос стал тише и ближе: говорящий наклонился к микрофону. — Я рад, что вы живы, Марта. Правда. Давно не слышал вас. Я подожду ответа. Я умею ждать. Вы это знаете.

Щелчок. Шипение. Тишина.

Марта сняла руку со стола.

Глава 3. Город

— Через город никто не ходит, — сказал Бекет.

Он сидел на одеялах в углу рубки, привалившись спиной к переборке, и смотрел на карту гавани, нарисованную на фанере. Лихорадка вернулась под утро, и лицо у него снова было серым, но глаза держались. Лея поила его из кружки, и он отводил кружку рукой, когда хотел что-то сказать.

— Почему? — спросила Марта.

— Эстакада. — Бекет ткнул пальцем в карту, туда, где карандашная линия проспекта уходила от гавани вглубь города, между квадратиками кварталов. — Вот тут. Железная дорога шла поверху, над проспектом. Пролёт упал. Года три назад, может, четыре. Лёг поперёк. Крюк туда посылал катер, проверить. Катер днищем сел на вагоны. Его потом три дня снимали.

— А дальше?

— Дальше река. Устье. Там у Крюка пост, на мосту. Двое, лодка. Это не застава, так… смотреть. — Бекет закашлялся. — Но через эстакаду не пройти. Крюк поэтому туда и не ставит мин. Ему не надо.

Марта посмотрела на Джеймса.

Джеймс стоял у карты. Карандашный проспект был прямой, широкий, и по обе стороны от него Марта нарисовала кварталы ровными квадратами, а там, где кварталы кончались, — волнистую линию берега реки. Эстакада на карте была отмечена тонкой линией поперёк проспекта и словом «вагоны». Почерк у Марты был мелкий, наклонный, аккуратный. Таким почерком заполняют формы.

— Посмотрю, — сказал он.

— До заката, — сказала Марта.

— Знаю.

— Джеймс. — Она подождала, пока он посмотрит на неё. — Если там не пройти, я хочу знать это к полудню. Не к закату. К полудню.

Он кивнул и пошёл к шлюзу.

Город начинался там, где кончалась гавань, и начинался не сразу. Сначала было мелководье с остовами, с баржами на боку, с краном, который упал в воду целиком и теперь лежал на дне решётчатой стрелой, обросшей мидиями так густо, что металла было не видно. Потом дно пошло вверх, и под Бочкой поплыли причалы, бетонные, с кнехтами, с ржавыми цепями, свисающими в пустоту. Потом набережная: парапет, фонари, скамейки. На одной скамейке сидела коряга, которую течение пристроило туда так аккуратно, что издалека она казалась человеком. Джеймс прошёл мимо неё на малом ходу и не стал смотреть.

Потом начались дома.

Сначала невысокие, старые, в пять-шесть этажей, с лепниной, с балконами. Вода стояла над их крышами на три-четыре метра, и крыши были хорошо видны сверху: черепица, трубы, слуховые окна, антенны. Свет здесь, на мелком, был ярким, почти зелёным, и на крышах росло всё, что умело расти в солёной воде: бурые ленты, губки, мягкие пальцы кораллов, белые трубки червей. Над одной крышей стояла стайка мальков, плотная, как облако, и разворачивалась вся разом, когда Бочка подходила ближе.

Дальше дома становились выше.

Джеймс опустил лодку на уровень улицы. Здесь, между стенами, было глубже, метров пятнадцать-двадцать, и свет доходил до дна приглушённым, рассеянным, синим. Проспект уходил вперёд прямой широкой лентой. Он был виден метров на пятьдесят, дальше синева густела и съедала всё. По обе стороны поднимались фасады. Стекло, бетон, металл. Окна первых этажей были выбиты почти все, и в чёрных проёмах угадывались внутренности: стойки, витрины, перевёрнутые столы. Вторые этажи, третьи, четвёртые. Окна там уцелели чаще, и за мутными стёклами можно было разглядеть то стул, то шкаф, то цветок в горшке, давно ставший бурым комком. Выше пятого этажа фасады уходили за пределы видимости, растворялись в светлой синеве, и только по тому, как оттуда падал свет — полосами, решёткой — можно было понять, что над ними ещё много этажей и что где-то там, далеко наверху, они выходят из воды.

Джеймс знал, как они выглядят сверху. Серые зубы над гаванью. Слепые, с выбитыми окнами, с чайками.

