Ковчег

— А если не повезёт?

— Сядем на вагон, как катер Крюка. Только нас снимать никто не станет.

Сайрус почесал затылок и полез в ящик под картой. Достал оттуда книжку, растрёпанную, без обложки, в пятнах. Таблицы приливов. Старые, довоенные, для этого побережья. Он их нашёл где-то на втором месяце, на затонувшем катере береговой охраны, и с тех пор берёг, хотя никто не знал, верят ли теперь приливы старым таблицам.

Он полистал. Повёл пальцем по столбцам.

— Луна через два дня полная, — сказал он. — Сегодня ночью прилив большой. Почти самый. В половине третьего полная вода. — Он поднял глаза. — Если таблицы не врут.

— Врут? — спросила Марта.

— Вода поднялась на двадцать с лишним метров. Как она себя теперь ведёт, никто не знает. Но я смотрел на отметки у баржи. Последний месяц сходилось. Плюс-минус полчаса.

Марта помолчала.

— Что за эстакадой?

— Река, — сказал Джеймс. — Мост, на мосту пост. Двое с лодкой. Под мостом проход. Что за мостом, не знаю. Там мелко, днём не пройти, увидят.

— Узнать надо до ночи.

— Знаю.

— Как?

Джеймс посмотрел на карту. На карандашный проспект, на квадратики кварталов, на тонкую линию эстакады с подписью «вагоны». На берег реки. Метро на карте не было. Марта рисовала то, что видно сверху.

— Метро, — сказал он. — Линия идёт под проспектом к реке. Если тоннели целы, я пройду под постом. Выйду за мостом.

— Если целы.

— Если целы.

— Ты там был?

— Видел вход.

Марта долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Ночью, — сказала она. — Не сейчас. Сейчас ты спишь. Четыре часа. Это приказ.

Джеймс хотел возразить, но Сайрус уже открыл дверь рубки и смотрел на него со своим вечным выражением человека, который всё понимает и ничего не скажет.

Он пошёл спать.

Он проспал не четыре часа, а пять, потому что Тим, сидевший у шлюза, не стал его будить. Когда Джеймс проснулся, мальчишка сидел на ящике у Бочки, с тряпкой в руках, и оттирал иллюминатор изнутри от жёлтого пятна, которое не отмывалось ничем.

Пятно было на месте. Тим тёр его так, что у него на лбу выступил пот.

— Это не отмывается, — сказал Джеймс.

— Знаю. Я полчаса тру.

— Зачем тогда?

Тим пожал плечами и продолжал тереть.

Джеймс не стал ему мешать.

Закат пришёл рано. Облака на западе опустились, легли на крыши, и солнце за ними было только красной полосой, тусклой, как остывающий металл. Гавань потемнела. Небоскрёбы на краю гавани стали чёрными, плоскими, вырезанными из картона. В нескольких окнах на самом верху горели отблески заката, и казалось, что там кто-то живёт и зажёг свет.

Марта стояла у рации. Микрофон она держала в руке. Все были там же, где утром. Сайрус на полу. Бекет на одеялах, Лея рядом. Джеймс у двери. Тим за спиной Джеймса, на трапе. Его никто не звал, он пришёл сам и стоял тихо, и Джеймс не стал его прогонять.

Рация молчала, потом щёлкнула.

— «Ковчег», говорит флагман. — Тот же голос. Спокойный, вежливый, немолодой. — Солнце садится, капитан. Капитан Крюк у пакгауза. Он ждёт.

Марта подняла микрофон к губам. Подержала. Нажала кнопку.

— Он не ваш, Даниэль, — сказала она.

Тишина в эфире. Шипение. Долгое, ровное.

— И никогда не был, — сказала Марта и отпустила кнопку.

Она положила микрофон на стол. Сайрус смотрел на неё снизу, открыв рот. Бекет смотрел на неё с одеял. Джеймс смотрел на её спину.

Рация больше не ожила.

Марта взялась за ручку машинного телеграфа и перевела её на малый вперёд. Внизу звякнул ответный звонок. Генератор сменил голос, под ногами пошла дрожь, загремела якорная цепь, и «Ковчег», тёмный, без огней, медленно тронулся с места и пошёл через гавань туда, где над водой стояли чёрные зубы города.

— Кто такой Даниэль? — тихо спросил Сайрус.

Марта не ответила. Она смотрела вперёд.

— Джеймс, — сказала она, не оборачиваясь. — Метро.

— Иду.

— Сайрус, лот на нос. Нико на бак. Огней не зажигать. Курить на палубе запрещаю.

— Есть.

Джеймс повернулся, чтобы идти к шлюзу, и наткнулся на Тима. Мальчишка стоял на трапе, загораживая проход, и смотрел на него снизу вверх.

— Я с тобой, — сказал Тим.

— Нет.

— Я баллоны…

— Баллоны подашь. Дальше нет.

Тим посторонился. Джеймс прошёл мимо него вниз по трапу, в трюм, к шлюзу, к Бочке, к иллюминатору с жёлтым пятном, которое так и не отмылось.

Глава 4. Метро

«Ковчег» встал в тени небоскрёба в половине десятого.

Марта завела его между двумя башнями на углу проспекта, туда, где с моста его не было видно, а с гавани закрывали другие дома. Здесь было глубоко, метров двадцать, и якорь лёг на крышу чего-то, что раньше было остановкой или киоском. Цепь натянулась и замерла. Генератор сбросили до холостого хода. Наверху, на палубе, никто не разговаривал, и было слышно только, как вода плещет о стены башен и как где-то высоко, в выбитых окнах, свистит ветер.

До полной воды оставалось пять часов.

Тим подал ему баллоны, один за другим, и держал их, пока Джеймс застёгивал крепления. Руки у мальчишки были холодными и не дрожали. Губа распухла и покрылась коркой.

— Когда назад? — спросил Тим.

— До часу.

— А если не придёшь до часу?

— Приду.

— А если нет?

Джеймс посмотрел на него. Мальчишка стоял у шлюза, держа в руках пустой карабин от баллона, и ждал ответа так, как ждут ответа на вопрос, который действительно хотят знать.

— Тогда скажешь Марте, что я не пришёл, — сказал Джеймс. — Она знает, что делать.

— Что?

— Идти без меня.

Тим ничего не сказал. Он отдал карабин и отошёл к переборке.

Джеймс задраил люк над собой.

Ночью вода была другой. Днём город стоял в синеве, освещённый сверху, и каждый фасад, каждое окно, каждая машина были видны на десятки метров. Ночью синевы не было. Была чернота, плотная, ровная, без верха и без низа, и в ней жил только конус света от прожектора, узкий, бледный, полный взвеси. Всё, что попадало в конус, появлялось из ниоткуда и в никуда уходило. Стена. Окно. Фонарный столб с оборванным плафоном. Номер дома на табличке, синий с белым. Рыба, тонкая, плоская, которая застыла в свете и смотрела на него обоими глазами с одной стороны головы.

Он шёл по проспекту по памяти. Перекрёсток. Ещё один. Щит с половиной улыбки шевельнулся в луче, на мгновение показал белую детскую руку и пропал. Эстакада скрипела где-то впереди и справа, и он знал, что скрип будет слышен до самого входа в метро, и он был слышен.

Вход был на месте. Перила, лестница, синий круг с буквой. Он опустил Бочку на тротуар у самого провала, развернул носом вниз и посмотрел на часы. Без двадцати десять.

Бочка влезала в лестничный проход впритык. Он это знал ещё днём, когда смотрел. Сфера проходила между перилами с запасом в ладонь, шлюзовая камера сзади — с запасом в два пальца. Манипуляторы пришлось сложить и прижать к корпусу. Он пошёл вниз по лестнице на самом малом, носом вперёд, касаясь брюхом ступеней, и каждая ступень отзывалась в корпусе глухим ударом. Перила скребли по бортам. С потолка сыпался ил и вставал в луче рыжим облаком.

Площадка. Поворот. Каска у турникета.

Он не стал на неё смотреть.

За турникетами начинался вестибюль, широкий, низкий, с квадратными колоннами. Стены облицованы плиткой, светлой, с синей полосой поверху. На полу — разбросанные вещи, которые семь лет назад кто-то бросил, убегая: сумки, ботинок, зонт, коляска без колёс. Всё под ровным слоем ила, серое, одинаковое. Вдоль стены тянулись автоматы, из которых раньше продавали билеты, и на экране одного из них ещё держалась наклейка с надписью.

Потом эскалаторы. Три ленты, уходящие вниз под углом, в темноту. Средний был перегорожен упавшей рекламной панелью. Джеймс провёл Бочку над левым, так низко, что поручень эскалатора проплывал под самым иллюминатором, резиновый, чёрный, лопнувший в нескольких местах, с бахромой водорослей на изломах.