Отсюда, снизу, они были другими. Здесь они были целыми.

Он вёл Бочку по проспекту на малом ходу, держась ближе к правой стороне, где у фасадов лежала тень. На проезжей части стояли машины. Много машин. Все в одну сторону, к гавани, бампер к бамперу, в три ряда, как стояли в тот день, когда люди поняли, что надо уезжать, а уехать уже было некуда. Двери у многих были открыты. У одного автобуса открыты все двери сразу, и в проёмах колыхались водоросли, длинные, как занавески. На крыше автобуса лежал велосипед.

Он не стал думать о том, что было с людьми из этих машин. Он считал перекрёстки.

На третьем перекрёстке в стене дома висела вывеска — огромная, на три этажа, рекламный щит, натянутый на металлическую раму. Ткань почти вся сгнила, остались лохмотья и обрывки, и на них — куски картинки. Улыбающееся лицо, половина. Детская рука. Край зелёной лужайки. Буквы, крупные, белые, из которых уцелело несколько: «…ДЁЖНОЕ БУДУЩ…». Обрывки шевелились в течении медленно, плавно, и улыбка на половине лица то пропадала в складках, то появлялась снова.

Джеймс посмотрел на неё, пока проходил мимо, потом посмотрел вперёд.

Рыбы появились на пятом перекрёстке.

Сначала одна. Длинная, серебристая, с тёмной полосой вдоль бока и выпуклыми глазами. Она вышла из выбитой витрины слева, повисла в луче прожектора и смотрела на свет. Потом вторая. Третья. Через минуту их было десятка два, и они висели вокруг лодки полукругом, неподвижно, носами к прожектору, чуть шевеля плавниками. Каждая с локоть длиной. Пасти приоткрыты, и в пастях белели зубы, мелкие, частые, загнутые назад.

Джеймс знал этих рыб. Их называли барракудами, хотя к барракудам они имели такое же отношение, как Бочка к подводной лодке. Раньше в этих водах таких не водилось. Они пришли после Потопа, с юга или из глубины, и за семь лет научились многому. Одиночку не трогали. На свет шли. А когда их собиралось достаточно, начинали проверять: подходили по одной, касались, отскакивали. Смотрели, что будет.

Одна подошла и ткнулась носом в стекло иллюминатора. Прямо перед лицом. Джеймс видел, как дрожат жабры, как ходит туда-сюда глаз, как зубы скребут по стеклу, оставляя тонкие белые царапины на мутном налёте.

Он выключил прожектор.

Стало темнее, синее, мутнее. Рыбы висели ещё несколько секунд, потом самая крупная развернулась и ушла в витрину, откуда пришла первая, и за ней, одна за другой, ушли остальные. Последняя задержалась у иллюминатора. Скребнула зубами по стеклу ещё раз и тоже ушла.

Джеймс подождал. Потом пошёл дальше без света.

Эстакаду он сначала услышал.

Звук был низкий, протяжный, металлический, и шёл откуда-то спереди и сверху. Он нарастал и спадал, нарастал и спадал, в такт тому, как на поверхности шла волна. Скрип. Долгий, ржавый, с подвыванием, будто кто-то медленно открывал огромную дверь, а она не открывалась.

Потом из синевы проступили опоры.

Две колонны, толстые, бетонные, обросшие до неузнаваемости. Они стояли по обе стороны проспекта, на тротуарах, и уходили вверх, туда, где раньше над проспектом шёл пролёт эстакады. Пролёта наверху не было. Пролёт был здесь, внизу.

Он лежал поперёк проспекта, косо, одним концом выше другого. Левый конец упирался в крышу какого-то павильона на тротуаре и висел над дном метрах в десяти. Правый лежал на машинах, раздавив их в лепёшку, и на правом конце, на пролёте, стояли вагоны.

Три вагона. Пассажирские, длинные, с рядами окон. Первый стоял на рельсах ровно, словно поезд просто остановился. Второй съехал с рельсов и висел наполовину над краем пролёта, зацепившись сцепкой за первый. Третий упал с пролёта совсем, лежал на боку на проезжей части, и его крыша была проломлена.

Скрипел второй. Вагон, который висел наполовину. Он покачивался в течении, совсем немного, на ладонь вперёд, на ладонь назад, и сцепка, державшая его, скрипела при каждом движении. Года четыре скрипела, не меньше.