Внизу, на платформе, луч ушёл далеко вперёд и не нашёл стены.

Это была большая станция. Длинный зал с двумя рядами колонн и платформами по обе стороны. Свод высокий, арочный. На своде, между колоннами, шли мозаики. Джеймс поднял прожектор и повёл им по своду, медленно, от одной арки к другой.

Мозаики были цветными. Под илом, под налётом, под тонкой бурой плёнкой проступали синие, жёлтые, красные куски смальты. Корабли. Высокие, парусные, старинные, с выгнутыми бортами и рядами пушечных портов. Город на берегу, с башнями и шпилями. Рыбаки, вытягивающие сеть. Женщина на берегу с ребёнком на руках, глядящая в море. Солнце над водой, золотое, с прямыми лучами. Мозаика шла от арки к арке, и каждая арка была отдельной картиной, и все вместе они рассказывали историю города, который жил морем, кормился морем и смотрел в море.

Под последней аркой мозаика обвалилась. На полу лежала гора смальты, и в ней поблёскивали в свете золотые кусочки, мелкие, как зёрна.

Джеймс опустил прожектор и пошёл в тоннель.

Тоннель был круглым, тесным, с рельсами внизу и с кабельными лотками вдоль стен. Бочка шла по нему, как пробка по горлышку: сфера почти касалась свода, и прожектор упирался в темноту в двадцати метрах впереди, где тоннель плавно поворачивал. За поворотом — ещё двадцать метров, и снова поворот. Кабели в лотках обросли, свисали петлями. Стены были в пятнах. Через каждые сто шагов в стене открывалась ниша, и в нише висела табличка с цифрами.

Угри вышли из лотков на третьей сотне метров.

Джеймс увидел сначала движение: петля кабеля шевельнулась, когда винт прошёл мимо. Потом понял, что это не кабель. Длинное, бледное, с палец толщиной, оно вытягивалось из лотка навстречу лодке, медленно, слепо, водя головой из стороны в сторону. Потом второе. Третье. Через минуту из лотков по обе стороны тоннеля тянулось с десяток бледных лент. Глаз у них не было. На месте глаз была гладкая кожа, белая, как у утопленника.

Одна лента коснулась корпуса. Джеймс почувствовал это — лёгкий удар, потом ещё один, частые, как постукивание пальцами. Она обвилась вокруг манипулятора, прижатого к борту, и потянулась по нему вверх, к сфере.

Он остановил винт.

Угри замерли. Все разом. Висели в воде неподвижно, растопырившись бледными лентами, и только головы ещё чуть покачивались. Тот, что обвил манипулятор, ослабил хватку, потом медленно, неохотно, начал сползать назад.

Джеймс подождал. Тоннель молчал. Угри втягивались обратно в лотки, один за другим, пока не втянулся последний.

Он дал короткий толчок винтом. Секунда. Остановил.

Из лотка в двух метрах впереди высунулась голова. Покачалась. Втянулась.

Он понял. Они шли на дрожь. На вибрацию винта, которая шла по воде и по стенам тоннеля, по рельсам, по кабелям. Свет им был не нужен, они его не видели. Они слушали.

Дальше он шёл толчками. Толчок, пауза, скольжение. Толчок, пауза. Бочка двигалась по тоннелю рывками, теряя скорость в паузах и снова набирая её, и угри высовывались из лотков на каждый толчок и втягивались обратно, не успевая дотянуться. Это было медленно. Он смотрел на часы и считал.

Двадцать минут на четыреста метров.

На следующей станции было темнее.

Он не сразу понял почему. Потом понял: здесь ил лежал гуще, и всё, что было на стенах, на потолке, на колоннах, пряталось под ним целиком. Мозаик не было, или их не было видно. Луч прожектора шёл по ровной серой поверхности, и всё было одного цвета, и всё было плоским, и только колонны отбрасывали тени.

У дальнего конца платформы, над выходом в город, висела табличка.

Синяя, прямоугольная, на двух цепях, наклонившаяся набок, потому что одна цепь перержавела и оборвалась. Белые буквы. Стрелка. «Выход в город».

Джеймс смотрел на неё и не двигался.

Таблички в метро везде одинаковые. Синий фон, белые буквы, стрелка. Их делают на одном заводе, вешают на одинаковые цепи, и на каждой станции любого метро в любом городе есть такая, над лестницей наверх. Он знал это. Он видел их сотни.

На его станции, той, у порта, табличка висела над правой лестницей, и одна цепь у неё тоже была короче другой, и она тоже висела криво. Её так и не поправили. Тео каждый раз, проходя мимо, говорил, что напишет жалобу.

День был ясным, и в порту пахло соляркой и водорослями, как всегда в конце лета. Они с Тео сидели на кнехте у пятого причала и ели хлеб с сыром из одного пакета. Работы было немного. Буксир, на котором они должны были осматривать винт, задерживался, и диспетчер по рации сказал: ждите до обеда. Тео не возражал. Тео никогда не возражал против того, чтобы ждать до обеда.

В кабине крана над ними работало радио. Новости. Голос диктора, ровный, привычный, говорил про войну, про переговоры, про удар на юге, про то, что ситуация под контролем. Про войну говорили уже полгода, и все давно перестали слушать. Крановщик сделал потише.

— Ты пойдёшь? — спросил Тео.

Джеймс знал, о чём он. Бумажка лежала в нагрудном кармане комбинезона, сложенная вчетверо. Пришла вчера, с курьером, на домашний адрес. Явиться к эвакуационному причалу номер два к четырнадцати часам. При себе иметь пропуск и документы. Багаж — одна сумка.

— Не знаю, — сказал он.

— Не знаешь, — повторил Тео и засмеялся с набитым ртом. — Ему место на ковчеге дают, а он не знает. Я бы пошёл. Мне бы дали — я бы пошёл. Сыр бери.

— Там всё равно ничего не будет.

— Тогда тем более иди. Отдохнёшь. Помидоры поешь.

Тео смеялся над этими помидорами уже неделю, с тех пор как Джеймс рассказал ему про теплицы. Теплицы он видел своими глазами, когда ставил шлюзы: длинные ярусы под лампами, ровные ряды, и в рядах — кусты, на которых висели зелёные помидоры, ещё не созревшие. Тео сказал тогда, что вот ради этого стоит строить конец света, и с тех пор вспоминал помидоры по любому поводу.

Чайки поднялись с воды все разом.

Джеймс заметил это потому, что звук был неправильным. Чайки в порту кричали всегда, но они кричали по одной, по две, кругами, лениво, привычно. А тут поднялись сразу все. С воды, с причалов, с крыш пакгаузов, с крана. Тысяча, больше. Поднялись разом, с одним общим шумом, похожим на треск, и пошли не кругами, а прямо. Вглубь берега. На север. Прочь.

Тео перестал жевать.

— Это что? — спросил он.

Джеймс не ответил. Он смотрел на воду.

Вода уходила.

Сначала он не понял, что видит. Вода у пятого причала стояла как стояла, тёмная, спокойная, в масляных разводах, и вдруг стала ниже. Не волной, не рывком — просто ниже, на полметра, на метр, словно кто-то вынул пробку. Обнажились сваи, зелёные, в бахроме водорослей, потом ракушки на сваях, потом ил под сваями. Вода уходила от причала быстро, с тихим шипением, и уносила с собой мусор, доски, пустые бутылки, и буксир у шестого причала накренился, потому что под ним стало мелко, и лёг на борт.

На соседнем причале кто-то засмеялся. Люди выходили из пакгаузов, из контор, из кабин кранов и шли к краю. Смотрели. Показывали пальцами. Кто-то полез вниз по лестнице, на обнажившееся дно, туда, где в иле билась рыба. Кто-то снимал на телефон.

Джеймс встал.

Он знал, что это значит. Он не знал откуда — откуда-то из того, что учил когда-то, давно, на курсах, где объясняли, что делать, если. Он знал, что после того, как вода уходит, она возвращается. И знал, сколько обычно проходит времени. Минуты. Десять. Может, меньше.

— Тео, — сказал он.

— Чего?

— Беги.

— Куда?

Джеймс обернулся. Порт лежал вокруг него, длинный, плоский, низкий. Причалы, пакгаузы, краны, площадки с контейнерами. Дальше — город. Улица вверх от порта, к вокзалу. Вокзал на холме. Холм — высоко. Но до холма было два километра. Две тысячи метров вверх по улице, по которой сейчас шли люди, не к холму, а к воде, посмотреть.