Джеймс поднял Бочку выше и пошёл вдоль пролёта, глядя вверх.

Над первым вагоном было метра три воды. Может, меньше. Через иллюминатор он видел, как над крышей вагона проходит граница — серебряная, рябая, совсем близко, и как по ней бегут тени волн. Крыша вагона была покрыта ракушками. На ней сидел краб, большой, с растопыренными клешнями. Он смотрел на Бочку и не убегал.

Он смерил глубину эхолотом, потом ещё раз, над другой точкой крыши, потом над вторым вагоном, висящим, потом над пролётом между вагонами. Записал на тыльной стороне ладони — огрызком карандаша, который носил в кармане костюма для таких случаев. Цифры легли столбиком.

Самое мелкое место было над первым вагоном: два и восемь.

«Ковчег» сидел в воде на пять с половиной. Пять с половиной без груза, а груз был: шестьдесят шесть человек, вода, еда, топливо, реактор. Значит, ближе к шести.

Он смотрел на цифры на ладони и думал о том, о чём думал всегда, когда цифры не сходились. О том, что цифры — это не всё.

Он поднял лодку вдоль фасада дома справа от эстакады к самой поверхности, туда, где стекло выходило из воды. Фасад был стеклянный, гладкий, офисный. Стекло во многих местах треснуло, но держалось. И на стекле, у самой воды, шла полоса.

Широкая, метра в три, она тянулась вдоль всего фасада и уходила за угол. Ниже её стекло обросло плотным бурым налётом, ракушками, губками. На самой полосе росли только мелкие рачки, редкими пятнами. Выше было чисто.

Джеймс смотрел на полосу и считал.

Такие полосы он всю жизнь видел на опорах причалов, на сваях, на бортах судов. Нижний край — там, где вода стоит всегда. Верхний — докуда она поднимается на приливе. Сама полоса — то, что дважды в сутки уходит под воду и снова выходит на воздух. Её ширина и есть высота прилива.

Метра три. Может, больше.

Сейчас, утром, вода стояла у нижнего края полосы. Отлив. А ночью, если прилив будет полным, над крышей вагона встанет почти шесть метров.

Почти.

Джеймс записал на ладони ещё одну цифру и обвёл её.

Тень прошла над ним, когда он уже разворачивался.

Он увидел её не над собой, а на фасаде: стекло, только что светлое, потемнело, и по нему прошла продолговатая тень с острым носом. Потом он услышал. Мотор. Не гул «Ковчега», а частый, лающий, захлёбывающийся рокот подвесного движка на высоких оборотах. Звук шёл сверху, слева, и становился громче.

Джеймс заглушил винт и дал балласт.

Бочка пошла вниз, медленно, тяжело, и он направил её к упавшему третьему вагону, к тому, что лежал на боку. Лодка вошла в тень вагона, коснулась дна, подняла облако ила. Он выключил всё. Скруббер. Эхолот. Подсветку приборов. Остался только звук собственного дыхания.

Мотор наверху стал громче. Тень прошла над пролётом. Над первым вагоном. Сбросила ход.

Джеймс поднял голову и смотрел в иллюминатор вверх, сквозь медленно оседающий ил. Над крышей первого вагона висел катер. Небольшой, узкий, с острым носом, со ржавым днищем, на котором кто-то нарисовал белой краской косую полосу. Мотор работал на холостых, и винт за кормой вертелся медленно, и от него вниз тянулся шлейф мелких пузырей.

Катер стоял. Просто стоял.

Потом что-то упало с борта в воду. Джеймс увидел, как оно идёт вниз, крутясь, оставляя за собой пузыри, и как за ним тянется верёвка. Груз. Металлический, тёмный, размером с кулак. Он упал на крышу первого вагона, рядом с крабом. Краб отскочил боком. Верёвка натянулась. Потом её потянули вверх, и груз пополз по крыше, по ракушкам, оставляя борозду, и ушёл обратно наверх.

Мерили глубину. Как он сам мерил её пять минут назад.

Катер постоял ещё немного, потом мотор взревел, тень двинулась, прошла над пролётом, над головой Джеймса, и ушла в сторону реки. Звук мотора стихал медленно, долго. Потом стих.

Джеймс сидел в темноте лодки и не включал свет ещё минуту. Потом ещё одну.

Крюк проверял эстакаду. Значит, Крюк думал о ней. Значит, Крюк тоже умел читать полосы на стёклах.

Или не умел, а просто проверял на всякий случай.

Джеймс включил скруббер.

Дальше, за эстакадой, проспект шёл ещё два квартала и упирался в реку. Река здесь была широкой, медленной, мутной, с жёлтой взвесью, которую несло с суши. Мост через неё, старый, каменный, на трёх арках, стоял над водой почти целиком: вода поднялась до середины арок и остановилась. Под арками был проход. На мосту, у средней арки, стояла лодка, и рядом с ней, на парапете, сидели двое. Джеймс видел их снизу, через муть, как два тёмных силуэта на светлом фоне. Один курил, и время от времени над водой поднимался дымок.

Пост. Бекет сказал правду.

Джеймс остановил Бочку в двух кварталах от моста, в тени дома. Дальше было мелко. Проспект поднимался к реке, и над ним оставалось не больше пяти метров. Бочку будет видно с моста. Не всю, но тень, пузыри, муть от винта. Днём, при таком свете, с двух сотен метров.

Он сидел и смотрел на силуэты на мосту.

Чтобы провести «Ковчег» через устье, надо было знать, что там, за мостом. Мелко или глубоко. Есть ли заграждения. Стоит ли там ещё кто-то, кроме этих двоих. И знать это надо было до ночи. До прилива.

Чтобы узнать, надо было пройти под мостом. Днём. На глазах у поста.

Или не на глазах.

Джеймс развернул Бочку и пошёл вдоль фасада назад, медленно, глядя вниз. Он искал то, что видел по пути сюда краем глаза и не стал рассматривать.

Вход в метро был на углу, у перекрёстка, в полуквартале от эстакады.

Широкий провал в тротуаре, обнесённый перилами. Лестница уходила вниз, в темноту. Над входом на столбе висела табличка — синий круг с белой буквой и названием станции, которое уже нельзя было прочитать. Перила обросли. Ступени замело илом, но под илом угадывались их края, ровные, бетонные, одна за другой, вниз.

Линия метро шла под проспектом к реке. Это Джеймс знал. Все линии в этом городе шли к реке, потому что город строился вдоль реки. Где-то там, под рекой или у самого берега, должна быть станция. Может, не одна.

Он остановил Бочку над входом и посмотрел вниз.

Свет туда почти не доставал. Первые ступени, потом ещё несколько, потом чернота. В черноте ничего не двигалось. Оттуда не шёл ни звук, ни свет, ни течение.

Он включил прожектор.

Луч ушёл вниз по лестнице, высветил ступени, стены, облицованные мелкой плиткой, рекламный щит в рамке на стене. Поручень, металлический, по центру лестницы, весь в бурых наростах. Ниже — площадку, поворот, турникеты. Дальше снова чернота.

На площадке, у первого турникета, лежала каска.

Белая, пластиковая, с налобным фонарём. Каска строительная, с козырьком, с ремешком под подбородок. Она лежала на боку, и ремешок тянулся по полу. Фонарь на ней был тот, который Джеймс узнал бы где угодно: круглый, в резиновом корпусе, с ребристым кольцом выключателя. Такие выдавали в порту, где он работал, а потом стали выдавать везде.

У одного человека он видел такой фонарь с ремешком, обмотанным синей изолентой. Изолента держала треснувшую пряжку.

Джеймс направил луч на ремешок этой каски.

Изоленты не было. Ремешок был просто ремешком, чёрным, обросшим, и пряжка у него была целая.

Он смотрел на каску долго. Дольше, чем нужно было, чтобы понять, что это просто каска. Чужая. Какого-то человека, который спускался здесь в тот день с налобным фонарём и что-то здесь делал. Или не спускался, а уронил. Или спускался и не поднялся. Это был другой город. Другое метро. Другая лестница.

Он выключил прожектор.

В темноте было слышно скруббер и собственное дыхание. Больше ничего.

Потом он развернул лодку и пошёл к гавани. Полдень был близко.

На «Ковчеге» кричали. Он услышал это ещё из шлюза, сквозь переборку, сквозь гул генератора: мужской голос, громкий, злой, и другой, высокий, срывающийся. Он отдраил люк и поднялся на палубу, не снимая костюма.