А в двухстах шагах, у ворот порта, был вход в метро. Станция «Портовая». Глубокая, старая, построенная ещё тогда, когда метро строили как бомбоубежища. Сейчас в ней, в обеденный час, на платформах было человек двести. Утренняя смена шла домой, дневная шла на работу. Поезда приходили каждые четыре минуты.

Вода, когда вернётся, пойдёт туда. Он это знал так же ясно, как знал, куда пойдёт вода в шлюзовой камере, если открыть нижний клапан. Она пойдёт туда, где ниже. В вестибюль. В тоннели. На платформы.

И у тех, кто внизу, не будет даже минуты.

— Метро, — сказал Джеймс. — Тео, метро.

Тео посмотрел на него, потом на воду, потом на вход в метро у ворот. Потом сунул пакет с хлебом в карман и побежал.

Они бежали к метро, а все остальные шли к воде.

Джеймс помнил это лучше всего. Не волну, не воду в тоннелях, не темноту. Это. Как они бежали вдвоём через площадь у ворот порта, против потока, а люди шли им навстречу, смотрели на них удивлённо, отступали в сторону, пропуская, и шли дальше. К причалам. Смотреть на рыбу в иле.

Он кричал им. Он помнил, что кричал. Что именно, не помнил.

Табличка «Выход в город» висела над правой лестницей, криво, на короткой цепи. Они пробежали под ней вниз, через турникеты, не останавливаясь, по эскалатору, который ещё работал и вёз людей вниз, спокойных, с сумками, с наушниками в ушах. Тео кричал им, чтобы поднимались. Кто-то послушался. Кто-то нет.

На платформе было много людей. Поезд только что ушёл, и следующий ещё не пришёл, и люди стояли вдоль края, смотрели в телефоны, разговаривали. Джеймс стоял посреди платформы, и он не знал, что сказать двумстам людям, чтобы они поверили ему за десять секунд.

Потом пришёл звук.

Он шёл сверху, через своды, через землю, через бетон. Низкий, тяжёлый, огромный, ни на что не похожий. Не грохот и не гул. Платформа под ногами дрогнула. С потолка посыпалась пыль. Свет мигнул.

Люди подняли головы.

Потом свет погас, и пришла вода.

Он не видел, откуда она пришла. Он услышал её: рёв на лестницах, в вестибюле, в тоннелях, со всех сторон сразу. Потом она ударила его по ногам, холодная, тяжёлая, и сбила, и протащила по платформе, и он нашёл в темноте колонну и вцепился в неё. Кругом кричали. Вода стояла по пояс, по грудь, и всё прибывала, и в ней было всё — мусор, сумки, люди, тела.

У Тео на каске был фонарь. Круглый, в резиновом корпусе, с ремешком, обмотанным синей изолентой, потому что пряжка треснула ещё весной, а новую Тео так и не попросил. Они всегда носили каски в порту. Даже на обеде. Джеймс увидел этот фонарь в темноте, далеко, у другого конца платформы, — белое пятно над чёрной водой, которое металось из стороны в сторону.

Его собственный фонарь включился, когда он нащупал выключатель.

В луче была вода, по грудь, и в воде люди. Рядом. Женщина с ребёнком, которого она держала над головой. Мужчина в форме машиниста. Девушка, которая держалась за колонну так же, как он, и смотрела на него круглыми глазами. Старик. Кто-то ещё.

Ближе всех к нему были эти. Не те, к кому побежал Тео. Эти.

Он не выбирал. Он потом думал об этом много лет — выбирал или нет. Не выбирал. Он просто взял тех, кто был рядом, потому что они были рядом, и повёл их к лестнице, к правой, к той, что под табличкой, потому что правая лестница шла к выходу на холм, а левая — к порту. Вода стояла по грудь и прибывала. Он кричал, чтобы держались друг за друга. Женщина отдала ему ребёнка, и он посадил его себе на плечи. Ребёнок вцепился ему в волосы и не кричал.

— Тео! — кричал он через плечо. — Тео, сюда!

Белое пятно в конце платформы качнулось.

— Там люди! — Голос Тео еле доходил через рёв воды. — Там ещё люди! У тоннеля! Я сейчас!

— Тео!

— Иди! Я догоню!

Джеймс повёл своих наверх.

Лестница была залита. Вода шла по ней сверху вниз, потоком, и они поднимались против потока, цепляясь за поручни, падая, поднимаясь. Ребёнок на плечах держался. Наверху, в вестибюле, вода стояла по пояс и всё ещё шла, но слабее. Через выбитые двери был виден свет. Серый, дневной. Он вывел их на улицу. Улица была рекой. Вода текла по ней вниз, к порту, бурая, в пене, и несла машины, и деревья, и крыши каких-то павильонов. Он показал им наверх, к вокзалу, к холму, и они пошли, держась за стены, за столбы, друг за друга, по колено в текущей воде.