У шлюпки на корме стояла толпа. Человек двадцать. Хольт держал Тима за шиворот, и Тим висел у него в руке, как щенок, едва доставая ногами до палубы, красный, с разбитой губой. У ног Хольта лежал мешок, развязанный, и из него высыпались на палубу банки. Шесть. Нет, семь. Одна откатилась к борту, Нико поймал её ногой.

— Под брезентом! — Хольт тряхнул мальчишку. — Под шлюпкой, в брезенте! Я видел, как он туда лазил. Семь банок. Семь! Из общего! Вчера подобрали, а сегодня уже…

— Отпусти его, — сказала Лея.

Она стояла в двух шагах, со шваброй в руке. Её поставили мыть трюм, и она прибежала прямо так, с мокрыми руками, в мокром переднике. Лицо белое. Она не кричала. Она стояла и смотрела на Хольта, и Хольт её не слышал.

— Я знал, — говорил Хольт, не ей, а всем. — Я вчера сказал. Подобрали крюковских, и вот, пожалуйста. Не прошло и суток. Где Марта? Пусть Марта посмотрит.

— Отпусти, — сказала Лея громче.

— Марта посмотрит, тогда отпущу.

Марта уже спускалась. Она шла медленно, как вчера, держась за поручень, и толпа расступалась перед ней так же, как вчера. Она остановилась рядом с мешком. Посмотрела на банки. На Тима. На Хольта.

— Отпусти, — сказала она.

Хольт отпустил. Тим упал на колени, на палубу, и тут же вскочил. Губа у него кровила. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел не на Марту, не на Хольта и не на сестру. На банки.

— Зачем? — спросила Марта.

Тим молчал.

— Я спросила, зачем.

— Нас всё равно высадят, — сказал Тим. Голос у него срывался, как вчера в конторке. — Вечером. Вы его отдадите. Бекета. Отдадите, а нас высадите на крышу. Я слышал. Он, — подбородком на Хольта, — так говорил. На крышу, воды на два дня. А на крыше еды нет. Я видел крыши. Там ничего нет. Там птицы. Я… — Он замолчал. Шмыгнул носом, утёр губу рукавом, размазав кровь. — Я хотел, чтобы было. Когда высадят. Чтобы было что есть.

На палубе стало тихо.

Хольт открыл рот и закрыл.

Марта смотрела на Тима, потом посмотрела на палубу вокруг. На людей, которые стояли у шлюпки. На тех, кто сидел вдоль борта. На Нору с младенцем. На Рут. На Иду, которая сидела рядом с Рут и смотрела на банки так же, как Тим.

— Никого не высаживают, — сказала Марта.

Она сказала это не громко. Но её услышали все.

— Никого, — повторила она. — Ни на крышу, ни на мол, ни куда-нибудь ещё. Кто взят на борт, тот на борту. Это я решаю. Не флот. Не Крюк. Не кто-то ещё. — Она посмотрела на Хольта. — И не ты.

Хольт смотрел в сторону.

— Банки на камбуз, — сказала Марта. — Его, — кивок на Тима, — на неделю без сахара. И работать. — Она повернулась к трапу, где стоял Джеймс, мокрый, в костюме. — К тебе.

— Ко мне?

— У шлюза. Баллоны таскать, лодку мыть, что скажешь. Ты их привёл.

Джеймс открыл рот, чтобы сказать, что ему не нужен помощник, что у шлюза один человек и так тесно, что он не умеет с мальчишками, и что вообще. Марта смотрела на него, ждала. Тим смотрел на него тоже. С разбитой губой, с кровью на рукаве, и в глазах у мальчишки не было ни просьбы, ни надежды. Он просто ждал, что ему скажут, где теперь его место.

— Баллоны тяжёлые, — сказал Джеймс.

— Подниму, — сказал Тим.

Марта повернулась и пошла на мостик.

— Ну, — сказал Джеймс в рубке через пять минут, — пройти можно.

Он положил на стол ладонь — карандашные цифры расплылись от воды, но читались — и показал Марте, Сайрусу и Бекету, который приподнялся на локте на своих одеялах. Два и восемь над вагоном. Полоса на стекле. Три метра прилива, может, чуть больше.

— Ночью, — сказал он. — На полной воде. Над вагоном будет пять восемь. Может, шесть. У нас осадка шесть.

— Может, шесть, — повторила Марта. — Это сколько под килем?

— Ладонь. Если повезёт.