Женщина забрала ребёнка. Посмотрела на Джеймса, хотела что-то сказать, не сказала, пошла.

Он вернулся вниз.

На часах над входом было без двадцати два. В нагрудном кармане комбинезона размокала сложенная вчетверо бумажка.

Он помнил, как спускался. Вода в вестибюле поднялась ещё. На лестнице она стояла уже под потолком, и он нырял, и плыл по лестнице вниз в чёрной воде, светя себе фонарём на каске, и видел в луче ступени, поручни, чьи-то руки, чьё-то лицо, которое смотрело на него из воды открытыми глазами и не моргало. Он плыл мимо. Он вынырнул на платформе, под самым сводом, где оставался воздух, полметра, может, меньше. Его фонарь светил по чёрной воде, по колоннам, по своду, по тому концу платформы, где был Тео.

Там, где был Тео, не было свода.

Тоннель обрушился. Весь конец платформы, от последней колонны до входа в тоннель, был завален. Бетон, арматура, земля, камни. Вода шла через завал, сочилась, шумела. Над завалом не было воздуха.

Он плыл к завалу. Он помнил это. Он доплыл и положил руку на бетон, на острый край обломка, торчащий из воды, и держал её там, и шарил другой рукой по завалу, по камням, по арматуре, и искал. Белое пятно. Фонарь. Синюю изоленту. Что-нибудь.

Он ничего не нашёл.

Рука лежала на бетоне. Пальцы не разжимались. Он держал её там, пока вода не поднялась до свода и не кончился воздух. Потом его отодрало течением и вынесло к лестнице. Он не помнил как.

Рука лежала на рукояти манипулятора.

Джеймс посмотрел на неё. Пальцы сжимали рукоять так, что костяшки побелели. Он разжал их, по одному, медленно. Посмотрел на часы.

Без пятнадцати одиннадцать. Он стоял на этой станции под табличкой одиннадцать минут.

Он вытер лицо ладонью — лицо было мокрым, хотя в сфере сухо, — и включил винт.

Следующий тоннель шёл вниз.

Он понял это по эхолоту и по тому, как Бочка просела: тоннель уходил под реку, глубже, и вода здесь была холоднее и чернее. Ни отблеска сверху, ни следа света. Прожектор бил вперёд и упирался в стену темноты, в которой тонул без остатка. Угри здесь не водились. Здесь было слишком глубоко и слишком холодно даже для них.

Здесь водилось другое.

Сначала он принял это за отражение. Где-то впереди, у самого края луча, в темноте висела точка света. Маленькая, голубоватая, мягкая, она висела неподвижно и чуть пульсировала, разгораясь и угасая. Потом справа от неё зажглась вторая, потом третья, выше, потом сразу пять, россыпью, по всему своду тоннеля впереди.

Джеймс выключил прожектор.

Огоньки остались. Теперь, без луча, их было видно хорошо: голубые, зеленоватые, они висели в темноте, как звёзды, и медленно, тихо пульсировали, каждый в своём ритме. Красиво. Он смотрел на них и чувствовал, как его тянет к ним. Как тянет любой свет в темноте. Подойти ближе. Посмотреть.

Под одним огоньком, в отблеске от него, он разглядел пасть.

Огромная, полукругом, распахнутая, с рядами зубов, тонких и длинных, как иглы. Над пастью, на гибком отростке, висел огонёк. Сама рыба была чёрной, сливалась с темнотой, и он не видел ни её глаз, ни её тела. Только пасть. И огонёк, который висел перед пастью, как фонарь, который держат перед дверью.

Удильщики. Он слышал про них. Глубоководные. Раньше их почти никто не видел живыми. Теперь, говорили, они поднялись вслед за водой и жили в тоннелях, в шахтах, в подвалах — везде, где было темно, как на их прежней глубине.

Огоньки висели у стен тоннеля. Ни один не висел посередине. Они ждали у стен, у ниш, у кабельных лотков, там, куда должно было заплыть что-то, что идёт на свет.

Джеймс посмотрел на эхолот. Тоннель шёл прямо, ещё метров двести, без поворотов. Посередине было пусто.